Ж. Э. Ренан О КЕЛЬТСКОЙ ОБРАЗОВАННОСТИ (1859 г.)

Если кто, путешествуя по полуострову Арморике, оставит за собой пределы, ближайшие к континенту, где еще продолжаются веселые и простые Нормандия и Мэн, и вступит в настоящую Бретань, заслуживающую свое имя и языком, и племенным происхождением, его поразит самая резкая перемена во всем окружающем.

Англии в Валлийское княжество, из Нижней Шотландии, английской по языку и нравам, в страну северных гаэлов, и также, но с оттенком еще более заметным, когда кто углубляется в те части Ирландии, где древнее племя осталось чистым от всякого смешения с чужеземным. Кажется, что углубляешься в подземные слои другого мира и чувствуешь что-то вроде тех впечатлений, которые заставляет испытывать Данте, когда ведет нас из одного круга своего ада в другой.

Довольно мало обращают внимания на тот удивительный факт, что в Европе одно племя продолжает до сих пор, и почти перед нашими глазами, жить своей собственной жизнью на некоторых забытых островах и полуостровах Запада, хотя, правда, оно все более и более подвергается внешним влияниям, но при всем том остается верным своему языку, своим преданиям, нравам и своему духу. Особенно забывают, что это небольшое племя, теснящееся теперь на пределах мира, среди скал и гор, где неприятели не могли его одолеть, владеет литературой, которая имела в Средние века огромное влияние, изменила ход европейского воображения и в напевах своей поэзии послужила образцом почти для всех христианских народов.

В наше время превосходные работы облегчают задачу всякого, кто взялся бы за изучение этой любопытной литературы. Особенно княжество Валлийское отличает-

РЕНАН ЖОЗЕФ ЭРНЕСТ, 1823-1892. Знаменитый французский филолог Готовясь к духовному званию, он окончил курс теологии в семинарии St. Sulpice в Париже; но там он самостоятельно развил в себе вкус к философии и восточным языкам - еврейскому, арабскому и сирийскому. Разойдясь в своих идеях с католичеством, он посвятил себя преподаванию и литературе; в 1848 г Ренан по конкурсу получил кафедру философии, а издание им «Histoire generale et systemes compares des langues semitiques» (1845 и 1848 гг) принесло ему ученую известность. В 1850 г. Ренан получил премию от института за «Etude de la langue grecque au moyen age». Из путешествия по Италии, в 1849 г., он привез новое сочинение «О философе Аверрое и аверроизме» (1853). В 1856 г он занял место Августина Тьерри в институте, а в 1862 г. его призвали на кафедру в Col^ge de France, но он не продолжал своих лекций.

Побежденные бритты.

Рельеф с вала Антонина Пия в Шотландии

ся ученой и литературной деятельностью, которая не всегда руководствуется строгой критикой, но тем не менее достойна большой похвалы. Там, труды, которые сделали бы честь самым лучшим ученым школам Европы, предпринимаются простыми любителями. Один крестьянин, Овен Джонс (Owenn Jones), издал в 1801 г., под заглавием «Валлийская археология Мивира», драгоценное собрание, которое до сих пор еще служит лучшим сборником кимврских древностей.

Целое общество ученых и ревностных людей гг. Анёрин Овен (Aneyrin Owenn), Томас Прайс де Крикговель (Thomas Price de Crickhowel), Вильямс Риз (Williams Rees), Джон Джонс (John Jones), следуя по стопам крестьянина Мивира (Mywyr), взялись дополнить его труд и воспользоваться частью сокровищ, которые он собрал. Одна образованная дама, леди Шарлотта Гуест (Charlotte Guest), взяла на себя труд издать в свет сборник «Мабиногион», перл валлийской литературы, самое полное выражение кимврского гения^[129].

Если превосходство расы должно цениться по чистоте ее крови и неизменности характера, то нельзя не признаться, что никто не превосходит в благородстве и до сих пор существующие остатки кельтского племени^[130]. Никогда человеческая семья не была до того уединена и чужда всякой посторонней примеси. Оттесненная, вследствие вторжений неприятеля, на забытые всеми острова и полуострова, она противопоставила непреодолимую преграду внешним влияниям: она все извлекала из самой себя и жила своими собственными средствами. Отсюда произошла та мощная индивидуальность, та ненависть к чужеземному, которая и до сих пор служит отличительной чертой кельтских народов. Римская цивилизация едва коснулась их и оставила незначительные следы. Германское вторжение потревожило, но нисколько не изменило их. В настоящее время они сопротивляются вторжению более опасному, а именно вторжению современной цивилизации, столь разрушительно действующей на местные характеры и национальные типы. Особенно Ирландия (и, может быть, в этом заключается тайна ее неизлечимой слабости) может быть названа единственной страной Европы, где туземец в состоянии представить документы своего происхождения и с точностью определить, восходя до времен мифологических, фамилию, из которой он произошел.

Итак, в этой уединенной жизни, в этом презрении ко всему, что происходит извне, следует искать объяснения главных черт характера кельтского племени. Оно заключает в себе все недостатки и преимущества человека, осудившего себя на жизнь пустынника: оно горделиво и вместе с тем робко, сильно чувством и слабо в действительной жизни; у себя - свободно и весело, вне дома - неловко и застенчиво. Оно смотрит с презрением на всякого чужеземца, потому что видит в нем существо более хитрое, которое употребит во зло его простоту. Равнодушное ко всему, что могло бы вызвать удивление к чужеземному, оно просит только дать ему свободу у себя, дома...

Литература валлийского княжества, с первого взгляда, разделяется на три совершенно различные ветви: 1) литературу бардов (bardique), или лирическую, которая в полном блеске является в VI в., благодаря трудам Тальезина (Taliesin), Анёрина (Aneurin); Ливарк-Гена (Liwarc’h-Hen), и продолжается непрерывным рядом подражаний до новейших времен; 2) «Мабиногион» и романическую литературу, утвердившуюся около двенадцатого века, но по существу идей относящуюся к самому отдаленному возрасту кельтского гения; 3) церковную и легендарную литературу, имеющую совершенно особый отпечаток. Эти три литературы, кажется, развивались бок о бок, почти не зная друг друга. Барды, гордые своей риторической торжественностью, презирали народные повести, в которых им не нравился образ изложения; с другой стороны, барды и повествователи, кажется, имели мало общего с духовенством, и иногда можно предположить, что они не имели понятия о существовании христианства. По нашему мнению, именно в «Мабиногионе» следует искать истинного выражения кельтского духа, и удивительно, что такая любопытная литература, источник почти всех романических произведений Европы, оставалась неизвестной до сих пор. Причиной того служит, без сомнения, разбросанность валлийских манускриптов, которые до последнего века преследовались англичанами, как возмутительные книги, компрометировавшие своих владетелей, и также очень часто терялись в руках невежд, которые, вследствие своего каприза и злонамеренности, скрывали их от поисков критики.

«Мабиногион» сохранился для нас в двух главных манускриптах: одном, тринадцатого века в библиотеке Генгурта (Hengurt), принадлежащей семейству Воган (Voughan); другой - четырнадцатого, известный под именем Красной книги Гергеста (Livre rouge d’Hergest); он сохраняется в коллегии Иисуса в Оксфорде. Без сомнения, подобный сборник услаждал некогда скуку несчастного Леолина (Leolin) в Лондонской башне, и был сожжен, после его осуждения, вместе с другими валлийскими книгами, которые были товарищами его плена. Леди Шарлотта Гуест (Charlotte Guest) сделала свое издание по оксфордскому манускрипту: нельзя не сожалеть, что ничтожные соображения отказали ей в первом манускрипте, потому что второй, кажется, копия первого. Вдвойне достойно сожаления то, что многие валлийские оригиналы, которые были в руках, и с которых сняли копии назад тому пятьдесят лет, теперь исчезли.

Общий характер «Мабиногиона» скорее романический (romanesque), чем эпический. Жизнь там изображается просто, без натяжек. Личность героя решительно беспредельна. Это благородные и смелые натуры, действующие совершенно самопроизвольно. Каждый человек представляется почти полубогом, одаренным сверхъестественным даром; этот дар почти всегда связан с каким- нибудь необыкновенным предметом, носящим на себе личный отпечаток своего обладателя. Низшие классы, которые предполагались под этим народом героев, едва показываются, как отправляющие какое-нибудь ремесло, и только при этом условии пользуются уважением. Несколько сложные произведения человеческой промышленности рассматриваются как живые существа, одаренные соответственным магическим значением. Множество известных предметов имеют собственные имена: например, корабль, копье, меч, щит Артура; шахматная доска Гвендолена (Gwenddolen), на которой черные шашки играли сами собой против белых; рог Бран-Галеда (Bran-Galed), заключавший в себе всякий напиток, по желанию; колесница Моргана (Morgan), сама собой направлявшаяся к тому месту, куда хотели ехать; котел Тирнога (Tyrnog), который не варил, когда в него клали мясо для труса; точильный камень Тудваля (Tudwal), который точил только мечи храбрых; одежда Подарна (Podarn), которую мог надеть только благородный; плащ Тегана (Tegan), который могла надеть только безукоризненная женщина. Животное имело еще более индивидуальности: ему давалось собственное имя, личные качества, роль, которую оно выполняло произвольно и с полным сознанием. Один и тот же герой является как человек и как животное, так что трудно определить точку разграничения между двумя натурами. Сказка «Кильвш и Ольвен» (Kilwch and Olwen), самая фантастическая в «Маби- ногионе», вертится около борьбы Артура с королем-кабаном Twrch-Trwyth, который, с семью своими поросятами, теснит всех героев Круглого стола. Похождения трехсот воронов составляют таким же образом содержание «Сна Ронабви». Идея нравственного достоинства и проступка почти не проводится во всех этих сказаниях. Тут есть существа вредные, которые оскорбляют женщин, тиранят своих соседей, любят только зло, вследствие потребности своей натуры; но не видно, чтобы за то презирали их. Рыцари Артура преследуют их не как виновных, но как врагов. Все остальные существа совершенно добры и честны, и более или менее щедро одарены. Это - следствие воображения племени нежного и кроткого, которое понимает зло как факт судьбы, а не как результат человеческого сознания. Вся природа очарована и плодотворна в бесконечно разнообразных созданиях, как само воображение. Христианство выказывается редко, хотя часто чувствуется его соседство; но оно ни в чем не изменяет чисто естественной среды, в которой происходит действие. За столом около Артура встречается и епископ; но его значение тесно ограничивается благословением яств. Ирландские святые, которые на минуту появляются, чтобы благословить Артура и принять от него милости, представляются людьми, сознаваемыми неопределенно, которых не понимают. Ни одна литература Средних веков не была более удалена от всякого монастырского влияния. Надобно, очевидно, предположить, что валлийские барды и рассказчики жили очень изолированно от духовенства, если их образованность и предания остались совершенно своеобразными. Вся прелесть «Мабино- гиона» заключается именно в очаровательной безмятежности совести кельта, ни веселой, ни печальной, всегда готовой и на улыбку, и на слезу. Это прозрачный лепет ребенка, не различающий высокого и низкого; это мир вдохновенный, спокойный идеал, к которому переносят нас стансы Ариосто. Болтовня французских и немецких подражателей Средних веков не может дать и понятия о восхитительном уменьи рассказывать, которым отличались кельтские барды.

В фантастических сказаниях кельтских племен, особенно при сравнении их со сказаниями народов германской расы, прежде всего поражает чрезвычайная кротость характера, которой они проникнуты. Нет тех ужасающих мщений, которыми наполнены Эдда и «Песнь о Нибелунгах». Сравните кельтского героя и героя германского, Бе- овульфа и Передура, например. Какая разница! Там ужас варварства, пресыщенного кровью, опьянение резни, страсть к разрушению и смерти; здесь, напротив, глубокое чувство справедливости, восторженность индивидуальной гордости, это правда, но также великое самопожертвование, чрезвычайная честность. Человек-мучитель, черный человек, чудовище, являются там, как и у Гомера Лестригоны и Циклопы, только для того, чтобы внушать ужас по противоположности их с кроткими нравами; они играют ту же роль, как злой в воображении дитяти, вскормленного своей матерью в идеях кроткой и благочестивой нравственности. Первобытный человек Германии возмущает своей бесцельной жестокостью, любовью ко злу, которая дает ему ум и силу только для того, чтобы ненавидеть и вредить. Кимврский герой, напротив, даже в самых странных своих увлечениях как буд-

Адрианов вал в Северной Англии

то руководствуется привычками благодушия и живой симпатии к слабым существам. Это чувство принадлежит к числу самых глубоких кельтских народов. Они питают сожаление даже к Иуде. Святой Брандан встретил Иуду на скале среди полярных морей; Иуда отправляется туда раз в неделю, чтобы прохладиться от адских огней: плащ, который он подал однажды прокаженному, повис перед ним и утешает его страдания.

«Мабиногион», или сказания, которые леди Шарлотта Гуест думала обозначить этим общим именем, разделяются на два совершенно различные класса: одни исключительно относятся к двум полуостровам, Уэльсу и Корнваллису, и имеют предметом героическую личность Артура; другие, оставляя Артура в стороне, избирают театром действий не только те части Англии, которые остались кимврскими, но всю Великобританию, и доводят нас по лицам и воспоминаниям, которые там излагаются, до последних времен римского владычества. Второй класс, более древний, чем первый, по крайней мере по своему содержанию, отличается сверх того характером более мифологическим, поверьями более смелыми и фантастическими, загадочной формой и игрой слов. К этому числу относятся сказки о Пвиле (Pwyl), Бранвене (Branwen), Ма- навидане (Manavidan), о Мате, сыне Матон- вея (Math, fils de Mathonwy), Сон императора Максима (Songe de l’empereur Maxime), сказка о Ллуде и Ллювелисе (Llud et Llewellys), и легенда о Тальезине (Taliesin). К циклу Артура принадлежат сказания об Овене (Owain), Геренте (Cheraint), Передуре (Peredur), Кильвше и Ольвене (Kilwch and Olwen) и сон Ронабви (Songe de Rhonabwy). Надобно еще заметить, что в этом втором классе два последних сказания отличаются особенным характером древности. Артур, по ним, живет в Корнваллисе, а не в Керлеоне-на-Оске (Caerleon-sur-l’Usk), как то говорится в других. Здесь он является с определенным характером, сам охотится и воюет, между тем как в более новых сказках он всемогущий и бесстрастный император, настоящий ленивый герой, вокруг которого группируется плеяда деятельных героев. Повесть о Киль- вше и Ольвене по своему характеру, совершенно первобытному, по роли, которую там играет вепрь, сообразно данным кельтской мифологии, по составу сказания, вполне сверхъестественного и волшебного, по бесчисленным намекам, смысл которых ускользает от нас, составляет сама по себе особый цикл и представляет нам кимврский образ мысли во всей ее чистоте, без всякой примеси постороннего элемента. Не разбирая в подробностях эту любопытную поэму, я хотел бы в коротком изложении дать понятие о ее древнем характере и высокой оригинальности.

Кильвш, сын Келидда (Killydd), принца келиддонского, услышав, как произнесли при нем имя Ольвены (Olwen), дочери Ис- паддадена Пенкавра (Yspaddaden Pencawr), влюбился в нее без памяти, не видав ее никогда. Он отправляется к Артуру просить о помощи для совершения подвига, который он задумал: на самом деле, он не знает даже, где живет красавица, которую он любит; кроме того, Испаддаден ужасный тиран, который никого не выпускает живым из своего замка, и смерть его роковым образом связана с замужеством его дочери. Артур дает Кильвшу нескольких из своих самых храбрых сотоварищей для помощи в этом предприятии. После чудесных приключений рыцари приезжают в замок Испаддадена, и им удается увидеть молодую девушку, предмет любви Кильвша. Только после целых трех дней постоянной битвы они получают ответ от отца Ольвены, и он вместе с рукой дочери предлагает условия, которые, по-видимому, невозможно выполнить. Выполнение их образует обширную цепь приключений, нить настоящей романтической эпопеи, которая не дошла до нас в целости. Из тридцати восьми приключений, возложенных на Кильви- ша, манускрипт, которым руководствовалась леди Шарлотта Гуест, рассказывает только о семи или восьми. Выбираю наудачу одно из этих сказаний, которое, мне кажется, может дать понятие о всем произведении. Речь идет о том, чтобы найти Мабона, сына Мод- рона (Mabon, fils de Modron), который был похищен у матери три дня спустя после ее родов и освобождение которого поставлено условием для Кильвша.

Сотоварищи Артура сказали ему: «Государь, ступай домой; ты не можешь вмешиваться с твоими людьми в такие ничтожные похождения». Тогда Артур заметил: «Хорошо бы, Gwrhyr Gwalstawd Jeithoedd, если бы ты принял участие в этом предприятии, потому что ты знаешь все языки, даже язык птиц и животных (у Гврира была та особенность, что из Гелли-Вика, что в Кор- нваллисе, он видел, как поднимаются мошки вместе с восходом солнца до Пен-Бла- таон, на севере Бретани; каждое первое мая, до дня Страшного суда, он сражается с Гви- мом (Gwym), сыном Нудда (Nudd), за Крей- ддиладу (Creiddilad), дочь Лира (Llyr), и тот, кто победит, будет обладателем девушки. Вы, Кай и Бедвир, какое бы дело вы ни задумали, доведете его до конца (Кай имел ту особенность, что мог удерживать дыхание под водой восемь дней и восемь ночей и мог столько же времени не спать; Бедвир же распускал свою красную бороду на сорок восемь локтей в зале Артура; закопавшись в землю на семь локтей, он мог слышать на расстоянии пятидесяти миль, как муравей выходит утром из своей норы). Исполните для меня это предприятие».

И они шли все прямо до тех пор, пока не дошли до черного дрозда Гильври. Гврир заклинал его именем неба, говоря: «Скажи мне, не знаешь ли чего-нибудь о Мабоне, сыне Модрона, который был похищен у своей матери спустя только три дня после рождения?» И черный дрозд отвечал: «Когда я в первый раз пришел сюда, здесь была наковальня кузнеца; тогда я был молодой птичкой. С того времени наковальня подвергалась каждое утро ударам только моего носа, и теперь она величиной всего в орех. Но пусть падет на меня мщение неба, если в это время я когда-нибудь слышал о человеке, которого вы ищете! Тем не менее я сделаю все, что справедливо и что следует сделать для посольства Артура. У нас есть порода животных, которые созданы прежде меня; я вас проведу к ним».

И они пошли к тому месту, где был олень Рединвра: «Олень Рединвра, мы пришли к тебе от Артура, потому что слышали о тебе как о самом старом животном; скажи, знаешь ли ты что-нибудь о Мабоне, сыне Модрона, который был похищен у матери, когда ему было только три дня?» Олень отвечал: «Когда я пришел сюда в первый раз, то на всей окружающей равнине не было никакого другого дерева, кроме молодого дуба, который сделался стоветвистым древом. Этот дуб погиб, и теперь от него остался только высохший пень. С того дня, как я прибыл сюда, я не покидал этого места и никогда не слышал о человеке, о котором вы говорите. Но, несмотря на то, так как вы посланы Артуром, я проведу вас до того места, где находится одно животное, созданное прежде меня».

И они отправились к сове Кум-Кавлви- да: «Сова Кум-Кавлвида, вот посольство Артура: не знаешь ли ты чего-нибудь о Мабоне, сыне Модрона, который был похищен у матери, когда ему было только три дня?» - «Если бы я это знала, то сказала бы вам. Когда я явилась сюда в первый раз, то долина, которую вы видите, была покрыта лесом. Потом пришло племя людей, которое уничтожило деревья. Вырос другой лес, а этот уже третий. Мои крылья не больше, как высохшие перья. Однако в продолжение столь долгого времени я не слыхала ничего о человеке, которого вы ищете. Тем не менее я буду служить проводником посольству Артура к животному, самому старому в мире и более всех путешествовавшему, к орлу Гверн-Абви».

Гврир сказал: «Орел Гверн-Абви, перед тобой посланные Артура, которые спрашивают тебя, не знаешь ли ты чего-нибудь о Мабоне, сыне Модрона, который был похищен у матери спустя три дня после своего рождения?» Орел отвечал: «Я живу здесь в продолжение долгого времени. Когда я в первый раз прибыл в это место, то здесь была скала, о которую я точил клюв каждый вечер при сиянии звезд; теперь она величиной в пядень. С того дня, как я здесь, я не оставлял этого места, и никогда не слыхал о человеке, о котором вы говорите, кроме одного раза, когда я летал в Лин-Лив (Llyn-Llyw) за пищей. Когда я прибыл туда, я схватил когтями лосося, думая, что мне его станет надолго; но он увлек меня в глубину, и я с трудом освободился. Вслед за тем я напал на него со всеми моими родственниками, чтобы овладеть им. Но он отправил ко мне послов, заключил со мной мир, и пришел даже сам просить меня отцепить у него на спине пятьдесят багров, которые были в нее вонжены. Если он ничего не знает о человеке, которого вы ищете, то не думаю, чтобы мог это знать кто- нибудь другой».

Итак, все они отправились туда, и орел сказал: «Лосось Лин-Лива, я прихожу к тебе с посольством Артура, спросить тебя, не знаешь ли ты чего-нибудь о Мабоне, сыне Модрона, похищенном у своей матери, когда ему было всего три дня?» - «Все, что я знаю,- отвечал лосось,- я скажу тебе. При всяком приливе и отливе я отправлялся вверх по реке до Глочестера; там я встретил такое отчаяние, подобного которому я не видал нигде. И для того, чтобы вы могли проверить мои слова, пусть двое из вас сядут на мой хребет. Я принесу их к тому месту». Кай и Гврир сели на хребет лосося и достигли стен одной темницы. Из башни ее раздавались сильный плач и стенания. Гврир спросил: «Кто плачет в этом каменном здании?» - «Увы! Тот, кто здесь находится, имеет большую причину жаловаться. Здесь заключен Мабон, сын Модрона. Никакой плен не был так жесток как мой, ни плен Луса Лава Эрейнта (Lluss Llaw Ereint), ни Грейда, сына Эри (Greid, fils d’Eri)».- «Как тебя освободить: золотом, серебром, подарками, или с боя и силой?» - «Я могу быть освобожден только силой...»

Мы не будем следовать за кимврским героем в его испытаниях, развязку которых легко предвидеть. Более всего поражает в этих странных легендах место, которое там занимают животные, преобразованные валлийским воображением в разумных созданий. Никакое племя не беседовало так задушевно с низшими тварями и не придавало им столь широкой нравственной жизни, как племя кельтское. Близкий союз человека с животным, вымыслы, столь дорогие для средневековой поэзии, о рыцаре льва, рыцаре сокола, рыцаре лебедя, обеты, освященные присутствием птиц, считавшихся благородными, как, например, фазана, цапли,- все это плод бретонского воображения. Даже духовная литература представляет некоторые черты сходства со светской: во всех легендах обнаруживается любовь святых в Британии и Ирландии к животным. Однажды святой Кейвин (Keivin) уснул во время молитвы, простерши свои руки из окна; ласточка, заметив снаружи руку старого монаха, свила в ней гнездо; когда святой проснулся и увидел ее сидящей на яйцах, то не поднимался до тех пор, пока птенцы не вылупились из яиц.

Эта трогательная симпатия проистекала сама собой из живости, свойственной одним кельтским племенам, которую они вносили в свое чувство к природе. Их мифология есть самый прозрачный натурализм, не антропоморфический натурализм Греции и Индии, где силы вселенной, возведенные в живые существа и одаренные сознанием, стараются более и более отделиться от физических явлений и сделаться существами нравственными, но натурализм вещественный в некотором смысле, любовь к природе для самой природы, живое впечатление ее очарований, сопровождаемое движением какой-то грусти, когда человек, стоя лицом к лицу с ней, думает подслушать ее рассказы о своем происхождении и судьбе. Легенда Мерлина, именно, отража-