1. АНАТОМИЯ ДРУЖБЫ

Скажи мне, где любви начало?

Ум, сердце ль жизнь ей даровало?

И чем питаться ей пристало?

У. Шекспир

Что же такое дружба с точки зрения психологии? Вследствие чего она возникает, чем поддерживается, какие психологические функции выполняет? Для ответа на эти вопросы необходимо разграничить объективные предпосылки и психологические механизмы дружбы.

Дружба, как мы видели, всегда означает близость и взаимное тяготение людей друг к другу (в современной социальной психологии такое тяготение называется атракцией). Каким бы спонтанным ни казалось это притяжение, оно имеет определенные объективные предпосылки. Психологическая близость в значительной мере производив от других, более простых, объективных форм общности – пространственно-территориальной близости, сходства возраста, пола, профессионального и образовательного уровня и особенно от совместной деятельности, предполагающей общие цели, определенное разделение обязанностей и т. д.

Уже простая территориальная близость, делающая частые межличностные контакты неизбежными, способствует зарождению взаимного интереса и симпатии. В патриархальной сельской среде дружеские отношения чаще всего были дополнением и углублением соседских. В городе, где место работы и место жительства обычно разобщены, свободное общение более избирательно. Роль соседства здесь заметно снижается. Люди, живущие в многоквартирных домах, часто даже не знают, как зовут их соседей по лестничной клетке. Советские социологи, изучавшие, чем заполнено внерабочее время жителей ряда крупных промышленных центров, обнаружили, что у половины из них друзья живут не по соседству, а в других районах. Только у пятой части из опрошенных ими знакомство с другом состоялось благодаря тому, что они жили на одной улице или в одном дворе^*).

Тем не менее соседство и сегодня играет большую роль в возникновении и поддержании дружеских отношений. Первичной ячейкой, где завязывается детская дружба, обычно бывает «свой двор», чуть позже– «своя улица». С возрастом (а также с получением образования) территориальные рамки выбора друзей заметно расширяются, но все-таки сохраняют свое значение.

Американский социолог К. Бродерик, опросив 7622 пары дружественных городских семей, обнаружил, что почти 30% из них – соседи, а 28% познакомились благодаря тому, что раньше были соседями^*). У 300 мужчин, которых французский социальный психолог Ж. Мезоннев спрашивал о причинах прекращения их прежних дружеских связей, на первом месте (45% всех ответов) оказалась перемена местожительства своего или друга^*).

Может быть, территориальная близость – только одно из внешних условий возникновения и сохранения дружбы? Нет. Французские социологи провели такой эксперимент. В одной военной школе-интернате 400 курсантов (мужчины от 21 до 35 лет) были поселены группами по 40 человек. Расселение проводилось строго по списку (в алфавитном порядке); ничего общего, кроме совместного проживания, у этих людей поначалу не было. Тем не менее, когда спустя несколько недель был произведен социометрический тест – курсантам предложили выбрать тех, кто им более симпатичен,– число взаимных выборов в пределах общей зоны местожительства составило 68%^*).

Впрочем, связь пространственной близости и атракции неоднозначна. Американский исследователь Т. Ньюком провел следующий эксперимент. Он расселял студентов-первокурсников Мичиганского университета по комнатам в разных сочетаниях, по принципу сходства или несходства установок, а затем изучал динамику их взаимоотношений. Оказалось, что на ранних стадиях знакомства атракция больше зависит от пространственной близости, чем от сходства установок, однако в дальнейшем положение меняется и сходство установок перевешивает влияние соседства^*).

Если даже простая пространственная и бытовая близость способствует зарождению дружественных чувств и некоторой групповой солидарности, то еще важнее совместная деятельность, связанная с определенным разделением функций, кооперацией и взаимопомощью.

Научная психология, как и обыденное сознание, различает деловые, функциональные отношения и личные, индивидуальные привязанности, а также групповые, коллективные отношения, обусловленное принадлежностью к одному и тому же коллективу товарищество и основанную на индивидуальном выборе и личной симпатии дружбу.

Деловые отношения, или, как называют их вслед за А. С. Макаренко некоторые советские ученые, отношения ответственной зависимости, подчинены достижению какой-то внеиндивидуальной цели – производственной, учебной и т. д. Они всегда специализированы, и личность участвует в них как исполнитель определенной социальной функции, роли. Принадлежность к данному коллективу и вытекающее из нее чувство солидарности с другими его членами (товарищество) не обязательно предполагает личную симпатию к каждому из них в отдельности, без чего немыслима дружба^*).

Однако различие дружбы и товарищества не следует абсолютизировать. Разграничение инструментальных и экспрессивных функций общения всегда относительно. Тесная кооперация и взаимопомощь в совместной деятельности легко и незаметно перерастают во взаимную симпатию. Коллектив сплачивается не только общей заинтересованностью его членов в результатах их совместной деятельности, но и чувством групповой солидарности, сопричастности к целому. Степень эмоциональной идентификации индивидов с группой – один из главных показателей сплоченности коллектива^*). Но идентификация с коллективом невозможна без взаимной поддержки и заботы об отдельных товарищах. «Чувство локтя» – важнейший общий компонент товарищества и дружбы. Поэтому товарищеские отношения не просто фон, а живая питательная среда для возникновения и развития индивидуализированной дружбы.

Недаром большую часть своих друзей люди приобретают именно в процессе совместной деятельности, в своих производственных или учебных коллективах, причем значение этого вида общности значительно перевешивает роль территориально-бытовых факторов. Например, свыше половины обследованных Л. А. Гордоном и Э. В. Клоповым таганрогских рабочих познакомились со своими интимными друзьями на работе; инженеры и техники две пятых своих друзей приобрели в годы совместной учебы и около трети – на работе^*).

Решающее значение совместной деятельности и коллективной принадлежности для возникновения дружбы доказывается и социально-психологическими экспериментами. Известен, например, эксперимент американского социального психолога М. Шерифа^*).

Группа мальчиков 11 – 12-летнего возраста, взятых из разных школ и ранее никогда не встречавшихся друг с другом, была вывезена в загородный лагерь. В течение трех дней подростки имели возможность совершенно свободно общаться друг с другом, у них складывались какие-то привязанности, возникали группировки, игровые компании и т. д. Досле того как между ребятами установились определенные личные взаимоотношения, был проведен социометрический тест, в ходе которого каждый назвал своих лучших друзей. Затем ребята были разделены на две команды таким образом, чтобы две трети лучших друзей каждого оказались в противоположной команде. Каждая команда получила собственное задание, общение между членами разных команд было сведено к минимуму, а сами команды поставлены в отношения соревнования и соперничества. Через несколько дней мальчиков снова просили назвать своих лучшей друзей, подчеркнув, что они могут выбирать не только из собственной команды, но и из другой. На сей раз выбор оказался совершенно другим. Членство в команде решительно перевесило первоначальные личные симпатии: число «лучших друзей» из собственной команды составило в одном случае 95%, в другом – 88%.

Эксперимент свидетельствует, что индивидуальное предпочтение полностью определяет выбор друзей там, где отсутствуют сложившиеся коллективы и группы. Но если индивид уже находится в составе какой-то группы, имеющей собственные цели, определенное распределение ролей и т. д., это накладывает отпечаток и на его личные предпочтения. Как правило, он выбирает друзей из числа тех людей, с которыми чаще общается в повседневной деятельности и с которыми его связывает чувство групповой солидарности.

Разумеется, реальная жизнь города сложнее экспериментальной ситуации. Каждый человек одновременно принадлежит не к одному, а к нескольким разным коллективам (производственным, общественно-политическим, семейно-бытовым), а также имеет целый ряд референтных групп, с которыми он сообразует свое поведение. Между тем количество близких друзей всегда ограниченно. Отсюда – проблема индивидуального выбора, с которого, собственно, и начинается психология дружбы, в отличие от психологии коллективной деятельности или психологии общения.

По каким же признакам человек выбирает друзей?

Межличностная атракция, тяготение людей друг к другу, которое часто перерастает в дружбу,– сложный психический феномен. Психологи чаще всего трактуют атракцию как социальную установку, специфическое ценностное отношение одного индивида к другому. Как всякая другая установка, атракция имеет три главных компонента: эмоционально-оценочный – характер и сила чувств, испытываемых индивидом к определенному объекту; когнитивный (познавательный) – представления индивида об этом объекте, лице; поведенческий – склонность индивида к сближению с данным лицом (или избеганию его) и характерные проявления этой склонности.

Такая схема облегчает анализ субъективных установочных компонентов дружбы. Но ведь дружба не только отношение одного индивида к другому, а также устойчивое взаимоотношение между индивидами. Отсюда разные направления ее психологического исследования: с одной стороны, это изучение атракции с точки зрения свойств ее объекта, вызывающих расположение, интерес, а с другой – выявление свойств субъекта, которые определяют его тяготение к данному объекту, и потребностей, которые он пытается удовлетворить с помощью последнего. Эти подходы являются встречными, взаимодополняющими. Существует и третий подход, в центре внимания которого находится сам процесс взаимодействия субъекта и объекта, его содержание, фазы развития и влияние на обоих участников, коль скоро объектом атракции является не вещь, а другое лицо. Последний подход самый сложный, и именно он преобладает в современной социальной психологии.

Еще Платон и Аристотель задавались вопросом, что делает одного человека привлекательным для другого и, в частности, ищет ли он в друге собственное подобие или, напротив, дополнение. Экспериментальные психологические исследования дружбы, начавшиеся в конце XIX – начале XX в., также долгое время концентрировались вокруг этой проблемы. С точки зрения житейского здравого смысла оба мнения одинаково правдоподобны. Понимание друга как «другого Я» обязательно предполагает принцип сходства: люди, расходящиеся между собой в существенных характеристиках, вряд ли могут быть особенно близки. Однако alter ego не просто второе, а именно другое Я; друзья призваны не дублировать, а взаимно обогащать один другого.

А коль скоро это так, прежде чем обсуждать вопрос о сходстве или несходстве друзей, нужно уточнить целый ряд вопросов.

Во-первых, класс подразумеваемых сходств. Идет ли речь об общности пола, возраста, социального положения, профессии, образования с других объективных, непсихологических признаков? Или об общности ценностных ориентации, взглядов, интересов? Или о сходстве характеров, темперамента, личностных черт и т. п.? Это ведь совершенно разные вещи.

Во-вторых, степень предполагаемого сходства. Имеется ли в виду полное совпадение качеств или какое-то более ограниченное сходство?

В-третьих, значение и смысл данного сходства для самой личности. Чем важнее данное качество для личности, тем выше требования, которые она, вероятно, предъявляет в этом отношении к своим друзьям. Человек, живущий напряженной эстетической жизнью, вряд ли сможет дружить с тем, кто не выносит искусства. А для того, кто видит в искусстве только развлечение, эстетические вкусы его друзей, пожалуй, несущественны.

В-четвертых, объем, широта диапазона сходств. Сходство друзей может ограничиваться одной какой-либо сферой, а может охватывать сразу несколько черт – и социальные характеристики, и ценностные ориентации, и личностные черты.

Кроме того, необходимо уточнить, идет ли речь об установках и о том, какими люди представляют самих себя и своих друзей, или об их реальных качествах.

Многочисленные социально-психологические исследования показывают, что в установках людей, в тех требованиях, которые они предъявляют к своим друзьям, ориентация на сходство (любовь к подобию, гомофилия) решительно преобладает над ориентацией на дополнение (любовь к различиям, гетерофилия). Подавляющее большинство людей предпочитает дружить с людьми своего возраста, пола, социального положения, образования и т. д. Почти столь же желательно совпадение или, по крайней мере, близость основных ценностных ориентации, интересов и черт характера.

Однако проявляется ли эта установка в реальном поведении? Действительно ли друзья больше похожи друг на друга, чем на окружающих, или им это только кажется? В том, что касается объективных характеристик (пол, возраст, социальное положение, образовательный уровень), однородность действительно преобладает. Люди в большинстве случаев дружат с представителями собственного «круга» – возрастного, социального, культурного. Несколько меньшая, но все-таки значительная степень сходства наблюдается также в социальных установках и ценностных ориентациях друзей. Хотя здесь нет полного совпадения, друзья, как правило, придерживаются более или менее общих взглядов по наиболее важным для них вопросам. Это происходит не только потому, что люди с самого начала выбирают себе в друзья единомышленников, но и потому, что они сознательно и бессознательно приспосабливаются друг к Другу.

Сложнее обстоит дело с индивидуально-личностными, психологическими чертами. Эти качества очень разнородны и не всегда поддаются строгому объективному измерению.

В самом крупном по охвату американском исследовании «личностного профиля» дружбы сопоставлялись сходства и различия дружеских пар 1800 американских старшеклассников. Сначала их просили назвать своего лучшего друга, а затем рассказать о своих домашних условиях, отношениях с родителями, учебных интересах, способах проведения досуга, социальных установках и психологических состояниях. Сравнение ответов друзей показало, что они очень похожи друг на друга по своим социально-демографическим свойствам (социальное происхождение, пол, раса и возраст). Значительное сходство наблюдается также в некоторых аспектах поведения, особенно если оно отклоняется от социальной нормы и нарушает какие-то запреты (например, курение), в учебных интересах и степени участия в групповой жизни сверстников. Что же касается психологических факторов (оценка своих личных качеств и отношений с родителями), то здесь сходство между друзьями значительно меньше^*).

Следует учитывать, что складывающиеся у нас представления о степени нашего сходства или различия с другими людьми далеко не всегда достоверны. Те, кого мы предпочитаем, кажутся нам, как правило, более похожими на нас самих, чем те, кого мы отвергаем. Социометрические исследования показывают, что при попытке предсказать, кто из знакомых или товарищей окажет им предпочтение, а кто отвергнет их, люди обычно (около 70% испытуемых) бессознательно предполагают взаимность выбора. Оказывая предпочтение другому лицу, выбирая его в качестве партнера по игре, спутника по путешествию и т. д., мы невольно ожидаем, что он в свою очередь выберет нас. От антипатичного человека, напротив, мы ждем неприятия, отвержения.

Сравнительное изучение реальных и воображаемых друзьями сходства и различий между ними помогает выявить некоторые скрытые, не осознаваемые людьми психологические функции дружбы. Однако в таких исследованиях дружба обычно выглядит субъектно-объектным отношением, в котором один партнер удовлетворяет потребности другого, оставаясь сам относительно пассивным. Иначе говоря, это межличностное отношение рассматривается с точки зрения одного из участников, высвечивая ролевую и установочную асимметричность дружеских отношений.

Уже античные философы понимали специфику переживаний и поведения «любящего» и «любимого». Сильные эмоциональные привязанности очень часто отличаются эгоцентричностью. Подавляющее большинство людей, характеризуя свое понимание дружбы, перечисляет, чего они ожидают от друга. Лишь немногие говорят о том, что они сами делают или готовы сделать для другого.

Но в каких бы терминах ни описывали люди свои взаимоотношения, человеческое общение по самой сути своей является субъектно-субъектным. Как справедливо подчеркивает М. С. Каган, «общение есть не просто действие, но именно взаимодействие... Это значит, что общение есть практическая активность субъекта, направленная на других субъектов и не превращающая их в объекты, а, напротив, ориентирующаяся на них именно как на субъектов»^*). Иными словами, общение – это именно взаимодействие субъектов, вступающих в него как партнеры^*).

В дружбе момент субъектности, коммуникативного взаимодействия Я и Ты, проявляется особенно резко, поднимаясь до нравственного принципа, который запрещает видеть в другом вещь, средство достижения собственных целей. И психологически дружба не просто взаимодействие «готовых» индивидов, а творческое взаимопересечение Я и Ты, в ходе которого они сливаются в некоторое Мы, приобретая свойства, каких не имел каждый из них в отдельности.

Однако изучение дружбы как процесса сопряжено с большими методологическими трудностями. Одни исследователи выдвигают на первый план его поведенческие, другие – познавательные, третьи – эмоциональные, четвертые – личностные компоненты. По сути дела, каждое из основных современных направлений в зарубежной социальной психологии имеет свою собственную парадигму атракции^*).

Необихевиористы описывают дружбу главным образом в поведенческих терминах. Основой всякого парного взаимодействия они считают обмен, в котором оба партнера получают какие-то вознаграждения и поощрения. Необходимым условием и предпосылкой дружбы является, согласно этой точке зрения, то, что партнеры получают друг от друга и от самого процесса взаимодействия максимум положительного подкрепления (поощрения) и минимум отрицательного подкрепления (издержки). Эксперименты, поставленные в соответствие с этой теоретической ориентацией, стараются взвесить прежде всего объективные следствия, «исходы» процесса дружеского взаимодействия: получают ли его участники «вознаграждение», «удовольствие», «снижение напряжения» и т. п.

Когнитивистская ориентация, в отличие от бихевиористской, больше интересуется взаимодействием психических структур, определяя характер взаимоотношений друзей на основе динамики их социальных установок, ценностных ориентации и т. п. Бихевиористы изучают прежде всего доступное внешнему наблюдению, «открытое» поведение, причем предполагается, что поведенческие процессы доминируют над процессами познания. Когнитивисты изучают преимущественно психические образования – знаки, значения, благодаря которым осуществляется понимание и т. д., хотя предполагается, что они могут быть выведены из поведения. Бихевиоризм склонен к «молекулярному» анализу – к изучению отдельных компонентов общения (чувства, симпатии), а когнитивизм – к изучению процесса в целом.

Когнитивная психология уделяет особое внимание тому, какие черты и свойства личности облегчают ей восприятие и адекватную оценку других людей. В начале 60-х годов американский психолог Г. Олпорт свел эти качества к следующему списку:

1. Жизненный опыт, общая зрелость. Взрослый человек может понять подростка, обратное же невозможно.

2. Сходство между оценивающим и оцениваемым субъектами.

3. Интеллект. Люди с более высоким умственным развитием способны лучше понять и оценить партнера, чем менее развитые.

4. Сложность собственных мыслительных процессов облегчает понимание чужого опыта.

5. Знание самого себя, что в какой-то степени предохраняет против стереотипных и формальных суждений о других.

6. Социальная приспособленность и эмоциональная устойчивость. Люди тревожные, с неустойчивой психикой склонны проецировать на других свои собственные качества.

7. Созерцательность характера позволяет воспринимать других дружественно, но «со стороны», более или менее беспристрастно.

8. Эстетическая ориентация, в отличие от практически-действенной, побуждающей человека стремиться не столько к пониманию другого, сколько к воздействию на него.

9. Интрацептивность, то есть впечатлительность и повышенная чувствительность к внутреннему миру, своему собственному и чужому. Поскольку это качество развито у женщин больше, чем у мужчин, некоторые считают, что женщины интуитивно точнее воспринимают и оценивают людей, чем мужчины^*).

Однако позднейшие исследования в этой области (в том числе осуществленные в нашей стране А. А. Бодалевым и другими) внесли существенные поправки в данную схему. Выяснилось, например, что интрацептивность и эстетическая ориентация нередко находятся в противоречии с интеллектуальными показателями Ленинградский психолог В. С. Магун провел следующий эксперимент: предложил группе студентов оценить в терминах «больше», «меньше» или «одинаково», насколько им самим и их однокурсникам свойственны такие черты, как интеллект и экстрапунитивность (склонность обвинять в своих трудностях и неудачах других, в отличие от интраиунитивности – самообвинительности), и затем сравнил высказанные суждения с объективными тестовыми показателями испытуемых. Результат оказался парадоксальным: студенты с меньшей интеллектуальной продуктивностью оценивают себя и других более адекватно, чем те, у кого уровень интеллекта выше^*).

Может быть, это объясняется разной направленностью интересов, тем, что люди, более внимательные к своим и чужим переживаниям, меньше включены в предметную деятельность, и это снижает их интеллектуальные показатели? Или познание человека в большей мере зависит от эмоциональных свойств личности, нежели от формальных качеств интеллекта? Как бы то ни было, современная психология, не рискуя делать смелые обобщения, подобные олпортавским, не дает пока однозначного ответа на эти вопросы.

Кроме того, умение разбираться в людях, основанное на отчужденно-исследовательском к ним отношении, пожалуй, нужнее судье или психиатру, чем другу. Объективности мы ждем от посторонних, с которыми нас связывают преимущественно деловые отношения. Для дружбы этого мало. Тут нужно сочувствующее понимание и готовность принять другого целиком, даже с его недостатками.

Существенное место в когнитивных исследованиях дружбы занимает проблема атрибуции (приписывания), то есть интерес не столько к тому, соответствуют или не совпадают реальные качества друзей, сколько к тому, как сами друзья представляют себе эти качества, что они приписывают друг другу. Изучение этого психологического механизма дружбы, конечно, важно. Ведь замечено, что о друзьях люди склонны думать только хорошее, о врагах – только плохое.

Психоаналитическая ориентация ставит во главу угла изучение эмоциональных факторов дружбы, прежде всего внутриличностной динамики эмоциональных потребностей и способов их удовлетворения. По мнению сторонников этого направления, определенный баланс потребностей формируется в раннем детстве, предопределяя характер коммуникативного поведения и привязанностей взрослого человека. В этом ракурсе рассмотрения центральной проблемой психологии дружбы является эмоциональная совместимость партнеров, часто трактуемая как их взаимодополнителыюсть.

Если бихевиористская школа связывает тяготение людей друг к другу с поведенческим взаимодействием, когнитивистская – с познавательными процессами, а психоаналитическая – с эмоциями, то интеракциоиизм выделяет символические аспекты обучения и его связь с развитием самосознания. Поскольку личность осознает и формирует себя только в общении с другими людьми, через принятие роли другого, интеракционисты видят главную цель науки в расшифровке психологических механизмов и содержания этого процесса. Межличностная атракция отличается от формальных и деловых взаимоотношений тем, что в ней присутствует Я, желающее личных взаимно активных отношений с другим, основанных на положительной привязанности. Интеракционисты и пытаются найти ответ на вопрос, почему данное Я (ego) привязывается именно к этому «другому» (alter).

На языке интеракционизма основу межличностного взаимодействия составляет принятие роли другого. Оно предполагает, с одной стороны, способность поставить себя на место другого человека, понять и принять его установки или точку зрения, а с другой – увидеть самого себя со стороны, глазами другого, сделать себя объектом исследования (рефлексивное принятие роли). Однако из-за социологической ориентированности интеракционизма акцент часто делается не столько на личностных свойствах «другого», сколько на особенностях его социальной позиции. Далеко не одно и то же, поставить ли себя на место Иванова как личности (это предполагает знание его индивидуальных свойств) или как лица, занимающего определенную общественную позицию (это предполагает знание требований, обычно предъявляемых к лицам в аналогичной ситуации). Обсуждение теоретических тонкостей каждой из названных выше ориентации, а также научной убедительности выводов, к которым пришли их представители, не входит в задачу данной книги, рассчитанной не столько на специалистов, сколько на широкого читателя. Подчеркнем только, что, хотя по своим исходным посылкам эти подходы различны, а кое в чем даже противоположны, вместе с тем они взаимодополнительны, ибо каждый из них имеет определенное рациональное зерно. В самом деле, любой отдельно взятый акт межличностного взаимодействия и весь этот процесс в целом можно рассматривать и как поведенческий процесс сближения и соотнесения двух готовых, независимых друг от друга субъектов, и как познание одного субъекта другим, и как удовлетворение какой-то внутренней эмоциональной потребности субъекта, и как процесс символического взаимодействия, в ходе которого индивиды не просто обмениваются информацией, а усваивают точки зрения и жизненные перспективы друг друга, расширяя тем самым границы собственных Я.

При этом более сложная теоретическая модель потенциально включает в себя элементарные как свои аспекты или частные случаи. Так, модель общения как взаимодействия самосознательных Я и Ты включает процессы их взаимного познания (поскольку самосознание предполагает самопознание, а усвоение роли и жизненной перспективы другого невозможно без уяснения его роли и позиции) и удовлетворения эмоциональных потребностей (поскольку «образ Я» охватывает и эмоционально-оценочные компоненты). Когнитивистская модель, в свою очередь, предполагает наличие элементарных процессов обмена и подкрепления, описываемых бихевиористской схемой, и т. д.

Однако даже самые сложные теоретические модели и методы анализа не исчерпывают всех аспектов дружбы.

Люди недаром говорят о степенях дружбы, различая настоящую дружбу и дружеские отношения низшего порядка. Дружеским отношением называется либо положительная установка, интерес, расположение к кому-либо, которая возможна даже без прямого взаимодействия с данным лицом, либо положительный, но ни к чему не обязывающий и ограниченный какой-то определенной сферой деятельности поведенческий контакт. Дружба же включает в себя оба эти момента. Но предполагаемая дружбой симпатия значительно интенсивнее и глубже, а межличностное взаимодействие – теснее, шире и устойчивее. Близкие друзья настолько полно идентифицируются друг с другом, что порой воспринимают себя как единое целое. Кроме того, у них возникают определенвые моральные обязанности по отношению друг к другу. Выразить это целое количественно, с помощью таких простых индикаторов, как частота встреч или степень субъективного расположения, невозможно.

Настоящая дружба всегда считалась и считается дефицитной не по причине оскудения человеческих чувств, а потому, что понятию дружбы присуща идея исключительности, экстраординарности, превышения каких-то общих норм и правил. Этот принцип содержится уже в самом социальном каноне дружбы.

Даже древняя институционализированная дружба, составлявшая элемент упорядоченной социальной структуры и сама жестко регламентированная, предполагала исключение из общих правил. Друзьям дозволялось, больше того – от них требовалось нечто такое, что было запрещено другим. Родовые фетиши неприкосновенны, но ради друга юноша-квома должен их похитить.

Нравственные нормы дружбы таковы, что выделяют ее из всех других отношений. Такая исключительность имеет глубокие филогенетические корни. Известно, что каждое животное имеет свое «личное пространство», вторжение в которое, например попытка прикосновения, воспринимается как агрессия, вызывая инстинктивный отпор. Однако для некоторых особей делается исключение, непосредственный телесный контакт с ними (например, взаимное «обыскивание» у обезьян) воспринимается как ласка и проявление близости. У людей знаками интимности служат похлопывание по плечу, прикосновения, шлепки и т. п. Иными словами, интимность проявляется как добровольное, по взаимному согласию нарушение телесных границ и общепринятых норм этикета.

То же и в сфере вербальной коммуникации. В общении между друзьями грубоватая шутка, оскорбительная для постороннего, служит демонстрацией близости. В этнографии есть даже специальный термин «шуточные отношения», обозначающий право группы людей на вольные шутки, фамильярность друг с другом, что служит социальным знаком каких-то особых отношений.

Содержание дружеской коммуникации так же исключительно, как ее способы. Идеальная дружба – это глубочайшая искренность, полное взаимное доверие, безоглядное раскрытие своего интимного Я. Дружеская коммуникация, по образному определению немецкого философа-экзистенционалиста К. Ясперса,– это «битва за безграничную искренность», в ходе которой личность открывается другому и одновременно самой себе. Для посторонних же это отношение должно быть закрыто.

Как писал М. М. Пришвин, «гигиена любви состоит в том, чтобы не смотреть на друга никогда со стороны и никогда не судить о нем вместе с кем-то другим»^*). Это – прямая противоположность принципу объективного познания, предполагающего отстранение и анализ.

Каковы психологические основы данного императива и вообще исключительности друга и дружбы? Субъективная реальность человеческого Я не может быть полностью объективирована в предметной деятельности. Она обязательно предполагает общение с каким-то реальным или воображаемым Ты. Чем сложнее и многограннее личность, тем сильнее ее потребность в такой встрече и тем специфичнее средства этой коммуникации. Человек в самом деле не может ни осмыслить, ни даже прочувствовать свою внутреннюю жизнь иначе как через других, близких ему людей, общение с которыми или страх утраты которых открывает ему смысл и ценность собственного бытия. Ни мое рождение, ни моя смерть не являются событиями моей жизни и не переживаются как таковые. «Помыслить мир после моей смерти я могу, конечно, но пережить его эмоционально окрашенным фактом моей смерти, моего небытия уже я не могу изнутри себя самого, я должен для этого вжиться в другого или других, для которых моя смерть, мое отсутствие будет событием их жизни... Ценности бытия качественно определенной личности присущи только другому. Только с ним возможна для меня радость свидания, пребывания с ним, печаль разлуки, скорбь утраты, во времени я могу с ним встретиться и во времени же расстаться, только он может быть и не быть для меня»^*).

Психологи давно уже заметили, что в своей повседневной жизни люди применяют своеобразный «двойной стандарт». Поведение чужих, посторонних («они») обычно объясняется «объективно» – логикой внешних обстоятельств, социальными факторами (роль, общественное положение), общими законами психологии или качествами характера этих людей. Напротив, говоря о самих себе или о своих близких, мы

чаще апеллируем к внутренним, субъективным состояниям и мотивам, логика которых может быть понята только «изнутри». Выражение «Поймите меня» по сути своей означает: «Станьте на мою точку зрения, посмотрите на вещи моими глазами».

Проблема соотношения объективирующего объяснения и субъективирующего понимания занимает важное место в философии и науках о человеке^*). «Объясняя» человека, обычно сводят его индивидуальность к каким-то физиологическим или социальным предпосылкам или подводят его под некоторую общую норму. «Понимание», напротив, признает внутренний мир автономной реальностью, выводя из него поступки и свойства личности.

Несколько огрубляя вопрос, можно сказать, что прообразом объяснения служит отношение «Я – вещь» или «Я – другой», в котором другой человек берется не в качестве лица, а в качестве объекта, тогда как прообразом понимания является отношение «Я – Ты», участники которого ведут между собой диалог. Понимание другого здесь совпадает с самопознанием и предполагает симпатию.

Живая, переживаемая реальность внутреннего мира личности, раскрывающаяся в общении с другим лицом, не может быть адекватно выражена в понятиях. Смысл всегда богаче своей материализации в словах. Недаром говорится, что «мысль изреченная есть ложь». Чем интимнее отношение, тем больше в нем значит эмоциональный контакт.

В любом развитом языке имеется ряд понятий, обозначающих различные оттенки душевной близости, общности, совместности переживаний и чувств: сопереживание, сочувствие, сострадание. Все они описывают процесс, когда один человек не просто «расшифровывает» эмоциональное состояние другого, но как бы сам настраивается на чужую волну, растворяется в другом и воспроизводит его переживания в себе. В этом процессе очень много нюансов и оттенков. Так, немецкий философ М. Шелер в книге «Сущность и формы симпатии» различал: «совместное чувствование», обусловленное общностью переживаний; эмоциональное заражение (например, в возбужденной толпе); идиопатическую идентификацию, то есть уподобление другого себе, психологическое растворение его в собственном Я; гетеропатическую идентификацию, то есть саморастворение своего Я в другом, стремление жить отраженной жизнью другого; взаимное слияние, когда границы между двумя Я стираются и люди чувствуют себя в буквальном смысле слова единым существом (например, в момент любовного экстаза). Собственно симпатия, по Шелеру, состояние эмоциональной близости к другому при сохранении чувства психологической дистанции: симпатизируя другому, человек вместе с тем сознает различие своей и его индивидуальности.

Объективно в эксперименте расчленить столь тонкие нюансы эмоциональных переживаний невозможно. Однако психологи интенсивно изучают явление эмпатии (вчувствования). Первоначально термин «эмпатия» обозначал момент эстетического восприятия, когда субъект настолько поглощен созерцанием прекрасного, что как бы сливается с произведением искусства, теряя ощущение своей отдельности. После того как это явление стало предметом специальных исследований, термин получил многозначное толкование. Одни авторы называют эмпатией непосредственный эмоциональный отклик индивида на переживания или экспрессивные знаки другого лица, возникающий независимо и до осознания источника и смысла таких переживаний. Например, вид плачущего человека обычно вызывает непроизвольное сочувствие или, во всяком случае, эмоциональный дискомфорт, даже если мы ничего не знаем о причине слез. Другие психологи сближают эмпатию с «пониманием» или трактуют ее как эмоциональный аспект последнего^*).

Дело, конечно, не в определениях, а в том, что психология вплотную подошла к изучению самых тонких и сложных процессов межличностного общения, которые раньше были исключительным достоянием искусства. При этом общий пафос существующих подходов состоит в том, что личность и ее отношения невозможно сводить к элементарным психическим процессам; они имеют свой субъективный, личностный смысл, для постижения которого необходимо знать ту систему понятий, в которой сами индивиды выражают и структурируют свой жизненный мир^*).

Применяя этот принцип непосредственно к изучению дружбы, английский психолог С. Дак^*) подчеркивает, что друзья друг для друга не просто «стимулы», а взаимодействующие лица, отношения которых можно понять только в развитии и с учетом того смысла, который они сами вкладывают в свою дружбу. Это значит, что вместо искусственных лабораторных экспериментов, проверяющих отношение испытуемых к фиктивному лицу, наделенному совокупностью условных качеств, нужно изучать развитие реальных дружеских взаимоотношений. И сопоставлять нужно не случайные, вырванные из контекста качества, имеющие для разных индивидов неодинаковое значение, а наиболее важные «личностные конструкты», в которых люди описывают свои взаимоотношения: ролевые характеристики (мужчина – женщина, старший – сверстник), индивидуально-психологические черты (общительный – застенчивый, отзывчивый – эгоистичный), коммуникативные свойства и т. д. Изучение таких «личностных конструктов» позволяет очертить контуры того «семантического пространства», в котором расположены главные жизненные ценности и производные от них частные установки друзей.

Применение этого метода позволило по-новому представить старую проблему связи между свойствами личности и выбором друзей. 40 английских студентов-первокурсников (20 мужчин и 20 женщин), которые раньше не были знакомы друг с другом, трижды заполняли социометрическую матрицу (выбор друзей) и одновременно три личностных теста, причем данные социометрического выбора каждый раз сопоставлялись с результатами тестирования. В первой серии опыта (через месяц после поступления в вуз) никакой зависимости между выбором друзей и сходством их тестовых показателей с показателями самих испытуемых не обнаружилось. Во второй серии (через три месяца после поступления) выявилось сходство ценностных ориентации друзей: студенты выбирают тех, чьи ценностные ориентации близки к их собственным. На третьей фазе опыта (через 8 месяцев) значение таких сходств уменьшилось, зато выявилось сходство более глубоких «личностных конструктов».

Таким образом, выяснилось, что традиционный вопрос о том, является ли сходство друзей предпосылкой дружбы или результатом взаимной адаптации, упрощенно трактует проблему. На разных стадиях знакомства люди располагают неодинаковым объемом информации друг о друге. И разница эта не только количественная, но и качественная. Психологические фильтры, через которые «просеиваются» кандидаты в друзья, также многоуровневы: в начале знакомства при выборе друзей имеют значение сравнительно поверхностные их свойства, тогда как в дальнейшем перевес оказывается на стороне менее явных, но более глубоких личностных качеств. Иначе говоря, на ранних стадиях развития дружеских отношений индивид озабочен тем, как он выглядит в сравнении с другим, и спрашивает себя, хотел ли бы он походить на этого другого. Позже встает вопрос о характере отмеченного сходства и его достаточности для поддержания длительных дружеских отношений.

Психологическое исследование дружбы прошло большой и долгий путь. Оно начинало с умозрительных общих построений, наивного повторения житейских суждений о дружбе и не менее наивных попыток однозначного объяснения дружбы свойствами среды или характера. Сегодня изучение дружбы является комплексным, многосторонним, в него вовлечены практически все разделы экспериментальной психологии. Психофизиология занимается расшифровкой эмоциональных механизмов эмпатии и позволяет сравнивать словесные самоотчеты с такими объективными показателями, как кожно-гальваническая реакция и движение глаз. Психология познавательных процессов раскрывает когнитивные предпосылки атракции, то, по каким признакам люди определяют природу своих собственных и чужих переживаний, как формируются и какую роль играют идеальные, воображаемые образы друзей и любимых и т. п. Социальная психология анализирует закономерности межличностного взаимодействия, знакомства, выбора друзей, их взаимной адаптации, социальной и психологической совместимости, а также процессы развития дружеских отношений.

Разумеется, все эти весьма специальные исследования не претендуют на то, чтобы вывести исчерпывающую «формулу» дружбы. Тому, кто мечтает о таких формулах, следует вспомнить добрый совет, который когда-то дала Ж. Ж. Руссо венецианская куртизанка: «...оставь женщин и займись математикой»^*).

И дело не только в том, что экспериментальная психология дружбы делает лишь первые шаги. Эмпирическая наука имеет дело с «данностями», которые могут быть взвешены, измерены, разложены на элементы. Мир человеческих чувств и отношений плохо поддается таким операциям. Как писал, анализируя творческий метод Ф. М. Достоевского, М. М. Бахтин, «человек никогда не совпадает с самим собой. К нему нельзя применить формулу тождества: А есть А. По художественной мысли Достоевского, подлинная жизнь личности совершается как бы в точке этого несовпадения человека с самим собою, в точке выхода его за пределы всего, что он есть как вещное бытие, которое можно подсмотреть, определить и предсказать помимо его воли, «заочно». Подлинная жизнь личности доступна только диалогическому проникновению в нее, которому она сама ответно и свободно раскрывает себя»^*). Дружба и есть такой диалог, столь же неповторимый а единственный, как участвующие в нем лица. «Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков,– сказал Лис.– И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете...»^*)

Утверждение единственности, несравненности друга равносильно признанию его абсолютной ценности. И в этом одновременно – нравственный императив и психологическая сущность дружбы. «В любви, как в фокусе, проявляется факт невозможности существования человека как изолированного Я, т. е. вне отношения к другим людям»^*).

Мы говорили выше о соотношении различных – социальных и психологических – функций дружбы. Но нельзя забывать о том, что в дружеском общении индивид «не просто удовлетворяет свою потребность в дружбе, помощи и т. д., а развивает свою способность утверждать в другом человека, исходить из другого, а тем самым развивает и удовлетворяет свою самую высшую потребность – в человечности»^*).

Экспериментальная психология начинает с того, что разграничивает идеал дружбы и реальные дружеские чувства и отношения. Это позволяет ей конкретно изучать эмоциональные, когнитивные, коммуникативные и иные свойства дружбы. Но дружба всегда покоится или, во всяком случае, молчаливо предполагает определенные нравственные принципы – верность, взаимность, постоянство, честность и т. д. Недаром люди издавна говорят об облагораживающей, возвышающей силе дружбы. Ценностный принцип дружбы «Стань тем, что ты есть!» означает не только право на безусловное самораскрытие и безоговорочное принятие другого, но и призыв к раскрытию глубинных, сущностных сил личности, которые могли бы быть погребены под толщей «вещественных» обстоятельств и даже неизвестны ей самой.