РЕВОЛЮЦИЯ И ИМПЕРИЯ: ОПЫТ И ВОЗДЕЙСТВИЕ, 1789-1815 7

Существовало, однако, другое важное экономическое различие. Обе страны уже воспользовались плодами того, что было неточно названо «торговыми революциями» (связанными с производством сахара и основанными на рабском труде), увеличившими богатство обеих держав, однако Франция, в отличие от Британии, не прошла через «аграрную революцию» (термин также неточный, однако удобный для обозначения значительных улучшений в сельском хозяйстве — главной отрасли экономики в обеих странах).

Оценивая и превознося свои собственные достижения в промышленности и сельском хозяйстве, британцы и до, и после Французской революции предпочитали слову «революция» старое слово «улучшение», модное в XVIII в. по обе стороны Атлантики. Термин «революция» стал употребительным в Британии только в восьмидесятых годах XIX в., непосредственно перед празднованием столетия Французской революции (памятником которому стала Эйфелева башня)³. Тогда стала очевидна необратимость промышленных перемен. Невозможно было вернуться из индустриального общества в доиндустриальное, как невозможно управлять движением звезд. Действительно проще было предпринять политическую реставрацию после революции, чем перевести назад экономические часы.

К 1889 г. Французская революция и британская промышленная революция, различные по своим причинам, казались некоторым мыслителям тесно связанными друг с другом по своим последствиям. Фабрики и баррикады были частью одних декораций. Представителей нового промышленного «пролетариата» (е действительности отнюдь не монолитной массы рабочих, разделенных как религией, так и родом деятельности) считали носителями продолжавшейся революции. Согласно взглядам социалистов, например родившегося в Германии Карла Маркса, за буржуазной революцией против феодализма, произошедшей во Франции в 1789 г., последуют по мере развития индустриализации пролетарские революции, которые уничтожат капитализм и (в итоге) приведут к созданию «бесклассового общества». Подобные трактовки, оказавшие большее влияние во Франции на общественную мысль, чем в Британии, были оспорены в конце XX в. не в свете только исторического опыта, особенно опыта подъема и падения основан- 8

ГЛАВА 1

ного на марксистской теории Советского Союза, но также в результате более глубокого изучения природы обеих революций. Тем не менее и там, и там наблюдается немало сходных черт.

Первой такой чертой был универсализм, являвшейся частью риторики обеих революций. Весь мир призывали признать права человека — Декларация прав человека и гражданина, принятая летом 1 789 г., была декларацией прав человека, а не просто хартией для одних лишь французов. Не только Франция порывала с прошлым, сделать это призывали весь мир. Том Пэйн, самый успешный и хорошо продаваемый критик Бёрка, получил французское гражданство и представлял в Национальном собрании город Кале.

Двигатель Ватта! Могущество твое неоспоримо. Сравниться ли с тобою власть тирана? Уничтожает он, ты ж создаешь, спасаешь, Триумф твой жив, как плод или цветок.

Не все, однако, находили силу пара столь благотворной. Сочинялись и альтернативные универсалистские стихи, в которых в качестве тиранов фигурировали пар и машины. Пару, этому безжалостному королю, прислуживали «жрецы», «превращавшие кровь в золото».

Второй сходной чертой было ощущение «незавершенности» обеих революций. Если говорить о промышленной революции, то было очевидно, что технологии, созданные англичанами в последние десятилетия XVIII в., вряд ли навеки останутся «современными». Ручное производство станет стандартизированным, пар уступит место электричеству. Прометей был освобожден⁴. Казалось также маловероятным, чтобы другие страны, обладавшие намного большими природными ресурсами по сравнению с Британией, Америка и Германия например, позволили Британии сохранить свое промышленное первенство, основанное на приоритете изобретения. «Незавершенный» элемент Французской революции более сложен. Были французы, которые хотели бы «завершить» революцию на одном определенном этапе: например, в 1789 г., до падения старой парижской тюрьмы Бастилии, ставшего великим символическим событием; или в 1791 г., когда была выполнена первоначальная революционная программа, включавшая ниспровержение «феодализма»; или в 1795 г.,

РЕВОЛЮЦИЯ И ИМПЕРИЯ: ОПЫТ И ВОЗДЕЙСТВИЕ, 1789-1815 9

после прекращения террора, в ходе которого одни революционеры боролись с другими; или в 1799 г., накануне передачи всей власти Наполеону. Однако были и другие, желавшие, чтобы революция продолжалась, пусть даже становясь «перманентной революцией». Для французского революционера середины XIX века Пьера-Жозефа Прудона, автора фразы «собственность — это кража», существовала «только одна революция, та самая, вечная». Ее целью было достижение не только политической свободы, но и экономического равенства.

Другой автор, немецкий философ истории Георг Вильгельм Фридрих Гегель, чьи теории повлияли на Маркса в не меньшей степени, чем теории британских политэкономов, был глубоко впечатлен Французской революцией как проявлением человеческого духа. «Всемирная история», начинал он свои лекции в Берлинском университете в двадцатых годах XIX в., «есть прогресс в сознании свободы». Французская революция была для него триумфом правых сил. «С тех пор, как солнце находится на небе и планеты обращаются вокруг него — говорил он, используя астрономическую аналогию — не было видано, чтобы человек стал на голову, то есть опирался на свои мысли и строил действительность соответственно им»*. Кульминацией такой философии стала вера в историческую необходимость. Маркс в итоге также признавал необходимость; при этом в своем постгегелевском анализе он заменил идеализм материализмом, вписывая в историю человечества как промышленную, так и Французскую революцию.

Подобные взгляды не остались без критики. Ни взгляды французских революционеров, ни философские системы Гегеля или Маркса никогда не пользовались единодушной поддержкой. Но оба мыслителя — под влиянием стихии революции и ее последствий — сделали историю ключевой дисциплиной, в случае Маркса — призывом к политическому действию снизу. Когда показалось, что с распадом Советского Союза в 1991 г. их влияние подходит к концу, некоторые наблюдатели сочли, что к концу подходит сама история.