Руотгер ЖИЗНЬ св. БРУНО,

АРХИЕПИСКОПА КЁЛЬНСКОГО .

928-965 гг. (в 966 г.)

Предисловие автора биографии

Милостью Христа блаженному и в полном блеске премудрости светлейшему архиепископу Фолькмару^[254], своему господину, последний из его слуг, Руотгер, желает славы вековечной! Вы, достопочтенный и

святейший господин, возложили на меня тяжкое, но сладкое бремя, а именно: написать, как сумею, жизнь великодушного и вызывающего удивление архиепископа Бруно.

РУОТГЕР (RUOTGERUS, или ROTGHERUS). Он был монахом бенедиктинского ордена в кёльнском монастыре св. Панталеона, жил в одно время с Бруно и писал биографию этого архиепископа год спустя после его смерти, в 966 г Этот труд служит весьма важным дополнением хроник Лиутпранда, Видукинда и Титмара по роли, которую играл в эпоху Оттона Великого его брат Бруно. Он служил ему нравственной опорой в то смутное время, когда одной материальной силы было недостаточно для общественной реформы, и наш биограф, несмотря на всю риторическую форму своих выражений, достаточно указывает на заслуги, которые оказал Бруно веку Оттона Великого. Издания: Pertz. Monum. Germ., IV, 257-275. Переводы: нем. Jasmund (Berl. 1851) в Geschichtschr. d. d. Vorzeit. Lief. 14. Исследования: Pieler. Erzbischof Bruno I von Koln. Arnsberg. 1851.

другой был в состоянии справиться с таким огромным материалом; если бы кто захотел на деле исполнить подобное предприятие во всем объеме и сообразно с истиной, то ему пришлось бы написать целые книги о каждом отдельном годе. Я думаю, что нужно было бы заняться многим и во многих местах, чтобы передать грядущим поколениям воспоминания о его деятельности или устно, или письменно, ибо его влияние не ограничивалось одной какой-нибудь провинцией или одним каким-нибудь государством: куда бы он ни являлся, везде его кротость, труд и ревность направлялись на благо и успех человечества. Многие между нами могли бы представить о том громкое и красноречивое свидетельство, и если иные не обладают литературными дарованиями, то во многих местах науки и искусства, поддерживаемые учениками Бруно, служат ему живыми памятниками и достигли такого процветания, что те мужи могли бы не только рассказать о величайших и знаменитейших его деяниях, но и украсить свою речь. Как много знаем мы учеников этого великого человека, достигших звания епископа, как многие из них прославились примерным исполнением обязанностей своего духовного призвания! Все они пользовались особенным его доверием и могли бы прославить более совершенно жизнь своего наставника великим памятником бытописания. Но, о, мой высокий владыко, кто же такой я, осмелившийся отвечать на твое желание?! Впрочем, я сделал свое дело, как умел, не питая особенного доверия к своим силам, но следуя беспрекословно чувству повиновения.

359

Жизнь архиепископа Бруно начинается

1. Дело мудрого, без сомнения, состоит в том, чтобы знать, откуда происходят те дары, которыми мы наделены, но да не подумает кто-нибудь, что они имеют свой источник в нас самих или сообщены Божеством по нашему праву и заслугам. Потому что на вопрос: «Что принадлежит нам по праву?», мы должны отвечать: быть наказанными; но Божеское милосердие действовало предвечно, чтобы доставить людям благодать на благодать; и если человек приобрел что-нибудь, то потому, что Бог так восхотел, а не потому, что человек заслуживал того; «ибо,- говорит апостол,- что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что же хвалишься, как будто не получил?» Но по необъяснимому предопределению божественной благодати, избранники Божии наделены драгоценными и богатыми дарами этой благодати, но так, что они по ней заслуживают, до известной степени, то, чем они наделены; один наделен более, другой менее, но повсюду находится тот же дух, который действует во всех, сообщаясь каждому по мере его возможности. Только своего единородного сына наделил Бог не по мере своей воли, «ибо в нем,- как говорит апостол,- обитает вся полнота божества телесно»; своих же членов одаряет он по вместимости каждого; он дает им все для пользования, все, то есть самого себя, ибо «Бог есть все во всем». Эти различные величины и то разнообразное распределение даров составляют в высшей степени замечательный вопрос, как тот дом Божий, прекрасный в своей славе и богато разукрашенный, со временем явится, и о котором сказано: «Это твой святой храм, дивный в своей гармонии».

2. Еще недавно многие могли смотреть на достопочтенного кёльнского епископа Бруно блаженной памяти, и мудрые узнавали легко, что прославляет этого мужа и ставит его выше братьев. В нем соединялись два рода качеств: благородство происхождения, высокое звание, изумительное богатство познаний, которые обыкновенно делают человека заносчивым, вместе с такой

кротостью сердца и смиренной внешностью, что можно было подумать: нет никого, кто был бы ниже его. Все, что служит расточительной и роскошной жизни, находилось в его распоряжении, но он тщательно и неуклонно старался об устранении всего того от себя. Одним он был для внешнего ока людей, другое находил в нем тот, кто искал его сердцем. Впрочем, я думаю, для назидания многих будет достаточно, если мы при описании жизни Бруно начнем прямо с его детских лет: уже и в них бедные и уничиженные найдут для себя утешение и отраду, а знатные и богатые - серьезный урок и предостережение. Его предки, как только помнят люди, принадлежали к благороднейшим мужам в народе^[255]; нет никого в его роде, который был бы обесславлен или обесчещен; но Бруно превзошел всех, исключая преславных императоров и королей, приятностью нравов, славой в науках и искусствах и другими всякого рода нравственными преимуществами. Он родился в то время, когда его отец, преславный король Генрих (I) смирил диких варваров (венгров), уничтожил опасности внутренней войны, начал с величайшим рвением дело восстановления государства из его развалин и стал править ему преданным народом с мечом правды в руках и в твердом, счастливом мире. Таким образом, время его рождения было само по себе предзнаменованием тех благ, того благоденствия и благословения, которые он впоследствии утвердил^{[256] [257] [258]}. Стремясь всей душой ко всему доброму, он желал прежде всего мира, как основы и опоры всякой добродетели, мира, который, как ему было известно, вызывает и обусловливает всякое благо. Действительно, спокойные времена необходимы человеку для упражнения и укрепления себя в добродетели, чтобы он в минуту тревоги и борьбы мог обнаружить силу и твердость.

В главе 3 автор изображает в самых сжатых чертах картину бедственного положения Германии при Генрихе I и его торжество над внутренними и внешними врагами к началу 30-х гг. X столетия.

4. Около этого времени (то есть в 931 или 932 г.) благородное королевское детище (то есть Бруно) достигло почти 4 лет и для первого обучения было вручено достопочтенному епископу Утрехтскому Баль- дрику, который здравствует и по настоящее время (то есть в 966 г.). В то время, когда Бруно, находясь в таких хороших руках, делал утешительные успехи, ярость норманнов, как бы смиренная его обаянием, притихла, и церкви, и прочие здания, от которых едва виднелись печальные развалины, могли быть снова отстроены. Таким образом, ни одна эпоха его жизни не прошла без благословения и пользы для святой церкви. Ибо хотя и без его ведома и содействия, но, тем не менее, через него и его ради христианский народ, освобожденный от врагов, возносит теперь хвалы Богу. Изучив зачатки грамматики, Бруно начал читать под руководством своего наставника произведения поэта Пруденция¹; мы слышали о том от него самого, как он часто любил то рассказывать для прославления Господа. Этот поэт, католический и по вере, и по стремлениям, отличается любовью к истине и силой языка, приятен по форме и богат по содержанию; он наполнил сердце ребенка такой радостью, что этот не только усвоил себе слово в слово его произведения, но и постиг их глубокий смысл, так сказать, чистейший духовный нектар, которым они пропитаны. Впоследствии нелегко было указать на какое-нибудь ученое произведение римлян или греков, какого бы оно рода ни было, которое бы он не изучил при живости своего духа и неутомимости стремлений. И ни громадность его богатств, ни громкие и беспокойные тревоги общественной жизни или какие-нибудь другие препятствия не были в состоянии отвлечь Бруно от таких благородных занятий. Его ревностные помыслы и беспрерывные научные труды свидетельствовали о ясности его духа; действительно, духовная деятельность и серьезные работы обратились для него в привычку, как о том сказано: «Уже и ребенок дает знать о себе своими занятиями, будет ли он благочестив и праве- ден»¹. Как в отношении самого себя он не допускал, чтобы распущенность и легкомыслие других ослабляли его ревность, или пустая беседа направляла его на худое, так и в отношении книг, изученных им, он не мог терпеть, чтобы в них делались перемены без смысла и толку, чтобы они были произвольно исправляемы, и чтобы вообще с ними обращались легкомысленно; он думал, что ни в чем не нужно быть небрежным, как сказал и Соломон: «Кто о малом небрежен, тот падает мало- помалу».

5. Когда умер отец Бруно (король Генрих I), укрепив и умиротворив свое государство (2 июля 936 г.), управление перешло в руки Оттона (I), старшего сына, сильного благословением Господним и помазанного елеем радости, по воле и согласию князей, в сто восемьдесят восьмой лустр (lustrum - период 5 лет), 63 индиктиона от Рождества Господа нашего Иисуса Христа^{[259] [260]}; это был муж, которому Дух Божий вложил дары истины и веры. Описать великие качества этого императора было бы слишком большой задачей, под тяжестью которой я мог бы пасть. Ибо слава его и хвала превысили бы силу красноречия самого Цицерона. Оттон вызвал своего брата Бруно, уже посвятившего себя Богу и в то время еще юношу, для занятия почетного и ему подобавшего места из уединенной школы ко двору, который можно сравнить с зеркалом: при нем, как в зеркале, все то, что свет оставляет без внимания, является чище и лучше от светоча науки, ибо туда со всех сторон стекаются все имеющие какое-нибудь значение; преследуемые завистью и клеветой находят там верное убежище. Там сияют образцы мудрости, благочестия и правды, какие когда-либо встречались на памяти людей. Те, которые прежде даже казались чрезвычайно учеными, при дворе Оттона покрывались стыдом и чувствовали необходимость начать учение с азбуки, и тем самым как бы говорили: «Наконец-то мы будем иметь дело с истиной». У кого несмело бьется сердце в груди, тот со страхом и трепетом держит себя в отдалении от этого верховного судилища науки. Сам Господь наполнил Бруно, этот свой сосуд, духом истины и разума. Но Бруно не довольствовался тем, чтобы собрать в сокровищницу своего сердца только то, что может быть легко приобретаемо; нет, он привлекал к себе издалека все, что вызывало изумление и казалось чудом; если какой-нибудь историк, оратор, поэт и философ создавали что нового и великого, он исследовал то тщательно вместе со знатоками того или другого языка; если кто-нибудь при помощи своего быстрого, ловкого и всеобъемлющего духа выступал вперед, как учитель, Бруно со всем смирением спешил сделаться его учеником.

6. Часто случалось ему сидеть между ученейшими знатоками греческих и римских древностей, когда они вели беседу о возвышенности философии и полной выработке отдельных вопросов, которые она охватывает; и Бруно являлся среди них ученым посредником, представляя спорящим сторонам примирительные мнения, вызывавшие одобрение всех, кто присутствовал, хотя он сам вовсе того не искал. Славу для него заменял голос собственной совести, и он переносил, не оскорбляясь, всякое противоречие себе и осуждающий отзыв. Все это часто замечал верный глаз Оттона, величайшего из земных королей, который в этом отношении никогда не ошибался; между тем как Оттон укрепил своей силой и мудростью внешнюю сторону государства, Бруно облекал с тем же великолепием и блеском его внутреннюю жизнь. И видел все это сам Господь Бог, который в своем милосердии блюдет за дарами, которыми наделяет; ибо иначе как мог бы Бруно, при своем высоком положении, устранить от себя всякое высокомерие, если бы этот благочестивый муж не пользовался помощью самого Господа Бога.

7. Епископ Израил Скотигена, учитель Бруно, у которого, по его собственному признанию, он всего более научился, на вопрос о достоинствах Бруно отвечал, что он был поистине святым мужем. Вот дос- тохвальный и справедливый отзыв учителя о своем ученике! Греки, которые были также его наставниками, приходили в изумление от ясности его ума; они рассказывали чудеса о его способностях своим согражданам, страсть которых в прежнее время была направлена только на то, «что они говорили или слушали что-нибудь новое»^{[261] [262]}.

8. Как часто у него проходил весь день за приемом просьб угнетенных, за утешением опечаленных и помощью бедным; и вообще его деятельность повсюду была такова, что несчастные смотрели на него, как на свое прибежище. Оттого и происходило то, что даже и в часы досуга никто не был так занят делом, как Бруно, и среди дел он никогда не оставался без досужной минуты. Он занимался работой до поздней ночи и все, что имело какое-нибудь достоинство, приказывал отмечать. Латинским языком Бруно не только владел в большом совершенстве, но даже мог исправлять его у других. Впрочем, подобные замечания он не делал никогда сердито и ворча, напротив, с веселой шуткой и приятным образом. После обеда, когда другие имеют обычай несколько отдыхать, он занимался ревностно чтением и размышлением. Утренние часы дня не дозволял ничем нарушать и не терял их на сон; любил читать с важностью и спокойствием те шутки и мимические игры, которые, будучи представляемы многими лицами в комедиях и трагедиях, возбуждают сильный смех: содержание их он ни во что не ставил, но ценил в них хороший и изящный язык. Его рабочая комната, если можно так выразиться, была назначена для прогулки: ибо хотя его дух всегда пребывал в покое и невозмутимом мире, но зато тело его нуждалось постоянно в движении. Повсюду, на походе и в палатке, возил он с собой свою библиотеку, как кивот завета, и был снабжен источниками и средствами для своих работ: источники - в Священном Писании, средства - в языческих произведениях. Его можно было сравнить с тем хозяином, «который выносит из сокровищницы своей новое и старое»¹. Даже во время путешествия он не оставался без деятельности и среди деловой тревоги и суеты людей умел быть в уединении.

9. На божественной службе он был строг и ревностен; его молитва - коротка, но ясна. С теми, с кем вместе жил, он был приветлив и предупредителен, между тем как душа его была занята чем-нибудь другим. Ничто не могло бы иначе сделать его столь любимым всеми и доставить ему возможность направить столь многих на добро. Если какой- нибудь пастырь церкви или вообще хороший писатель того времени создал что-нибудь великое в богословии, то всякий представлял ему труд, как единственному человеку, который мог дать ход ему и доставить поддержку; и никто не надеялся на самого себя и на свои силы, если не был уверен, что Бруно станет с ним рядом, как союзник в борьбе за божественную правду. Служитель Божий имел во всяком деле удачу, что бы он ни начал; народную молву ни во что ни ставил; для него было ясно не только то, что совершалось на глазах, но и отдаленное будущее. Так, однажды, увидев своего брата, носившего имя отца (Генриха Баварского) и Куно^[263], вступившего в родство с королевским домом, как они часто вели тайные разговоры, особенно во время службы, он пророчески сказал: «Какой злой враждой разрешится эта дружба, заключенная на погибель». И впоследствии события оправдали такие слова.

10. Управление отдельными монастырями было первой духовной обязанностью, возложенной на Бруно еще в его юности¹; на основании надлежащих правил церкви он сумел побудить монахов, отчасти силой, отчасти с доброй волей, жить по правилам ордена. С согласия императора Бруно дал местам, посвященным Богу, их древние льготы и права, не извлекая из того никаких выгод ни для себя, ни для приближенных, если только сами монахи, побуждаемые любовью, не приносили ему каких-нибудь подарков. Так, видим мы в Лорше^{[264] [265] [266]}, одаренном королевскими щедротами, право свободного выбора и многие другие благочестивые воспоминания, служащие памятником того великого мужа. Но между тем как он, если можно так выразиться, шел гигантскими шагами от одной добродетели к другой, и куда бы ни ступал, повсюду приводил в исполнение волю Божию, в церкви Божией поднялась буря раздора, которая, я полагаю, должна была таиться в сердце отдельных стражей, стоявших пред вратами Божьего дома (953 г.). И случилось так, что некоторые единомышленники дьявола, побуждаемые духом зависти, возымели намерение умертвить императора (Оттона I), в котором заключено спасение всего народа и который служит светом земли. Почему их злое намерение не исполнилось, о том говорит евангелист: «Кто замышляет злое, тот боится света». По милости Божией замыслы адского змия не удались, но злодеи распространяли яд свой мерзости по всем концам государства. Хотя это обстоятельство угрожало повести за собой падение законов и погибель народа от грабежа и убийств повсюду, но нигде зло не свирепствовало ужаснее, как в восточных странах. Там и князья, привыкшие к своеволию и хищничеству, и народ, жаждавший мятежа, - все ждет взрыва внутренних междоусобий, чтобы обогатиться на счет других.

11. В то время (9 июля 953 г.) был отозван от земли и приобщен к бесплотным духам пастырь св. Кёльнской церкви Вин- фрид, уже давно ослабевший телом, но всегда верно преданный императору и отчизне. Народ, лишенный своего вождя, несмотря на свое замешательство, не принял никакого участия в восстании и, следуя внушениям дворянства и всего духовенства, избрал в утешение себе Бруно, мужа испытанного, благородного и великодушного. Бруно при всей своей юности отличался справедливым характером и был, несмотря на свое высокое и блестящее положение, смиренномудр и добросердечен. В глубине премудрости, дарованной ему, он не стремился знать больше, сколько необходимо, но заботился о том, чтобы знать и вместе с кротостью верить; при своих царских богатствах он был скуп на себя и щедр для друзей. При избрании его отличился в особенности епископ Готфрид; впрочем, трудно сказать, кто кого предупреждал при подаче голосов. Только одно то обстоятельство держало их между страхом и надеждой, что, сравнивая достоинство звания с громкой славой избираемого, они могли опасаться предложить ему что-нибудь не вполне достойное его высокого положения. И действительно, если есть во всей империи какой- нибудь епископский престол, могущественный и славный своим духовенством, народом, церквами и другими качествами, то это именно кёльнский престол, единственно достойный подобного пастыря.

12. Когда все сходили посмотреть еще непогребенное тело умершего блаженной памяти архиепископа и по обычаю выставленного для лицезрения, четыре лучших члена святой коллегии и четыре мирянина, все отличные и по нраву, и по образованию, были избраны в один голос и одну во Христе мысль, с тем, чтобы они известили о всем случившемся при дворе и, сообщив о последовавшем за печальной потерей избрании, умоляли об избранной уже утехе осиротевшей паствы. И - благодарение Господу Богу - императорскому величеству было благоугодно воспринять на себя заботы соответственно времени и месту и немедленно отправить на защиту покинутого стада гостя, о котором умоляли с такой настойчивостью. Так, наконец, выступил Бруно из лагеря земной власти в скинию небесного властителя для борьбы с врагами духа силой науки и многоиспытанной добродетели - этими орудиями веры. Его новые спутники скоро узнали от него, что он одобряет и что его страшит. Бруно во всем обнаруживал приветливость и кротость, и хотя ничего не ускользало от его проницательности, но тем не менее он расспрашивал в точности о своих будущих обязанностях и привычках жизни, которые ему надлежит принять. Держал себя с достоинством и вместе радушно; таким образом, он являлся перед толпами, стекавшимися отовсюду, важным, но в то же время приветливым, и производил на всех удивительное впечатление.

13. Наконец все прибыли к святому престолу, который еще прежде времен был назначен этому благочестивому правителю, и Бог вручил ему этот престол вовремя. Народ теснился отовсюду, и на улицах произошло страшное движение; из монастырей собралось духовенство, во множестве стекались монахини; все сословия, оба пола принимали участие в этой великой радости. Ликующая церковь в этот торжественный день отлучала от груди своего вскормленника, сосавшего ее сосцы до того времени; теперь он вырос в благодати и сам сделался духовной матерью, чтобы в любви воспроизвести потом детей для прославления Христа. Присутствовавшие в большом числе епископы и сенат святого духовенства при одобрении и восклицаниях собравшейся толпы возвели на епископский престол мужа, избранного Богом и людьми, и все воздали хвалу Богу, воспевая и играя на органах и кимвалах; всякий по-своему выражал свою радость.

14. С того времени Бруно всеми своими деяниями и помыслами устремлялся на защиту и воздание почестей святой матери церкви: извне он искал защиты, внутри - почестей; защиты - в мирских делах, почестей - в делах духовных. Прежде всего он любил дом Божий, как место обиталища славы Господней; часто и явно выражал он такое свое стремление, но было бы излишне о том распространяться, так как память о его великих делах свежа в народе, который никогда не перестанет говорить о нем, пока будет предан вере и истине. Впрочем, мы тем не менее намерены сказать несколько об отдельных его деяниях, как то и было предпринято нами для примера и поучения другим историкам. Но невозможно проследить за всей деятельностью такого мужа при ежедневном возрастании его добродетелей и воздать должную хвалу за его великие заслуги, которые он накоплял повсюду, по примеру трудолюбивых пчел, своими добрыми делами и помощью бедным и утесненным, да разносится тем благоухание Христа. Мучимые желчной завистью, люди невежественные в изящных искусствах и науках, старавшиеся клеветой унизить его деяния, но не умевшие ни оценить их, ни воспрепятствовать им, приготовляли только себе смерть и вечное осуждение, как угрожал пророк, говоря: «Горе тем, которые называют зло добром и добро злом, которые делают из мрака свет, и из света мрак, из кислого сладкое, и из сладкого кислое»¹.- «Кто последует мне,- сказал Господь,- тот не будет ходить во тьме»^{[267] [268]}. Но пророк, вероятно, не спешил своим приговором и едва ли бы осудил кого на основании своего собственного мнения. Участь доброго человека не нравится злому, и потому хорошие люди направляют свою жизнь не по праздным речам толпы, а в духе истины и по собственной совести.

15. Незадолго до вступления в епископскую должность этого мужа, воспитанного в Законе Божием, мятежные жители нашего государства, возбуждаемые дьявольским духом против Господа нашего Иисуса Христа, возымели намерение овладеть Кёльном, рассчитывая или склонить на свою сторону великодушный народ королевства Лотарингии, или навести страх беспрерывными враждебными вторжениями, к чему представляло удобство само положение места. Но когда этот сын мира, великий страж церкви Господней, явился в город, те враги мира были поражены неописанной печалью и отчаялись привести свои планы в исполнение. Это и послужило источником всех поношений, клеветы, брани и разнообразной низкой лжи. Конечно, вся такая клевета не могла поколебать пастыря, ни увлечь его, но рассчитывали ложью отвлечь от него сердце паствы. Великие и мудрые люди могут, конечно, возбуждать против себя и зависть, и злобу, но сами они не питают таких чувств.

16. Около этого времени (август 935 г.) император и его войско осаждали богатый и могущественный город Майнц, наполненный врагами империи, где в прежнее время владычествовала обыкновенно религия во всей своей чистоте и куда теперь стекалась вся мерзость раздора и злобы. Мнение князей и народа о характере архиепископа^[269] расходилось: одни (то есть князья) превозносили до небес его невинность, прославляли его добродетели и утверждали, что все беспокойства, происходившие в разных местах и особенно в этой стране, были ему ненавистны, что он проклинал всякие партии и потому удалился от зрелища их борьбы, и что ему все равно, кому город противится, кому повинуются солдаты. Почти таково было мнение тех, которые, будучи сами замешаны в тот отвратительный заговор, хвастались содействием архиепископа, его советом и полным доверием и защищали себя тем, что их дело не может быть худо, если на их стороне стоит такой человек. Другие же (то есть народ), и это были почти все проникнутые Божественной благодатью, полагали, что надобно чтить установленные Богом власти, и со всей преданностью следовали за императором - защитником собственности, мстителем преступлений и подателем почестей. Также и все те, у которых дома остались имущество, жены и дети и которым любезен был мир, все они точно так же иначе оценивали того мужа (то есть архиепископа). Но мы предоставим Богу суд над этим, и от нашего отступления возвратимся к главному предмету.

17. Еще до окончательного принятия своего нового достоинства, новый страж и нареченный епископ города Кёльна был приглашен на совет императором, знавшим его ум и красноречие. В совете голоса разделились: одни склонялись к одному мнению, другие - к другому, и нельзя было сказать, кто одержит верх. Не раз можно было слышать, как те, которые находились в лагере императорском, хвалили храбрость противников и их дело ставили выше своего, так как сами они действовали по принуждению и с величайшей неохотой. Но и у самого неприятеля не было ни одного столь безумного человека, чтобы осмелиться порочить или унижать императорское величество, а потому они возвели вину всех раздоров и всякого зла на Генриха, брата императора, знаменитого герцога и маркграфа Баварии, бывшего ужасом всех варваров и народов тех стран, даже самих греков. Истина же состояла в том, что чем кто лучше себя держал и вернее выполнял клятву, данную императору и государству, тем с большей ненавистью они его преследовали. На эту-то ненависть и напал немедля со всем жаром Бруно, знаменитый и любимый народом Божиим вождь церкви; он не допускал двусмысленного чувства и двойного языка, чтобы было возможно скрывать желательное, и нежелательное обносить клеветами. Он не обманывал сам никого, но и другим не дозволял обманывать себя. Сначала он старался тронуть закоренелое сердце мятежников, не окажется ли между ними доступных святому убеждению и назиданию, и не пускал в ход крайних мер, пока тщательным образом не разведает, куда стремится их безмерная дерзость в своих мечтах и предположениях.

18. Во главе же этого заговора стоял родной сын самого императора, Людольф, статный и привлекательной наружности юноша; он был рожден не только для того, чтобы наследовать государство, каким оно было, но и придать ему новый блеск и могущество, если бы не доверился обольстителям и не пожелал бы лучше изменить, нежели наследовать. Жадный до власти и богатств, он не послушался отцовского совета, и случилось с ним, по превосходному выражению Соломона, что наследство, к которому он сначала так спешил, в конце

Монеты Оттона II

не было благословлено¹. Преславный, хотя еще будущий, но уже избранный епископ, огорченный неуважением к брату и предстоявшей погибелью племянника, отправился в лагерь, обеспечив себя потребованными на этот случай заложниками, и, отведя его в сторону, сказал ему, говорят, следующее: «Ты не знаешь, о, юноша, ты, славой которого полнится земля, как мог бы ты быть полезен самому себе и всем своим, если бы поистине внял сердцем моим увещаниям. О, ты, наша гордость и главное попечение своего преславного отца, какая нам останется надежда, если ты сам будешь уничтожать все наши желания и планы? Ты не хочешь уважить почтенных лет твоего отца, огорчаешь его, и такое огорчение не принесет тебе благословений. Или ты забыл отцовскую любовь, которой был окружен с самого детства? Поверь, что ты оскорбляешь Бога, когда не чтишь своего отца. Ты ничем не можешь извинять себя. Его душа болит о том, что ты предпринимаешь против государства, независимо от его воли. Ты устраиваешь свои дела, сообща со своими врагами, вместо своих друзей, как то следовало бы; а они ищут в тебе не тебя, а своей выгоды; твоя выгода мало заботит их; у них все основано на словах, а не на истине дела. Смотри внимательно, куда они тебя ведут, чтоб им не удалось завести тебя. Как ты мог сделаться всеобщим бедствием, ты, радость и гордость своего отца, надежда и блаженство всей империи? О, перестань быть Авессаломом, чтоб сделаться Соломоном! Подумай только о том, кто тебя возвысил, кто обязал в отношении тебя князей империи? К чему все это сделал отец? Не для того ли, чтобы ты отплатил ему неблагодарностью и сделался изменником? Безумны те, которые хотели тебя обмануть. Берегись ежедневных жалоб, бойся вечно повторяющихся вздохов, трепещи при мысли об отцовских слезах. Меньше опечалит отца потерять все царство, нежели тебя, для которого он сохранял это царство. Твое невинное сердце отравлено ядовитой лестью, а сердце отца разверзто пред тобой, и нет в нем лжи. Отец твой оплакивает сына, которого отвратила от него злоба развращенных людей, и будет безмерно обрадован твоим возвращением. Если он теперь и распален гневом на твоих обольстителей, то стоит ему возвратить тебя, своего любимца, и гнев его уляжется; он будет смотреть на все случившееся не как на преступление, но как на извинительное заблуждение, если только воротишься к отцу ты, которого он любит больше самого себя».

19. Такими и подобными речами уговаривал Бруно, великодушный муж, заботясь о спасении прекрасного юноши; но Лю- дольф, как будто фурии разжигали его чувства на злое, не хотел сделать своего сердца доступным для таких убеждений, и едва мог спокойно выслушивать Бруно, чтоб не позволить себе дерзости. При его молодости ему казалось трудным и опасным начать уговаривать своих сообщников, которые могли бы служить украшением и радостью империи, если бы не были пропитаны ядом злодейского мятежа. Конечно, для храброго и отличного юноши было лестно видеть себя окруженным подобными сообщниками, и он гордился таким превосходным выбором сотоварищей. Но перед всеми прочими раздражал Людольфа, как жалом, Куно¹, некогда

храбрый герцог, а ныне низкий грабитель; уже они, как сами говорили, делили между собой богатство и империю, но на деле их усилия остались бесплодным трудом, потому что их мучила постоянная забота о личной безопасности. Кончили же они тем, что тот, кто, так сказать, имел уже все в своих руках, остался ни при чем, потому что захотел иметь больше. Между тем они боролись всеми средствами, и хитростью, и мечом, и не знали покоя ни днем, ни ночью, обнаруживали друг к другу недоверие и подозрение, перепробовали все, не щадили никаких усилий, только бы добиться того, чтобы каким-нибудь способом захватить в свои руки могущественнейшие города империи, имея уверенность, что тогда и остальное государство легко подчинится их власти. И чтобы не пропустить ни одного случая к обману или козням, они вступили в тайные переговоры с Арнольдом, весьма значительным человеком, которому была тогда вручена великая власть в Баварии, и дали ему огромные обещания, возбудили в нем старинную вражду и довели, наконец, до того, что он сначала отрекся от герцога Генриха (брата Оттона I), а затем сумел увлечь к восстанию знаменитый город Регенсбург, а за ним и всю Баварию. Такую силу успели получить зависть и злоба. В то же самое время мятежники пригласили венгров, эту старую язву отечества, вторгнуться в государство, обуреваемое внутренними раздорами; таким образом думали они если не уничтожить, то уменьшить опасность, которая постоянно висела над их головой. Это внезапное и непредвиденное обстоятельство побудило императора заключить известный договор и снять осаду (с Майнца), хотя он оплакивал более их стыд, нежели зло, сделанное ему; из лагеря он быстро поспешил на восток, сопровождаемый теми, кого он считал верными себе, с целью подать помощь тем странам; брата же своего, Бруно, ввиду такого опасного времени, он оставил на западе как защитника и правителя, если я могу так выразиться, как старшего герцога, обратившись к нему со следующей речью: «Я не могу тебе высказать, любезный брат, как меня радует то обстоятельство, что мы были с тобой всегда одного и того же мнения, и наши голоса ни в чем не расходились; а что меня в моей печали утешает всего более, это то, что я вижу, как милосердием всемогущего Бога высший духовный чин примкнул тесно к императорским интересам. В тебе соединены пастырское достоинство и королевский авторитет, так что ты можешь воздать каждому свое, как того требует правосудие, и отразить и хитрость, и силу врага, ибо ты могуществен и правосуден вместе... Постарайся же, если не поспешно, то прочно убедить всех своей известной мудростью, применяясь к обстоятельствам времени и места, воздержаться от раздоров и всеми средствами восстановить мир. Как ни далеко буду я отстоять от тебя телом, но твоя мудрость и здравомыслие будут мне радостью повсюду и составят мое счастье; твоя слава есть и моя слава, и моя - твоя. Я стремлюсь всеми средствами - и да будет это венцом наших желаний и радостей - показать и пред Богом, и пред людьми, что я повсюду утверждал благоденствие и, сколько мог, хотел жить в мире со всеми».

Затем, обняв друг друга и поцеловав, они расстались не без слез; император пошел на восток, Бруно - на запад.

21. Вскоре Бруно прибыл в Ахен (21 сентября 953 г.); туда он собрал князей империи, дал им различные наставления на всевозможные случаи и заклинал, прежде всего, не давать веры обольстителям и их тщетным обещаниям, не бояться их угроз и не ставить никаких обязательств выше своих клятв на верность императорскому величеству. В то же время он обещал им быть самим вовремя готовым на восстановление нарушенного мира церкви и, если то будет нужно, не щадить собственной жизни. Оттуда он отправился в добром расположении духа в Кёльн: там его ожидало введение в новое звание и епископское посвящение. И поднялась снова великая радость и торжество в народе, когда пастырь Божий, украшенный столой, появился перед собравшейся толпой. И драгоценный нард распространял повсюду свой аромат; в церкви Бруно отверз свои уста и произнес речь. По закону раздался звон, когда он вступил в святая святых; и всем, кто ему повиновал-

ся и следовал за ним, он служил примером и руководителем к спасению. Но что он совершил, как он учил, как был предан умиротворению Божьей церкви, все это было столько же удивительно для очевидцев, сколько трудно для того, кто желал бы описать. Его ежедневные деяния до того превосходят все совершенное его предшественниками, что деятельность его, по сравнению с деятельностью других мужей, кажется невероятной в отношении расширения и восстановления храмов, перенесения мощей и останков святых в свою епархию, построения публичных и частных зданий, устройства домов и распорядка Господней семьи. Познавая самого себя лучше, нежели кто-либо из наставников, он умел направлять все изгибы своего сердца, все помыслы разума и душевные силы на высокие подвиги разума и добродетели. Так, в отношении богословия и богопочитания в строгом смысле, он, на основании дарованной ему мудрости и следуя каноническим и апостольским предписаниям, определил, чтобы все лица различных конгрегаций, находившихся в его округе, имели одно сердце и одну думу, чтобы все недостатки, как то: излишняя роскошь в одежде, неравенство образа жизни и всякая изнеженность и отступления были искоренены духовным ножом истины, начатком всякой премудрости; и чтобы все обязанные к тому наистрожайше прилежали божественной службе по установленным правилам, и ни в чем другом не искали спасения.

Главы 22—25 состоят из общих, хвалебных речей о Бруно, где автор ограничивается одним только очерком характера епископа, на котором лежали и церковные, и светские обязанности как правителя Лотарингии.

26. Наконец, смиренный почитатель Христа и горячий ревнитель о новых дарах благодати, Бруно, служитель Божий, украшенный по своему епископскому чину папским и апостольским благословением, совокупно с теми, которые обязаны были ненарушимо соблюдать учение, переданное от апостола Петра и которые должны быть соединены в чистоте католической веры и истинном исповедании и неизменной истине учения, отправил соборное послание святому Папе Агапиту через Гадамара, уважаемого аббата Фульдского монастыря; из этого послания явствовало, чем был воодушевлен Бруно и с какой целью послал Бог пастыря, избранного самими овцами. И Бруно был признан сотоварищем и собратом апостолов, учителем и распространителем повелений Господних. Затем посланный радостно возвратился и принес благочестивому пастырю, на которого, по выражению Писания, благодатью Господней был пролит елей радости на случай печали, паллиум славы для поддержания в горести. Дух Божий исполнил этого превосходного мужа, опиравшегося более на чудесную, нежели на видимую силу благодати, чтобы возбудить в его душе надежду духовной радостью, и чтобы он не был опечален предстоявшими ему трудами и заботами. «Ибо печальному сердцу никакая внешняя радость не в помощь»¹. Таково изречение мудрости.

27. Таким образом, посланный, как мы начали уже о том говорить, возвращаясь из Рима, спешил доставить радостное известие в Кёльн; он нес с собой врученное ему Папой святое облачение, служащее знаком сладости ига Господня, легкости бремени и вместе униженного служения того, кто воздевает его на себя, как изрек сам Господь: «Кто хочет быть великим между вами, тот пусть будет слугой вам». Вместе с тем посланный доставил останки мощей св. мученика Панталеона и принес дарованное Папой в его апостолическом всемогуществе разрешение, по которому служитель Божий, в противность обычаю, мог носить паллиум, когда хотел. Таким образом исполнились все желания Бруно, а по своей добродетели и премудрости он казался возвышенным до соучастия в деятельности верховного епископа и почти до разделения с ним его почестей. Жители города спешили навстречу посланному; отовсюду стремились ликующие толпы; все собрались в предместии города на том всесвятом месте, где стояла церковь того уважаемого святого, до того вре-

мени забытая всеми и близкая к падению. Там были сначала положены те драгоценные подарки, а после отданы на сохранение в надлежащие места.

28. Впоследствии Бруно переместил в это место, тихое и удаленное от шума житейских треволнений, братский монастырь, чтобы там служить прилежно и ревностно, по закону строгой дисциплины, воздавая хвалу Господу; аббатом монастыря был сделан некто Христиан, отличавшийся в деле любви и исполнения заповедей Господних, как то надлежало членам этого ордена. При его посвящении Бруно произнес одно из своих правил для управления западными странами: «Постарайся быть тем, что выражает твое имя, чтобы не пасть до состояния язычников. Остановиться - значит сделать шаг назад; пусть человек идет вперед от одной добродетели к другой».

Глава 29 и начало 30-й наполнены общими местами о любви Бруно к созерцательной жизни.

30. ...Еще и теперь живет много людей, слышавших его речи; как часто видали его в тишине с надорванным сердцем и смиренно преклоненным духом! И всякий видел, что легче ему удивляться, нежели подражать. Обыкновенно он жил с величайшей простотой, как пустынник; и - удивительное дело - он умел среди веселых пиршеств, оставаясь сам веселым, быть вместе и воздержанным.

Тонкие и мягкие одежды, в которых Бруно вырос и которые носил до зрелого возраста, он устранил от себя еще в королевском дворце; посреди разодетой прислуги и воинов, блестевших золотом, он ходил в платье простолюдина и в крестьянской овчине. Всякая роскошь была изгнана из его покоев. Почти никогда он не посещал бани, как многие берут ее для сохранения белизны кожи: и это тем более удивительно, что он, можно сказать, с пеленок был приучен к величайшей чистоте и королевскому блеску. Так действовал он, сообразно обстоятельствам времени и места, то принародно, то тайно, чтобы избежать славы людской и вместе быть своею жизнью образцом для подчиненных. На многих оказывало влияние назидание, но еще более пример. Со скромными и смиренными людьми никто не был смиреннее, но и никто не был так резок с недобрыми и заносчивыми людьми. Это последнее обстоятельство наводило большой страх и на своих, и на посторонних, всякий, до кого доходила молва о его величии, в естественном порядке, сначала боялся его, а потом приобретал его расположение.

В главах 31 и 32 автор говорит об усердии, с которым Бруно собирал отовсюду мощи и различные святыни, перечисляя при этом главнейшие из них.

Вместе с тем этот верный и благоразумный служитель Божий, во многих местах своей епархии, строил церкви, монастыри и другие здания на служение Господу и в честь его святых; одни с самого основания, другие он расширял, если они были уже прежде основаны, а многие восстанавливал, если они пришли в упадок. Потом он устроил монастырскую братию, о которой имел особую заботу, и которая должна была служить в этом доме Божием по всем правилам отшельнической жизни; Бруно подумал щедро обо всем, чтобы они не терпели никакого недостатка в своем содержании. Памятники такой спасительной деятельности и такого усердия стоят на вечные времена там, где они были основаны, так что воспоминание о столь великом муже во славу и хвалу Иисусу Христу, сохранится навеки, невозмутимое течением времени. Такие же понятия распространял он и у чуждых народов, а в странах, врученных его попечению, он утверждал эти понятия или своим примером и личным влиянием или через посредство других лиц, которых характер и качества он считал годными для такой цели, или, наконец, силой убеждения. Но он не желал, чтобы кто-нибудь из его людей был чрезмерно обременен работой, а другой дозволил бы себе предаться лени, ибо он думал, как выражался в этом случае сам, что «боязливое стадо нужно держать подальше от пропасти» или, как сказал апостол, «кто не хочет работать, тот не должен и есть». Нет возможности привести в подробностях все, что им было совершено

доброго, и что он так душевно любил. Многочисленность материала всегда подавит того, кто предпримет что-нибудь подобное, и, утомленный своей задачей, всякий отступится от труда, прежде, нежели доведет его до конца. Мы можем удивляться тому, как он был велик и неподражаем в проповедовании слова Господня, в искусстве прений, в твердости веры, но мы не в состоянии того отобразить, с какой законченностью речи и с какой истинно христианской ученостью говорил он о Господе и Спасителе, так что надобно было признать его исполненным Божеской премудрости, которой все сотворено, и никто, слушая его и правильно понимая, не испытывал сомнения в сердце. И чтобы не оставить без внимания ничего относящегося к богопочитанию и молитве, он проницательно изучал все относящееся ко Христу, были ли в черте или за чертой его стада люди, которые в своей уединенной жизни старались поодиночке выдержать борьбу с дьяволом. С такими людьми он обращался с наибольшим уважением, подкреплял их назиданиями и христианскими утешениями, отводя им в монастырях и при церквах кельи или на одного, или на двух; кроме беседы и лицезрения он не дозволял им ничего другого общего. Все, что относилось к их одежде и прочему содержанию, необходимому для нашей немощи, забота о всем этом была возложена на доверенные лица из его управления, и сверх того, он раздавал им, особенно в праздник апостолов, приличные подарки. Так управлял Бруно по апостольскому предписанию, заботливо и премудро, не только перед Богом, но и перед людьми, так что лица всех состояний и обоего пола, когда они искали Бога, могли от него получать подкрепление и наставления в качестве его учеников.

Относительно монахинь, которые посвятили себя на служение Богу в монастыре Св. Марии, и духовных, переведенных им в церковь св. апостола Андрея, многие выражались с сильным сомнением; но это были люди, которым недоставало ума, чтобы хорошо постигнуть чистые намерения Бруно во всех его предприятиях. Если бы такие люди подумали, что Богом избран не человек для места, но место для человека, и что

Богу повиновение приятнее жертв, тогда бы они уразумели, что овцы должны быть послушны голосу своего пастыря, и что Богу более угодно то, что делается из повиновения, а не из доброй воли. «Ибо, - говорит апостол Иаков¹, - где зависть и сварливость, там неустройство и все худое». Таким образом, Бруно действует на благо тех самых, которые того не признают. И если он изгнал из государтва, как язву добрых людей, нескольких негодных развратителей отечества, где они не хотели жить спокойно и смирно, то и в этом случае он действовал на пользу их: ибо чем более злой человек грешит, тем более тяжкое и суровое наказание ожидает его впоследствии.

Каким же образом добрые люди будут наслаждаться спокойствием, если никто не восстанет против ярости злых? Конечно, Бог в своем великом милосердии и терпении еще щадит их, если доставляет им возможность слушать в отсутствии рассказы о мире и цветущем состоянии отечества, чего они не хотели видеть, живя на родине, счастливы они, если могли познать свое спасение на чужбине и стремиться к царству, из которого не будут изгнаны, и где все миролюбивые живут в радости, как Божии дети. Таким образом Бруно, благодаря Божескому милосердию, не обнаруживал ни ненависти, ни злобы, чтобы преследовать подобных людей, и оказывал милость и пощаду несчастным, не зная жестокости и суровости; как добрый пастырь и истинный вождь Божьего народа, он искал везде пользы и спасения всех. С особенным вниманием наблюдал он за тем, чтобы те, которых он сам поучал и вел божественными путями, не были совращены с настоящей дороги и ввержены злыми людьми в заблуждение. Но он был так далек от жестокости, что часто сам горько оплакивал тех, кого он должен был жестоко наказать за их проступки; с веселыми Бруно был весел, с печальными - печален; если он и наказывал, то тем желал предать сатане на погибель одну плоть, чтобы спасти душу в день Суда.

В главах 33—44 автор делает сначала отступление по поводу войны Оттона I с венграми и затем рассказывает коротко отдельные события истории того времени, в которых Бруно принимал прямое или косвенное участие, а именно: примирение Людольфа с отцом, замещение епископского престола в Трире, возвращение изгнанного епископа Веронского Ратгера в свою епархию, восстановление спокойствия в Лотарингии и отражение норманнов, коронование сына Оттона I, Оттона II (26 мая 964 г.), и защита последних Каролингов во Франции против дома Капетингов. Бруно принял под свое покровительство Лотаря, сына своей сестры^[270], против притязаний детей Гуго Великого, и отправился летом 965 г. в Компьень, где и захворал.

45. Перед праздником св. мученика Ге- реона и его сопричастников Бруно почувствовал сильный припадок, и присутствовавшие епископы, герцоги, графы и все другие были поражены глубокой скорбью, видя, как была близка кончина столь любимого ими человека. Придя понемногу в себя, больной старался по своему обыкновению движением руки рассеять всеобщее смущение и остановить вздохи и слезы; потом, подозвав к себе старейших и достойнейших внимать его речам, он произнес следующее: «Не огорчайтесь, любезные дети, моей болезнью и приближающейся смертью; это, по Божескому приговору, доля всех смертных; и не может быть дозволено роптать на то, что неизбежно определено Богом. За печалью скоро следует радость. Я отхожу не в новом, но в преображенном виде туда, где я увижусь с лучшими людьми, нежели каких я видел здесь». Больше он не мог говорить и оставался молча лежать. Но вскоре, еще до сумерек, он отправил вместе с братией вечернюю службу и поздно ночью молитву; он поручал себя Господу Богу и заступничеству святых, как бы собираясь в дорогу, но с большей горячностью, нежели обыкновенно; и наконец, он напутствовал себя той пищей, которая никогда не пройдет, святым и единственным залогом нашего спасения; затем Бруно благословил епископов, самого себя и всех присутствовавших. После того он ждал смертного часа со спокойствием сердца, направив свой дух ко Христу. В полночь он сделал большое усилие, чтобы подозвать своего племянника, епископа Теодериха, и воскликнул: «Помолись, о, владыко!» И среди хвалебных гимнов в честь Бога, молитвос- ловия и рыданий присутствовавших Бруно испустил свой дух (1 октября 965 г.). То, что в нем не могло умереть, возвратилось к Творцу; а бездыханное тело, по его распоряжению, спутники его положили в гроб и понесли в метрополию его епархии, Кёльн, куда и прибыли в восьмой день. И многие из несших его клятвенно уверяли, что они на таком длинном переходе и при такой тяжести, не испытали ни малейшей усталости или обременения. Где бы они ни шли, куда бы они ни приходили, каких стран и народов ни касались, везде по своим силам они прославляли великие заслуги этого мужа перед государством, перед императором, перед королями, князьями и перед всем народом.

В главах 46 и 47 автор говорит о погребении Бруно в монастыре св. Панталеона, подле Кёльна, и описывает в общих чертах печаль его паствы; в заключение биографии приводится духовное завещание скончавшегося архиепископа.

48. Вот духовное завещание нашего достославного во Христе господина и архиепископа Бруно: да будет на нем благословение.

«Бруно, служитель Христов - своим сыновьям, служащим Господу в Кёльне. Дабы мысли мои и желания относительно разделения моего имущества, дарованного мне Божеским милосердием, получили вашим приговором силу и могли опираться на ваше свидетельство, я счел за лучшее изложить все письменно на случай, если Богу не будет угодно, чтобы я мог дожить до устного объяснения с вами. А потому разведайте все под руководством наших братьев Теодериха и Винфрида и позаботьтесь обо всем с Божьей помощью тщательно и справедливо. Все церковные богатства, составленные из нашего имущества - а все это хранится у Эвицо, казначея церкви св. Петра, за исключением вещей, невозвращенных служителями,- сложите в присутствии

Болеслав I Великий, король Польши, выкупает у пруссов останки замученного ими в 997 г. св.Адальберта, покровителя Польши. XII в.

Бронзовый барельеф на дверях собора в Гнезно

Попо, настоятеля и распорядителя нашей церкви, после тщательного осмотра, перед алтарем св. Петра, чтобы убедить всех в том, что церковь не имела ни малейшего ущерба; а золотые сосуды и другие ценные вещи посвятить на вечное употребление церквам Богоматери Марии и св. Петра. Золотую чашу, печать и греческую вазу, которые я имею у себя, назначаю св. Панта- леону; сверх того, подсвечники, употребляемые мной ежедневно, серебряный всадник, подарок архиепископа Майнцского, десять лучших паллиумов, десять лучших серебряных сосудов и сто фунтов на окончание монастыря, триста на расширение церкви, самый большой занавес, три налоя, три ковра, столько же наволок и, сверх того, всех наших кобылиц, исключая тех, которые были при церкви еще до меня; из деревень же, приобретенных мной для церкви, Лан- галон (ныне Лангель, близ Бонна) на Рейне, Веребетти, Генгелон, Лидрон, Вишем, омываемый Маасом; сверх того, дом наше-

го родственника епископа г. Метца и деревню Гавинга. На содержание монахов отпустить третью часть сбора плодов нынешнего года, назначенного для нашего употребления. Поблизости монастыря, на удобном месте, устроить, по совещанию с аббатом, богадельню для старцев: на это я отдаю свою собственность в Туиции (ныне Deutz, против Кёльна), Лересфельде в Саксонии и прежние владения боннского графа Гевегар- да на Мозеле. А чтобы наш господин и преемник утвердил мое распоряжение, уступаю ему в распоряжение Руотинг, который я приобрел для церкви. Молельню, подобную той, которую мы устроили блаженному Привату у алтаря св. Мартина в восточной части церкви, устроить и Григорию Великому, там, где лежит его тело. На устройство ее назначается сто фунтов. Золотые чаши, двадцать фунтов, занавес, два налоя и две наволоки завещаем нашей братии св. Петра; на алтарь св. Гереона большие кружки, два паллиума и большой ковер, братии же 12 фунтов, налой и две наволоки. Для окончания алтаря св. Северина 4 фунта; братии 8 фунтов, налой и две наволоки. Св. Куниберту 2 чаши, обоим Эвальдам три паллиума; братии два сосуда, 8 фунтов, налой, две наволоки, один ковер. Св. Андрею 30 фунтов, четыре палли- ума, столько же сосудов, два подсвечника; братии 6 фунтов. Св. мученику Элифию и св. исповеднику Мартину столько же и, сверх того, имение Солагре, пожертвованное нами церкви добровольно. Алтарю св. Марии два лучших сосуда; на окончание монастыря 10 фунтов, занавес, две наволоки; алтарю св. Цецилии три фунта, занавес, два подсвечника, два сосуда, ковер, две наволоки; на окончание монастыря 50 фунтов; братству того монастыря 10 фунтов и налой. Святым девственницам два сосуда, два подсвечника, два паллиума, занавес, ковер, две наволоки; монахиням 10 фунтов; св. Виктору и братии столько же; на постройку монастыря в Сосации (ныне Сест) сто фунтов, на алтарь шесть сосудов, столько же риз, ковер побольше, две наволоки и по одной из моих верхних и нижних риз; сверх того, одно имение, которое подарил Водило, и другое, которое приобрел для нас наш господин Попо в Рихельдинкгузене и в Арвите.

Vita s. Brunonis, archiep. Coloniensis. 1-48 гл. У Pertz. Monum. IV, с. 154-275.