<<
>>

Амедей Тьерри СВ. СЕВЕРИН И ВАРВАРСКИЙ МИР НА ДУНАЕ, ПЕРЕД ПАДЕНИЕМ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ (i860 г.)

Внутренние события варварского мира, расположенного на Дунае, и его ближайшее отношение к придунайским провинциям Рима окончательно решили судьбу Западной Римской империи и нанесли ей последний удар.

Завоевания Аттилы, в половине V века, имели ближайшим последствием сосредоточение всех сил варварского мира на северном берегу Дуная: его смерть (452 г.) распустила эту армию народов, а победа при Нетаде, дав германцам перевес над гуннами, имела своим результатом то, что первые овладели всем пространством между Карпатами и Альпами. Равнины Дуная и его притоков населяло сначала множество народов, которые сталкивались друг с другом, перекрещивались, овладевая местностью то на одном берегу, то на другом. Мало-помалу хаос начал превращаться в порядок,

Речной порт на Дунае. Барельеф с колонны Траяна

и вот какое зрелище поразило удивлением и ужасом взоры римлян.

К северу от главной реки (Дуная), в полукружии, которое образуют Карпаты, касаясь ее своими крайними отрогами, гепи- ды, расхитившие царство Аттилы, расположились в самой столице завоевателя, на развалинах его дощатого дворца. Напротив гепидов стояли лагерем остготы, на правом берегу Дуная и далее вдоль этой реки. Будучи разделены на три племени, под управлением трех королей Теодеми- ра, Валемира и Видемира, братьев как по взаимному расположению, так и по крови, они занимали две паннонские провинции, от извилистого течения Савы до восточного склона горы Цеттия. Теодемир, старший и самый могущественный, разбил свои палатки в окрестностях озера Пельсода, неподалеку от нынешней столицы Австрии, Вены; Валемир - на полях, орошаемых Савой, а Видемир, самый младший, поместился между ними с самым малочисленным коленом готского народа. Таковы были владения остготов.

Жребий оружия сделал соседями гепи- дов, на правом берегу Дуная и к западу от Карпат, народ ругов, который численностью уступал двум первым, но был не менее страшен. Господствуя в обширной долине, орошаемой рекой Моравой, руги имели там свой центр и главное пребывание своих царей. То была земля ругов, собственно так называемый Ругиланд; но власть его простиралась и на другом берегу Дуная, в Нижнем Норике, который был в некотором смысле местом ругийских колоний. Под предлогом защитить эту провинцию от нападения других варваров, Ругиланд присвоил себе право протекторства, весьма тяжкого для жителей, опустошал поля по произволу, а с городов брал выкуп. Еще далее к западу, по обеим сторонам реки, находились три малочисленные народа; герулы, турцилинги и сциры, которые были расположены на рубеже области ругов. Будучи одного происхождения с этими последними, они также вышли из прибрежных стран Балтийского моря; герулы и турцилинги отчасти подчинялись ругам, жили под их покровительством и, благодаря этим связям, основанным на необходимости взаимной помощи, руги могли смело вступать в борьбу с великими варварскими племенами, которые окружали их отовсюду.

К числу таких племен принадлежали на северо-западе туринги, а на юго-западе але- манны и свевы. Последние, владея проходами ретийских Альп и гордясь своим могуществом, производили набеги по обоим их скатам, и опустошали то Норик, то Верхнюю Италию.

Туринги, напротив, скрываясь в глубине герцинских лесов, как на дне логовища, выходили оттуда только для грабежа, и в своих быстрых набегах не щадили ни поселений германских, ни городов римских. Посреди этих народов, имевших, если не постоянные, то почти определенные места для жительства, скитались племена саксов и франков, которые с берегов Северного моря увлечены были отливом нашествия гуннов. Все эти народы как большие, так и малые, не имели других средств к существованию, кроме меча, копья или секиры. Постоянно в войне между собой эти варварские народы захватывали добычу и никогда не насыщались ею, оспаривали один у другого достояние римских провинциалов, разоряли и опустошали, как кто мог, ту страну, которая должна была их содержать.

Разнообразие племен ставило их к римлянам в весьма различные отношения. Каждый из представителей варварского мира германцев имел свою дикую особенность, которую надлежало исследовать и изучить как для того, чтобы ее смягчить, так и для того, чтобы отразить. «Подобно тому, как у диких зверей их свирепые наклонности видоизменяются по их породам,- говорит один современник,- точно так же у варваров жестокость принимает различные формы, соответственно их характеру, привычкам и особенно суеверию». Большая часть народов, принадлежавших к религии Одина, как то: франки, саксы, туринги, герулы - приносили человеческие жертвы, но с тем различием, что одни убивали только своих врагов и пленных, а другие - своих соотечественников и даже ближайших родных. У некоторых народов только та жертва считалась угодной божеству, которая была непорочной, а потому они проливали с наслаждением кровь существ, обыкновенно считающихся невинными, как то: детей, посвященных девиц и жрецов; таким образом, жреческое одеяние осуждало человека на заклание.

Ничего подобного, правда, не происходило у ругов, которые уже приняли христианство; но народ у них был груб, корыстолюбив и жесток. О нем говорили, пародируя знаменитое изречение римского императора: «Руг считал день для себя потерянным, если он проводил его, не совершая преступления». Свев, гордясь своим значением в Италии со времени возвышения там Рицимера, обращался с равными себе гордо, а с низшими невыносимо грубо. Если алеманн обнаруживал более простодушия, то мнимая кротость его не исключала ни коварства, ни врожденной жадности, ни равнодушия к пролитию крови. Что касается остгота, то он, в своих пан- нонских кочевьях, играл роль двойственную с двойной для себя выгодой: защищая от варварских племен римлян, в качестве их друзей и союзников, готы в то же время разыгрывали роль покровителей германских племен в отношении к тем же римлянам; а потому они никогда не имели недостатка в поводе грабить ту или другую сторону. Таковы были те народы, посреди которых св. Северин[60] должен был трудиться над преобразованием римских провинций на Дунае; ему было бы легче иметь дело с волками и медведями горы Цеттия.

На Верхнем Дунае для защиты Западного Норика и Ретия Северину приходилось иметь сношение с алеманнами, свева- ми и герулами. На Среднем Дунае ему приходилось иметь дело с ругами, сцирами, турцилингами и реже с остготами. Руги держали Северина в его монастыре Фавианс- ком почти в осаде; он зависел от них вполне, и сама жизнь его была у них в руках. И именно с ними начались у Северина первые и самые тесные сношениях. Народ этот, как я уже сказал, исповедовал христианскую религию, но по ариеву расколу, который в римском мире был христианством, так сказать, одних варваров. Северин не старался обратить ругов в католичество, по крайней мере, не показывал того. Он очень хорошо понимал, что ввиду духовенства мрачного, исключительного, притеснительного, каким и было арианское духовенство у германцев, он сильно повредил бы своему делу, придав ему оттенок религиозный. Показать в себе ревнителя веры - значило бы накликать страшное возмездие католичеству. А потому он ограничился тем, что проповедовал ругам веротерпимость и сам подавал пример тому. Только в редких случаях, когда они приходили поверять ему, как бы оракулу, свои надежды и печали, он говорил им, вздыхая: «Все это дела земные; но почему вы не обращаетесь ко мне с вопросами о вашем душевном спасении?» Далее того намеки святого не простирались. В самом деле, назначение его такое, каким он его понимал, относилось к римлянам, а не к варварам: «Бог меня воздвиг,- так говорил он,- чтобы поддержать это гибнущее общество и, может быть, его спасти»; тем ограничивались его обязанности и назначение. Народы так и понимали Северина; предание, дав ему название Апостола Норика, несколько веков уже обращенного в христианство, именно хотело таким названием почтить в нем апостольство более милосердия, чем веры. Это же самое милосердие святого давало ему средства к сильному влиянию на варваров. Его складочные места хлеба и одежд открывались как для римлянина, так и для руга, если он только делался или пленным, или неимущим. Даже вор и скамар, которые прибегали к святому, не уходили от него без утешения. Такое сострадание, которое не исключало никакого бедствия человека, сделало эти складочные места, учрежденные Северином, до того святыми и неприкосновенными, что даже сами варвары иногда считали за честь содействовать столь полезным учреждениям. Северин в продолжение долговременных странствований своей юности и частых удалений в пустыню узнал целебные свойства растений, их употребление в недугах человеческого тела; а еще лучше знакомы ему были болезни души, а также и средства им помочь. Несколько удачных лечений, сделанных во имя Иисуса Христа, привлекли к Северину множество больных; он сделался врачом ругов. Несколько полезных советов, поданных им удачно в мирских делах, доказывали им его мудрость и опытность: он сделался их советником так же, как был уже давно тем у римлян.

С того времени жилище отшельника представляло странное зрелище собравшихся около него людей, пораженных отчаянием или умирающих; их приносили на руках или привозили на повозках и клали у порога двери святого, для того чтобы он, выходя, мог взглянуть на них или прикоснуться. Родные страждущих стояли подле них, проливая слезы и умоляя его о помощи. Излечение одного знатного руга, к погребению которого были сделаны уже приготовления, говорит нам автор биографии Северина, поставило его в прямые отношения к королевскому семейству этого народа, и между Северином и королем ругов, Флакцитеем, завязалась тесная дружба - явление замечательное в истории того времени.

Флакцитей, король этого дикого племени, был человек простой и добродушный. Он чувствовал к Северину какое-то безотчетное влечение, которое, когда они познакомились, обратилось в сильную привязанность. Северин сделался его другом, поверенным, руководителем. Странное дело! Король варварский с того времени не имел более тайн от римлянина, который поставил себе целью вывести своих соотечественников из того унижения, в которое повергли их варвары; вот до какой степени этот преобразователь умел внушить к себе уважение! Овладевало ли Флакцитеем какое- либо тайное беспокойство, случалось ли какое-либо важное происшествие в Руги- ланде, вооружались ли против ругов свевы или сарматы, смута ли возникала в одном из городов римских, нападали ли руги на поля - во всех этих случаях Флакцитей переправлялся через Дунай на лодке, и спешил к Северину или в Фавианский монастырь, или в его келью у горы Цеттия. И Северин, со своей стороны, оставлял все, чтобы выслушать короля.

В длинных беседах римлянин своими советами просвещал ум варвара и старался руководить им. Он внушал ему идеи мира и кротости, тогда как душа варвара дотоле была доступна одному влиянию буйных страстей. Остготы были самым частым предметом их совещаний. Этот страшный и беспокойный сосед, примыкавший со стороны Цеттия к землям ругов, постоянно вмешивался в их дела: то, в качестве варваров, остготы нападали на ругов, как сильнейший варвар на слабейшего, то, в качестве союзников империи, как взявшие на себя обязанность защищать римские земли. Не раз руги пытались сбросить с себя иго соседей; но война постоянно оканчивалась не в их пользу. Таким образом, для Флак- цитея главным и постоянным предметом опасения были остготы и их коварная политика. Хотя он и находился даже в некотором родстве с Теодемиром, старшим из рода Амалунгов, но считал их своими личными и неумолимыми врагами. Северин был не более расположен к готам, приверженцам арианизма и преследователям католиков: между готами и ругами, хотя и те, и другие были арианами, Северин склонялся на сторону ругов, так как они обнаруживали более веротерпимости.

Однажды король ругов в сильном волнении вошел в келью Северина, молча сел подле него и начал рыдать, заливаясь слезами. «О, да,- говорил он прерывающимся голосом,- готы меня ненавидят и ищут моей смерти!» Тогда он рассказал, как, тяготясь соседством готов, он решил переселиться в Италию со своим народом; как он просил у королей готских, владевших горными проходами Юлийских Альп, позволения свободно пройти по их землям, и как получил оскорбительный отказ. «Вижу очень ясно,- воскликнул он с отчаянием,- они меня убьют!» Северин был тронут душевными страданиями этого человека, которого он любил, и, представляя себе ту пропасть, которая отделяла их перед лицом Бога, он не мог удержаться, чтобы не сказать: «Флакцитей, если бы мы оба были почитателями католической веры, то я удивился бы, что сердце твое заботится только о благах мира сего, и что ты не предпочитаешь советоваться со мной относительно жизни вечной. Но так как дело, о котором ты говоришь, интересует тебя и меня почти в равной степени, то я соглашаюсь тебе отвечать. Выслушай и слова мои сохрани в твоей памяти. Знай, что готам не дано располагать ни тобой, ни твоим королевством. Не думай о их успехах и неудачах: они недолго останутся твоими соседями, и первые оставят эту страну, между тем как ты будешь продолжать владеть спокойно Ругиландом. Но прими в руководство мои смиренные советы; сохраняй мир даже с бессильными, не тесни слабого, и не гордись своей силой. Священное Писание говорит: “Горе тому, кто надеется на человека и удаляется сердцем от Господа”. Учись избегать вражеских козней, а не устраивать их; таким образом ты удостоишься спокойной смерти на твоем ложе». Король ругов слушал эти слова с такой жадностью, как бы они раздавались с неба. Известие о скором удалении готов исполнило его радостью, которой он не скрывал, и в счастливом расположении духа Флакцитей дал клятву Северину ничего на будущее время не предпринимать без его согласия. Совершенно обновленный духом, он сел в свою лодку и переехал в Ругиланд.

Несколько времени спустя именно случилось такое происшествие, о котором Флакцитей счел нужным посоветоваться с Северином, и чему был после весьма рад. Соединенная шайка разбойников и варваров прошла по Нижнему Норику, грабя преимущественно дома и земли, принадлежавшие ругам. Они действовали так, чтобы завлечь Флакцитея на правый берег Дуная, давая заметить только часть своих сил и раздражая короля ругов с другого берега. Флакцитей был вне себя; он хотел немедленно переправиться через Дунай и рассеять шайку грабителей, но, верный данному обещанию, послал прежде к Северину спросить его мнения: «Хорошо ли я сделаю, если перейду реку?» - так спрашивал Флакцитей через посланного.- «Если перейдешь, то ты погиб,- отвечал лаконически Северин,- три засады поставлены в трех различных местах для того, чтобы схватить тебя и убить». Флакцитей остался в Ругиланде, и вскоре двое пленных, убежавшие от грабителей, подтвердили справедливость этих слов. Они имели целью заманить ругов на другой берег реки, окружить их там и схватить самого короля: это было устроено готами на прощание с соседом их, Флакцитеем, накануне того, как они собирались оставить Паннонию, согласно с предсказанием Северина. Таким образом, король ругов обязан был спасением жизни советам отшельника. С того времени признательность его к нему была безгранична, и в продолжение всей жизни, которая с того времени ничем уже не была более тревожима, он постоянно твердил сыновьям своим: «Повинуйтесь божьему человеку, если вы хотите, по моему примеру, царствовать в мире и жить долговременно».

Впрочем, божий человек не во всех членах королевского семейства ругов нашел то же доброе расположение, как и во главе его. Старый король имел двух сыновей: Филе- тея, по прозванию Фава, будущего его преемника, и Фридриха, младшего брата Фавы. Простой и добрый, как отец его, но с характером более слабым, Фава, который во всем брал с него пример, оказывал Северину то же почтение и то же чистосердечное расположение; не так поступал Фридрих. Все пороки варвара, по-видимому, совместились в сердце этого молодого человека, жестокого, жадного, коварного. Смиряясь перед Северином до низости, он его ненавидел в душе и подстерегал ту минуту, когда, сбросив личину, мог бы сам овладеть всеми складами монастыря, этой милостыней, которая его завистливым глазам казалась неистощимым сокровищем. Северину не трудно было понять его характер и проникнуть в его планы; он, со своей стороны, наблюдал за ним, и не жалел наказаний, единственно доступных этой природе, грубой и извращенной.

По смерти престарелого короля ругов, Фава наследовал Ругиланд и римские области, бывшие от него в зависимости, за исключением нескольких городов прибрежного Норика, которые были предоставлены Фридриху. Несмотря на свою истинную привязанность к Северину и при всем желании подражать Флакцитею, Фава не всегда слушал отшельника. Сильное домашнее влияние противодействовало на каждом шагу его добрым намерениям в лице жены его, Гизы, которую история изображает нам существом злонамеренным и истинно дьявольским. Завидуя влиянию Северина на ум ее мужа, она ненавидела его еще больше, чем Фридрих; между тем как тот старался повредить ему втайне, она, со смелостью страстной женщины, нападала на него прямо. Она оскорбляла его в чувствах самых дорогих, теснила его, затрудняла ему всеми силами успех всякого дела. Потом она вдруг останавливалась, как бы в страхе, что ее поразит достойное наказание; при всей своей дерзости, она была до крайности боязлива и суеверна. Однажды, с целью действовать вопреки внушениям отшельника, который постоянно проповедовал Фаве веротерпимость, она начала сама перекрещивать, или отдавала то же приказание священникам своей церкви в отношении несчастных католиков, которые попадали к ней в руки. Северин жаловался на то; но Гиза встречала его жалобы насмешками. Святой, выведенный из терпения, обратился к ее мужу, угрожая ему небесным мщением в случае, если он не положит конца такому безбожию. Фава вынужден был употребить власть: Гиза смирилась; но ее злоба нашла себе другую пищу.

Перенесенная вдруг в лоно гражданственности римской, эта дочь лесов смотрела с чувством удивления, смешанного с завистью, на поля Норика, на его богатые жатвы, на виноградники, на сады с плодами, и особенно на произведения искусств, выставленные в городах. Она хотела бы унести все это с собой в свой Ругиланд. Для того, чтобы успеть в этом как можно больше, она придумала захватить вооруженной рукой целые толпы римских колонов, которым она и отвела место для жительства по ту сторону Дуная. Она старалась привлечь также на свою сторону реки приманкой большого жалованья ремесленников городских, которые, раз попавшись в ее власть, должны были навсегда распроститься со своей родиной. Одни были осуждены на обрабатывание полей, другие на самые тяжкие работы; вообще с ними обращались, как с невольниками. Северин протестовал энергично против такого покушения на личную свободу, которое отнимало у римских провинций целые семейства; но Гиза, чтобы показать свое пренебрежение, продолжала свой образ действия под самыми стенами монастыря. Раз она высадила воинов в окрестностях Фавиан, захватила там всех колонов и земледельцев, кого только могла найти; наложила на них оковы и сама распоряжалась их переправой. Северин, которому тотчас дали о том знать, послал просить королеву возвратить свободу людям, на которых она не имела никакого права. «Служитель божий,- отвечала она гонцу с гневом, как бы говоря лично самому Северину,- довольно с тебя, если ты будешь молиться за себя только, во глубине твоей кельи, а мне уж позволь распорядиться с моими невольниками так, как мне вздумается». Эта сцена, переданная отшельнику, тронула его глубоко: «О,- сказал он,- если вера в Бога меня не обманывает, эта женщина вскоре против своей воли сделает то сама, в чем она теперь отказывает мне, по своей испорченности».

Под своей дикой оболочкой Гиза была не чужда женского кокетства: она хотела быть красавицей, и именно в то время на ее глазах и по требованию ее вкуса приготовляли ее королевские украшения. Золотых дел мастера, которым поручена была эта работа, занимались ею в сарае, который находился по соседству с покоями королевы. Там были они заключены от восхода до заката солнца, не имея ни с кем сообщения; никто не имел права их посещать, кроме Гизы и ее маленького сына, который носил имя Фридриха, как и брат короля. Ребенку было лет шесть или семь от роду, и он иногда приходил играть к заключенным, развлекая их своими забавами. Вечером, в тот самый день, когда колоны из Фавиан были насильственно перевезены в Ругиланд, золотых дел мастера, потеряв наконец терпение, совещались друг с другом о своей участи: «Разве мы рабы,- говорили они,- и должны совершенно отречься от надежды на свободу? Лучше раз умереть, чем постоянно влачить наши печальные дни в этом каземате». Тогда, перебирая в уме все средства сбросить с себя свои оковы, они остановились на одном, успех которого им казался несомненным, и которое они решились привести в действие безотлагательно. Когда маленький Фридрих вошел в их сарай и предался своим обычным забавам, золотых дел мастера притворили за ним дверь и изнутри ее загородили. Тогда, схватив поперек ребенка, они показали вид, что хотят убить его, и один уже поднес обнаженный меч к его груди. На крики сына прибежала мать и в щель она увидела, как бился ее сын в руках рабочих. «Королева,- сказали они ей через двери,- не старайся проникнуть сюда против нашей воли, а иначе сын твой погиб. Мы тебе его возвратим, если ты возвратишь нам свободу и поклянешься, что отпустишь нас немедленно здоровыми и невредимыми».

В сущности Гиза была доброй матерью; такое зрелище сделало ее как бы помешанной. Она начала бегать во все стороны, испуская плачевные крики: имя Северина постоянно у нее повторялось в ее словах, вырывавшихся отрывочно: «Служитель божий,- говорила она ему так, как бы он был здесь,- Бог твой всегда готов мстить за малейшие обиды, тебе причиненные; вот Он поражает меня в самых плодах моего чрева». Она отправила на другую сторону Дуная вестников, которым поручила скакать во весь галоп, найти отшельника, где бы то ни было, и выхлопотать от него прощение и жизнь ее сына. Но она не дожидалась ответа Северина для того, чтобы возвратить свободу римским колонам. Относительно же золотых дел мастеров царица, взамен возвращенного Фридриха, выдала им грамоту на свободный пропуск, написанную по всей форме, и они могли спокойно возвратиться в свои дома. Несколько дней спустя Гиза, все еще не оправившаяся от ужаса, пришла вместе с мужем и сыном в келью отшельника благодарить его и просить благословения. Таковы были эти дикие умы, пылкие страсти которых можно было обуздать одним суеверным ужасом. Флак- цитей, Гиза, Фава и Фридрих объясняют нам свойство тех отношений, которые установились между Северином и варварами Норика, ругами, сцирами, турцилингами и ге- рулами, почти накануне разрушения ими Западной Римской империи.

В то время, когда Флакцитей был еще жив, дружина ругов, отправлявшаяся в Италию искать себе службы за Альпами, проходила близ кельи Северина и нарочно свернула с дороги для того, чтобы навестить его и поклониться ему. Келья была низенькая, и один из посетителей, который был выше обыкновенного роста, мог пройти в дверь, только наклонясь, и в келье стоял, нагнув голову. То был человек довольно молодой, воинственной наружности, умное и смелое лицо которого резко противоречило с его бедным одеянием из бараньей кожи, грязному и ободранному. «Ты высок, но будешь еще выше»,- сказал ему Северин, устремив на него тот взгляд, который, казалось, проникал в тайну будущего. Варвар внимал с жадностью словам Северина, как будто в них был ответ на его внутренние помыслы, и весь содрогнулся, когда отшельник, прощаясь с ним, сказал: «Продолжай путь твой, иди в Италию, покрытый этой грубой одеждой; близко то время, когда малейший из даров, которые ты будешь делать друзьям твоим, будет стоить дороже всей твоей ноши, которая теперь составляет твои бо- гатства»[61]. Этот молодой руг был Одоакр, сын Эдекона[62]. Он присоединился к своим спутникам и отправился далее в Италию, исполненный радости и затаив в глубине сердца, как верный залог счастья, слова пророка, которые вполне оправдывались последующими событиями.

Rec. d. l’hist. rom. au V siecle; с. 171-189.

<< | >>
Источник: М.М. Стасюлевич. История Средних веков: От падения Западной Римской империи до Карла Великого (476-768 гг.) 2001. 2001

Еще по теме Амедей Тьерри СВ. СЕВЕРИН И ВАРВАРСКИЙ МИР НА ДУНАЕ, ПЕРЕД ПАДЕНИЕМ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ (i860 г.):

  1. Амедей Тьерри Св. СЕВЕРИН И ЕГО ОТНОШЕНИЕ К НАСЕЛЕНИЮ РИМСКИХ ПРОВИНЦИЙ НА ДУНАЕ[57] (1860 г.)
  2. Амедей Тьерри ВОЙНА АТТИЛЫ С ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИЕЙ В ГАЛЛИИ (1856 г.)
  3. § 3. Падение Западной Римской империи и образование варварских государств
  4. Ж. Мишле ОБЩАЯ КАРТИНА РИМСКОГО ОБЩЕСТВА ПЕРЕД ПАДЕНИЕМ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ (1833 г.)
  5. Сидоний Аполлинарий ГОРОД В ИТАЛИИ ПЕРЕД ПАДЕНИЕМ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
  6. ДРЕВНИИ МИР В ЭПОХУ ПАДЕНИЯ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ (V в.)
  7. НОВЫЙ МИР В ЭПОХУ ПАДЕНИЯ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
  8. Сидоний Аполлинарий ВИЛЛА ЗНАТНОГО РИМЛЯНИНА В ПРОВИНЦИИ ПЕРЕД ПАДЕНИЕМ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
  9. Амедей Тьерри ДВОР АТТИЛЫ ЗА ДУНАЕМ И ЕГО ОТНОШЕНИЯ С ВОСТОЧНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИЕЙ (1856 г.)
  10. ОБРАЗОВАНИЕ «ВАРВАРСКИХ» КОРОЛЕВСТВ HA ТЕРРИТОРИИ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ