К. Фориэль ОТНОШЕНИЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ РЕЛИГИОЗНОГО ОБЩЕСТВА К ВАРВАРАМ-ЗАВОЕВАТЕЛЯМ В ЭПОХУ ПАДЕНИЯ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ (1836 г.)

Беспримерное разорение, результат вторжений и побед варваров в V веке, не только перевернуло в римском обществе все интересы, смирило тщеславие во всех его видах, отяготило все сословия всякого рода несчастьями и бедствиями, но оно сильно потрясло воображение людей; оно забросило в их душу гибельные сомнения, мрачные взгляды на будущее, горькое сожаление о прошлом; оно сильно потрясло христианские убеждения, недостаточно укоренившиеся, особенно по отношению к вопросам о мироуправлении, об участии провидения в земных событиях нашего мира, направляемых его верховным разумом и справедливостью. Христиане не знали, как согласить с таким миропониманием безмерные и бесчисленные бедствия, которые резко изменяли картину мира и, казалось, предавали варварству результаты, накопленные цивилизацией всего человеческого рода.

Что касается язычников, то они менее затруднялись такими вопросами; они решительно видели в современных им бедствиях следствия и наказание за оставление древнего культа, и чистосердечно приписывали христианству все поношения, несчастья и бедствия империи. Такие возгласы язычества раздались среди ужасов вторжения Радагайза; они удвоились после взятия Рима Алариком, и последующие затем события были не таковы, чтобы могли заставить язычников молчать.

Церковь, почти одинаково тревожимая и проклятиями своих противников, и сомнениями своих собственных чад, не могла не решиться взять на себя объяснение того, что беспокоило тех и других, и доказать, по возможности, что все несчастья империи и успехи варваров не представляли ничего несовместного с учением о промысле Божьем и его мироправлении. Задача была нелегка; но она не превышала сил того гения, который первый взял на себя решение ее. Это был св. Августин. Стремясь к выполнению своей высокой задачи, знаменитый епископ начал с 413 г., три года спустя после взятия Рима, писать свое обширное и славное творение: «О богоустроенном государстве» («De civitate Dei»), творение

КЛОД ФОРИЭЛЬ (CLAUDE FAURIEL, 1772-1844). Первое время провел на службе, но потом предался исключительно ученым, критическим занятиям; его имя сделалось известным с 1824 г, когда он издал в переводе «Chants populaires de la Grece modemе»; этот труд содействовал симпатии к грекам, обнаружившим тогда стремление к национальной независимости. В 1831 г его назначили профессором иностранной литературы в Сорбонне; собственно для него и была создана тогда эта кафедра, которую он умел поддержать своим талантом и редким знанием главных европейских и многих восточных языков. В 1836 г вышло в свет самое капитальное его произведение: Histoire de la Gaule meridionale sous les conquerants germains, 4 vols, оно доставило ему место в академии надписей. В последние годы жизни он занимался преимущественно провансальской поэзией, но этот труд был издан уже после его смерти, в 1846 г: Histoire de la poesie provencale (3 vols); к посмертным изданиям его сочинений относится и Etudes sur Dante. Все написанное Фориэлем отличается тонкой наблюдательностью, метким, верным взглядом и новизной выводов; он принадлежит к числу самых замечательных исследователей древней цивилизации Европы. О его жизни и значении его трудов см. превосходную статью, прочтенную в академии надписей профессором Гиньо (Notice sur Fauriel par Guigniaut. 1860).

самое смелое и самое глубокое, какое только могло явиться когда-нибудь в защиту христианства.

Цель этого труда состоит в том, чтобы доказать, что в событиях этого мира никак нельзя искать выполнения последних преднамерений провидения, ни предначертаний для деятельности человека.

«Все, что происходило во время этого последнего злополучия Рима: опустошения, убийства, грабежи, пожары, бедствия, все это повторялось при каждой войне. Но что там было именно нового, неслыханного в других подобных случаях - это то, что жестокость варваров оказалась смягченной, и обширные базилики были назначены для людей, искавших убежища, как места, где никто не мог быть убит, откуда никто не мог быть схвачен, и куда приводили для спасения всех, кого должно было пощадить милосердие неприятеля, где никто не мог быть сделан пленником, даже теми из варваров, которые сохранили бы жестокость. Если кто не видит, что все это должно быть приписано Христу и христианским временам, тот слеп. Если кто видит это и не воздает хвалу Богу, тот неблагодарный; а кто оскорбляется, слыша воздаваемые хвалы, тот безумный. Пусть всякий человек со смыслом остерегается приписывать честь подобных явлений жестокости варваров. Один Он устрашил, оковал и чудесно смягчил эту дикую и грубую натуру варваров, Он, который давно уже сказал: “Я посещу их беззаконие с лозой в руке”». De civit. Dei, lib. I, 7.

В другом месте святой Августин сближает, для сравнения, жестокости проскрипций Силлы с грабежом вестготов, при взятии Рима. После энергичного и мрачного описания первых он продолжает таким образом:

«Где можно встретить у других наций пример такой ярости, или у варваров пример такой жестокости, которую можно бы было сравнить с победой граждан (при Сил- ле) над своими согражданами? Что в глазах Рима было более пагубно, более люто, более свирепо и ужасно: древнее ли вторжение галлов, последнее ли нападение готов или бешенство Мария, Силлы и других именитых их сообщников? Галлы, это правда, перерезали сенат и всех, кто встретился им в городе; но Капитолий все же держался против них, и те, которые там находились, могли купить ценой золота жизнь, которую галлы имели возможность отнять, если не железом, то, по крайней мере, продолжительной осадой. Готы пощадили столько сенаторов, что нужно удивляться, что они погубили только некоторых. Но еще при жизни Мария Силла овладел, как победитель, Капитолием, который спасся от галлов, чтобы назначать оттуда жертвы, и приказал умертвить большее число сенаторов, чем сколько было их ограблено готами». Lib. III, 29.

Нет ли во всем этом доли софистического, что могло бы поколебать авторитет подобного взгляда? В Риме, взятом после приступа дружинами Аларика, происходили опустошения, пожары, грабежи и убийства, оскорбления всякого рода. Но во всем этом св. Августин не находил ничего необыкновенного; все это, как говорит он, случалось и во время других войн. Что же его особенно удивляло? Где же он видел чудо? При взятии Рима, замечает он, не было столько опустошений, убийств и бедствий, сколько могло бы быть: многие были пощажены; сами варвары уводили римлян в церкви, где их жизнь и свобода были обеспечены. В этой катастрофе нелегко отделить обыкновенное от чудесного; чтобы быть справедливым, не следует ли значительную часть того чуда отнести к влиянию великого имени Рима на варваров - полухристиан, начавших обнаруживать развитие и предводительствуемых вождем с великодушными инстинктами, который был поражен при виде цивилизации, и лучше желал управлять Римом, чем овладеть им для одного грабежа и опустошения.

Как бы то ни было, ответ, данный св. Августином на возражения против провидения, опиравшиеся на факт бедствий, причиненных вторжением германцев, этот ответ и теория, на которой он был основан, имели самое сильное влияние на образ мыслей и действий католического духовенства. В этом-то смелом создании богоустроенного государства ученые теологи Запада учились отыскивать хорошие стороны в правах варваров и божественные причины их успехов. Везде, где были варвары, это учение св. Августина было хорошо принимаемо духовенством. Оно было особенно хорошо принято в Галлии, где варвары были могущественнее и многочисленнее, и где духовенство насчитывало в своей среде много умных людей, способных придать действительное значение этому учению, выражать его сжато, украшать, видоизменять согласно месту и обстоятельствам.

Проспер Аквитанский не удовольствовался тем, что изложил сущность учения Августина в стихах; он сократил его в прозе в небольшом сочинении: «О призвании народов»; автор весьма наивно и без ораторских преувеличений радуется огромному перевороту своей эпохи, который, бросив целые толпы язычников-варваров в среду народов цивилизованных и христианских, тем самым облегчил для первых возможность их обращения в христианство.

Это было то же самое учение, которое Сальвиан Марсельский изложил и сократил в своем сочинении о Мироправлении. Сальвиан хотел доказать, что настоящие бедствия империи должны быть приписаны императорскому деспотизму, корыстолюбию и жестокости его чиновников, ненасытности казны, разврату и эгоизму богатых. Вторжение варваров, в его глазах, было только наказанием за все те пороки как управляющих, так и управляемых; оно было даже счастливым событием, потому что положило предел бедствиям, сделавшимся невыносимыми.

Королевство вестготов представлялось Сальвиану убежищем, на которое провидение указывало несчастным, доведенным до отчаяния императорской администрацией. В этих ужасных вестготах, с именем которых всякий римлянин соединял столько ужасных воспоминаний, Сальвиан видел и хотел видеть одно: людей менее испорченных, чем римляне. Он не спрашивал себя о том, не было ли другого возможного исхода для деспотизма и императорского правительства, кроме господства варваров, не было ли последнее смертельным ударом и для науки, талантов, добродетели? В победах варваров он видел только простой и чистый факт, факт совершившийся, непреложный: прямое и верное выражение высшей воли, следящей за всем и во всем справедливой.

Сальвиан хорошо отзывался о франках и бургундах, но говорил редко, без подробностей и без явного намерения быть их панегиристом. Но чего он не успел сделать, то сделали другие епископы, другие пресвитеры, другие ученики св. Августина. Из всех варваров католическое духовенство более всего сблизилось с франками и расточало преимущественно перед ними свои похвалы. Я ограничусь приведением примера его воззрений, например, на вторжение бургундов.

До нас дошло много проповедей святого Евгерия (Eucherius), епископа Лионского, от 434 до 454 г., которые все носят характер произведений, написанных и произносимых для народа. Между ними одна содержит любопытное место, относящееся к обстоятельствам, сопровождавшим вторжение бургундов, которые, однако, не обозначены в истории, и потому их трудно связать с ней. Там говорится, я думаю, о взятии Лиона: впрочем, точное определение факта из истории утверждения бургундов, к которому относится это место, не представляет никакой важности. Там замечательна только характеристика победителей, приводимая епископом.

«Вся страна,- говорит он,- трепетала при приближении могущественного и раздраженного народа; и что же?! Тот, кого считали варваром, является с сердцем совершенно римским. Варвары, служившие у римлян, будучи стеснены со всех сторон и не умея ни выдержать сражения, ни прибегнуть к просьбам для умилостивления сильнейшего, нагло отвергают мир, который им предлагал победитель. Чьей же это рукой делается то, что ныне предводитель (варваров), имея власть делать все, что желает, внезапно обращается к милосердию, несмотря на то, что мы возбуждаем его гнев? Кто же оказал стольким несчастным такую услугу, что ярость обезоружена и победитель смягчается без всяких просьб?»

Говорить таким языком о варварах, помещать так торжественно их победы в число планов провидения, значило открыто объявлять себя за них, идти навстречу их господству, предлагать им свои услуги и советы, в которых они имели нужду для устройства завоеванной страны. Такие знаки преданности и дружбы со стороны галлоримского духовенства не были пренебрегаемы варварами. Это духовенство стояло во главе масс народа; оно имело над ними двойную власть - и религиозную, и судебную. Все это было так очевидно, что варвары не могли того не заметить; они составили себе высокое понятие о духовенстве и желали иметь его своим союзником.

С другой стороны, сами народные массы, опасаясь варварских правительств, с которыми им приходилось иметь дело, были со своей стороны заинтересованы в том, чтобы духовенство могло ходатайствовать за них у победителей, чтобы оно приобрело на них влияние, употребило всевозможные средства к их смягчению, просвещению, и, внушая им идеи порядка, мира и человечности, сделало их продолжателями не императорского деспотизма, но римского правительства. Таково было великое и благородное назначение, которое общий голос галло-римлян возлагал на духовенство по отношению варваров; и это назначение духовенство приняло и выполняло с усердием и искусством. Без сомнения, духовенство нашло при этом возможность преследовать и свои личные интересы, даже кончило тем; но тем не менее оно много сделало для общей пользы; оно оказало истинные услуги и сильнейшему, и слабейшему, как победителю, так и побежденному. Впрочем, духовенству приходилось часто встречать противодействие, и его успехи были далеко неодинаковы при различных правительствах, образованных варварами в той или другой провинции Западной Римской империи.

Hist. de la Gaule meridionale. etc. Par. 1836.

I. 562-572.