Амедей Тьерри Св. СЕВЕРИН И ЕГО ОТНОШЕНИЕ К НАСЕЛЕНИЮ РИМСКИХ ПРОВИНЦИЙ НА ДУНАЕ[57] (1860 г.)

На западном склоне горы Каленберга (у древних mons Cettius), в отлогости веселой долины, усаженной виноградом, и теперь еще показывают следы развалин старой кельи, вблизи которой возвышаются две церкви при двух селениях, носящих имя св.

В том году, который последовал за смертью Аттилы (452 г.), среди ожесточенных междоусобных войн, которые вели тогда на правом берегу Дуная сыновья и полководцы знаменитого завоевателя, неизвестная до того времени личность явилась в Паннонии. То был некто Северин, прибывший с Востока. Между тем как сами жители Паннонии спешили оставлять страну свою, облитую кровью, Северин шел жить туда. И как будто бы именно то, что составляло предмет страха для других, имело для него прелесть, он отправился в самую беспокойную часть страны, на границу Паннонии и Норика, где самые жестокие варвары избрали, по-видимому, место своей деятельности.

Одежда Северина свидетельствовала о крайней нищете; такой внешний вид навлекал на него повсюду, куда бы он ни приходил, только недоверие и грубое обращение. Небольшой городок Астур, где он располагал было поселиться, едва не затворил перед ним ворот. Астур был складочным торговым местом, важным и богатым, на Дунае, при входе в длинное ущелье, которое извивается между рекой и последними отрогами Цеттия. Пришелец не находил там крова, который бы его приютил; все дома затворились перед нищим и бродягой. Он подвергался опасности умереть с голода и холода, если бы привратник церкви, человек почти столько же бедный, как он сам, не поместил его в углу ограды храма, который составлял его собственное жилище. Из глубины этого жалкого убежища Северин предпринял удивительное дело, через которое он, при жизни своей, стал наравне с государями, ему современными, а после смерти приобрел уважение церкви и оставил добрую славу в истории.

Северин мог иметь в то время около 30 лет от роду. По правильному произношению латинских слов легко было узнать в нем итальянца или, по крайней мере, образованного римлянина западных провинций; его ласковое обращение, но чуждое фамильярности, умение держать себя с достоинством и вместе с тем скромно, все, наконец, в нем показывало привычки человека высшего круга. Но глубокая тайна окружила навсегда его происхождение, его род, историю прошлой его жизни; он не высказался никому, ни даже самым приближенным ученикам. Можно было только догадываться по некоторым словам, вырывавшимся у него в минуты, когда он забывал свою всегдашнюю затаенность, что он еще в ранней молодости получил непреодолимую страсть к созерцательной жизни, оставил свой родной край и отправился на Восток, которого все главнейшие города он посетил. После продолжительных странствований по морю и по сухому пути, после многих опасностей, избегнутых им чудесным образом, он, по ясному внушению внутреннего голоса, который он принял за предписание свыше, возвратиться на Запад, отправился в Норику. Вот все, что могли узнать о Северине. На дальнейшие расспросы о себе Северин обыкновенно отвечал веселыми шутками, за которыми иногда следовали слова строгие, которые могли остановить и пристыдить самое нескромное любопытство.

Следующий рассказ обнаружит, до какой степени простирал этот странный человек любовь к таинственному, или, скорее, забвение самого себя и смирение. В позднейшее время, когда слава его имени и деяний наполнила всю Италию, один знатный итальянский духовный, Пирмений, наставник императора Августула, в то время уже низложенного, убежал в Паннонию и жил там в дружественных отношениях с Северином и его учениками. Однажды в откровенном разговоре Пирмений обратился к Северину и решился его спросить: «Скажи нам, достопочтенный пастырь, из какой провинции империи рука промысла Божия удостоила привести тебя для прославления здешнего края?» - «Если ты,- отвечал Северин с усмешкой,- принимаешь меня за беглого раба, то готовь поскорее выкуп на случай, если явится требовать головы мой господин,- потом, приняв тот грустный и торжественный тон, который был ему более

свойствен, он продолжал, - Отечество, рождение, семейство - что это такое? Не служит ли все это прикрытием гордости, и потому не лучше ли молчать о том? Для того, чтобы судить человека, который служит Богу, к чему знать сан, здесь им носимый? Желательнее знать, какое место достоин он будет занять там, на небесах. Знай, впрочем, что то же божество, которое удостоило тебя быть его служителем, повелело мне явиться в эти страны на помощь людям страждущим». Сказав это, Северин замолчал, и Пирмений не нашелся ничего ему возразить. «С того времени,- говорит жизнеописатель святого, он же и его ученик,- никто не смел более касаться при нем этого предмета».

Назначение, которое Северин поставил себе целью, как указанное ему свыше и которое пришлось ему выполнять в стране Запада, бывшей преимущественно жертвой бедствий и беспорядков, одному, и без всякой другой опоры, кроме своего невозмутимого убеждения, имело вместе характер и религиозный, и политический. Он старался возбудить к жизни силой покаяния общество, которым уже овладевал холод смерти; поощрить к делам милосердия людей, душами которых овладел эгоизм; пробудить любовь к отечеству именем Бога; одним словом, закон религиозный водворить там, где закон человеческий не имел более силы. Не в первый раз при последних предсмертных мучениях римского мира и с целью остановить его неизбежное, по-видимому, разложение, пытались заменить правительство людей правлением Бога, так как первое оказалось во всех отношениях несостоятельным. Не раз и на других пунктах империи новые преобразователи указывали на Евангелие как на единственное средство спасения для народов, которые видели вокруг себя падение одного за другим всех учреждений человеческих, и жили, можно сказать, со дня на день, под угрозами или мечом варваров. В положениях отчаянных нравственное чувство целых обществ искажается точно так же, как то же чувство отдельных личностей. Как неделимый человек не может вынести беспокойства и печали далее известной меры без того, чтобы рассудок не начинал ему изменять, так и общества, будучи жертвой несчастий, которых ни облегчения, ни конца они не видали, теряются и не находят более точки опоры. Они становятся жертвой какого-то самозабвения: идут ощупью, как бы в совершенных потемках, и вместе с сознанием обязанностей утрачивают ясное понятие о добре и зле. То привязываясь к земному, люди бросаются на все, что есть только самого сильного в увлечениях чувств, с целью в несколько часов истощить жизнь, для которой завтра не существует. То в отчаянии люди обращаются к небу: в надежде или спасения, или самозабвения прибегают они к суевериям, лишенным смысла и даже чудовищным, к волшебствам, к добровольным истязаниям, даже к самоубийству; потом, когда эти лихорадочные увлечения утихают сами собой по недостатку для себя пищи, и тогда водворяется спокойствие, но спокойствие могилы: нравственное самоубийство довершено.

Британия, Галлия, Испания представили миру, или еще представляли в некоторых своих провинциях, печальное зрелище отходившего общества. Здесь, например, в некоторых городах Испании, народы, под влиянием зверских страстей, бросались один на другого с целью взаимного истребления. Там, как, например, в Трире, люди, недостойные носить это имя, благородные, декурионы, чиновники ожидали гибели своих родных городов за столом, увенчанные цветами и с чашами в руках; их благополучие, по-видимому, заключалось в том, чтобы кровь свою пролить вместе с вином разбитых сосудов. Были и другие безумства, и другие позорные и преступные действия. В Кукуллах, в Верхнем Норике, часть жителей, отрекшись от христианства - религии, по их мнению, бессильной,- одним скачком переступила пределы самого язычества, возвратясь к жертвам человеческим, как единственному средству умилостивить жестокую судьбу. Когда человек дошел до такой степени нравственного развращения, то в нем не могло быть ни сострадания к другим, ни внутренней энергии. Гражданские связи сделались пустым словом; не существовали более ни общество гражданское, ни закон, ни отечество. Такие признаки нравственной смерти обнаружились со всей силой в провинциях Верхнего Дуная, которые были подвержены варварским нашествиям. «Самая крайность их пороков и преступлений,- говорит один современник,- довершала их гибель. Без силы и взаимной опоры, они клонились к падению, как клонится хлеб, подрезанный у корня, готовый упасть при малейшем ветре».

Северин взялся врачевать эти невыразимые страдания. Два лекарства были употреблены им: покаяние, как средство восстановить падшее внутреннее достоинство человека, и милосердие, которое, сближая людей и делая их взаимно необходимыми, служит лучшей основой гражданской жизни. Поселясь у привратника церкви Астур- ской, Северин стал ходить по городу, проповедуя богатым воздержание и выпрашивая для бедных одежду и хлеб; вообще возбуждал он к покаянию, молитве, посту народонаселение, которое было жертвой самых безрассудных увлечений. Он указывал городу орудие гнева небесного в этих варварах, которые день и ночь скитались около стен его. Странное зрелище представляли бедные, питаемые бедным, нищенствующим за нищих. Жалкий пустынник в рубище обращался с укорами и угрозами к великим земли и становился распорядителем их образа жизни. В своей же собственной он подвергался лишениям беспримерным. Ему незнакомы были ни постель, ни обувь; он спал на земле во власянице, ходил босой по снегу и употреблял немного растительной пищи, и то раз в день. Когда ему ставили в вину такую крайность лишений, он отвечал: «Я их переношу, и Бог дает мне на то силу для того, чтобы я мог служить вам примером».

Само духовенство не избегало его упреков, и не без основания: его коснулось также разложение всего гражданского общества. На нравах духовенства отражалось сильно то общее расстройство, с которым бороться поставил себе в обязанность Северин. Если бы миряне не слушали его охотно, то духовенство решилось бы бросить его в волны Дуная, как нового Иону, вместе с его пророчествами и власяницей.

Однажды он возвестил в церкви Астурской, что гнев Божий достиг высшей степени, и что он готов разразиться ударом страшным и быстрым, если не последует покаяние скорое и чистосердечное. Он заклинал епископа, духовенство и народ смириться, не медля, распростершись во прахе и слезах: «Варвары стоят у ворот ваших,- так твердил им Северин,- и для того, чтобы сделать вторжение и взять все, что вы имеете, ждут только мановения свыше, которое может быть еще отвращено вашим раскаянием». Даже, как говорит предание, он назначил сам день и час, когда город должен был сделаться жертвой опустошения. С недоверчивым смехом встречены были эти пророческие слова. Тогда Северин воскликнул вне себя: «Итак, я ухожу, оставляя на неминуемую гибель этот город, который сам идет навстречу ей». Он удалился, отрясая, как апостол, прах от ног своих; а жители Асту- ра, освободясь от строгого судьи их образа жизни, предались с новым жаром увлечениям, для них обычным.

Выходя их этого мятежного города, Северин направился к Комагене, большому укрепленному городу, построенному у самого подножия горы Цеттия. С трудом впустили его жители, полагая, что и без того уже довольно среди них нищей братии; но, войдя в город, Северин щедро заплатил за гостеприимство услугами, полезными для сохранения и безопасности города. Впрочем, воззвание его к покаянию встретило и здесь так же мало отголоска, как и в других местах. Между тем город Астур был взят и разграблен. Воспользовавшись тем днем, когда жители не думали о своей безопасности (вероятно, то был день какого-нибудь полуязыческого празднества, которое обыкновенно оканчивалось попойкой), варвары улучили удобную минуту, разбили ворота, напали на жителей, убивая всех, кто им ни попадался навстречу. Старый привратник церкви, веруя глубоко тому, что говорил его прежний гость, был настороже и успел уйти в Комагену. Нельзя было выразить чувство радости, которое он испытал, увидев того, кому обязан был своим спасением. Он рассказывал о том, чему сам был очевидцем в Астуре, о добрых делха Северина, его предсказаниях, которым никто не внял, но которые осуществились так верно; в восторге провозглашал он его святым и пророком. Простодушное верование этого человека увлекло всех других. Его рассказы были огнем, теплота которого разлилась по всему городу, и жители Комагены, под влиянием безотчетного доверия, стали внимать тем внушениям, которыми до того времени пренебрегали.

Эти события наделали немало шума и по всему Норику только и говорили, что о пророке, который пришел с Востока, о его сверхъестественном воздержании, о мудрости речей его и верности предсказаний. Со всех сторон сбегались и видеть его, и слушать, спрашивали его мнения о делах общественных, совещались даже в делах частных, и советам его, которые постоянно носили печать мудрости и опытности, внимали с уважением. Скоро лица правительственные, не довольствуясь заочными советами святого, приглашали его в стены своих городов. Они спорили, как о милости, о чести владеть им, хотя бы то было на один день. Они были убеждены - так говорит его ученик и биограф Евгиппий,- что присутствие его есть лучшая защита против всех опасностей. Город Фавианы один из первых пригласил к себе Северина; это случилось так.

Ежедневные опустошения варваров в прибрежных областях Дуная уничтожили совершенно их производительность; и эти прекрасные равнины, которые так славились своим плодородием, не в состоянии были даже прокормить своих жителей. Приходилось получать часть своего продовольствия от городов и областей, которые или лучше были защищены от беспрестанных нашествий варваров, или лежали в стороне от пути их переселений. Долины Инна и Энса, особенно первая, сделались житницей Нижнего Норика. Случилось как-то один год, что вследствие ранней зимы эта житница сделалась совсем недоступной: Инн покрылся льдом ранее обыкновенного времени, и флотилия барок, нагруженных хлебом и спускавшихся к Дунаю, замерзла на дороге. Немедленно во всех городах, расположенных по Дунаю, обнаружилось беспокойство, так как запасы продовольствия приходили уже к концу; количество хлеба уменьшалось, наступили холода, и голод приближался быстрыми шагами. Фавианы были менее всего приготовлены к подобному происшествию, из-за непредусмотрительности жителей и беззаботности, или, правильнее сказать, бессилию властей. В хлебе, собственно, не было еще недостатка, но когда нужно было позаботиться о благоразумном распределении его между жителями, никто не распоряжался или, скорее, никто не слушался. Никакой полиции в городе, никакого порядка на рынке. Каждый старался скрыть, как мог, свой частный запас хлеба; то же, что поступало в продажу, или что чернь находила при своих насильственных поисках, делалось жертвой грабежа; безначалие содействовало усилению ужасов голода.

При таком упадке гражданского управления жители Фавиан вспомнили о Северине, как о единственном человеке, который мог помочь их безвыходному положению и добрыми советами, и властью, и наконец своими чудесными дарованиями, которые приписывало ему общественное убеждение. Правители, разделявшие с жителями города их веру в Северина, умоляли его прийти к ним, на что он и согласился. Появление Северина восстановило тотчас спокойствие и порядок. Если не явную помощь с неба принес с собой человек божий - так его называли,- то, по крайней мере, предусмотрительность человеческую и милосердие. Он приказал сначала жителям объявить, сколько каждый из них имел у себя хлеба, и сложить все запасы вместе для того, чтобы и бедные могли иметь в них свою часть; тогда последние перестали грабить, и рынки сделались безопасными. Так распоряжался Северин от имени Бога, и повеления его были исполняемы в точности. Конечно, показания владетелей о количестве хлеба, который у них находился, не всегда были чистосердечны; многие граждане продолжали скрывать свои запасы: одни опасались сами дойти до недостатка, другие поступали так из расчета, чтобы дороже продать после, когда наступит последняя крайность.

К числу таких богатых без сердца принадлежала вдова по имени Прокула,

Мавзолей Константина (церковь св. Константина) на Коментанской дороге в Риме. 2-я четверть IV в. Интерьер

женщина знатного происхождения: она сумела скрыть от всех большой запас хлеба, зарытого в ее доме. Но каково же было ее удивление, когда Северин, которому, вероятно, дали тайно знать о том, публично обратился к ней со следующими словами: «Прокула, как могло случиться, что ты, отрасль благородного рода, обратилась в рабыню своей корысти? Апостол Павел говорит нам, что корысть есть идолопоклонство, а ты добровольно сделалась рабыней корыстолюбия. Выслушай, впрочем, то, что я тебе скажу. Благодаря Господу, который смиловался над своими чадами, ты скоро не будешь знать, что делать с запасами, которые ты бережешь так тщательно. Разве, сделавшись более сострадательной к рыбам, чем к людям, ты бросишь в Дунай тот самый хлеб, в котором теперь отказываешь себе подобным! Опомнись, пока еще есть время: раздай бедным какую-нибудь часть того, что ты дерзаешь беречь для себя, между тем как Христос терпит голод. Этим ты принесешь себе больше пользы, чем другим». Прокула, которая считала себя вне всякого подозрения, выслушала эти слова, как бы пораженная громом, тотчас побежала домой, отрыла свой хлеб, вывезла его на базар и часть раздала неимущим. Несколько дней спустя Инн вскрылся и суда с хлебом пошли по Дунаю в числе, достаточном для продовольствия всей страны. Известили ли Северина заблаговременно о том, во всяком случае, современники приписывали откровению свыше то, что пришлось так кстати. Между тем голод прекратился благодаря заботам Северина, жители Фавиан почувствовали к нему неизменную привязанность. Северин, со своей стороны, полюбил этот город и решил в нем остаться.

Притом положение Фавиан вполне соответствовало тому плану, который задумал Северин, а именно: соединить в одно важнейшие пункты провинций Норика и Ретия для того, чтобы они, под его управлением, могли все вместе содействовать общему делу безопасности и человеколюбия. Расположенный на Дунае, всего в 40 милях от Пассау, имея, посредством Дуная и его притоков, легкое и удобное сообщение со многими другими городами, Фавиа- ны представлял почти центральный пункт для союза, к которому принадлежали бы города Комагена, Пассау, Лавреак, Тибур- ния, Иоппия и другие местности, лежавшие ниже по течению. Действуя как завоеватель, который мало-помалу подчиняет себе неприятельскую страну, Северин избрал Фа- вианы главной квартирой, откуда деятельность его могла бы распространяться удобно и быстро по обширной стране, которая простиралась от горы Цеттия к Дунаю и от Дуная до Альп.

Города Норика и Ретия представляли все, более или менее, ту же картину совершенного безначалия, как и Астур и Фавианы. Везде правительственная машина или остановилась, или была повреждена. Высшие сановники, военные и гражданские, наместники императоров, правители провинций, пограничные графы, отступая перед нашествием варварских дружин, ушли в Италию с большей частью гарнизонов, так что вся правительственная власть сосредоточилась в руках муниципальных чиновников. Всякое правильное их сношение с центральным правительством было прервано варварами, которые, спускаясь все ближе в верхние долины Альп, образовали собой цепь, отделившую провинции дунайские от Италии. Ни из Рима, ни из Равенны не получались ни указы, ни определения, и местные власти стали зависеть только от самих себя; порядок судопроизводства был нарушен; ничто не обеспечивало исполнения законов гражданских и административных.

В военном отношении дела были еще хуже. Солдаты, остававшиеся от прежних гарнизонов, были рассеяны по укрепленным городам и замкам для того, чтобы содействовать жителям к их обороне; но каждый из этих пунктов действовал отдельно: не было между ними ни единства власти, ни взаимного согласия. Вследствие прекращения сношения со столицей солдат не получал исправно следовавшего ему жалованья, а вскоре и совсем остался без жалованья: новая причина беспорядков и смут. Гарнизон Лавреака, выведенный из терпения подобными промедлениями, послал несколько человек из своей среды в Италию требовать недоплаченного жалованья. Эти солдаты перешли Альпы беспрепятственно и успели в том, что военные казначеи выплатили им то, что следовало. Но на обратном пути они были ограблены варварами, которые их умертвили, а тела побросали в Энс. Воды реки принесли их к городу, гарнизон которого узнал таким образом о несчастной участи, постигшей его депутацию. Подобные случаи должны были повторяться не раз. В этих обстоятельствах необходимо было, чтобы города, если они не желали видеть защитников своих умирающими с голода, сами принимали меры для снабжения их съестными припасами и жалованьем. Отсюда возникали новые затруднения между жителями и войском. Солдаты редко находили достаточным вознаграждение за труды и пополняли его грабежом. Многие перешли к варварам, другие сделались разбойниками. Собрав около себя поселян, лишившихся собственности, и бродяг разных наций, они положили начало скамарам^[59], организованным шайкам грабителей, которые были в состоянии в открытом поле сопротивляться регулярным войскам, давать сражения и договариваться с римскими полководцами, как равный с равным. Таким-то образом сформировались эти грозные шайки, предмет ужаса для крестьянина Паннонии. История изображает нам их как новый варварский народ, получивший свое начало в лоне самой цивилизации.

Одни города сохраняли еще в себе что- то похожее на порядок; в деревнях его совсем не было; там жили сегодняшним днем. Народонаселение, с приближением опасности, удалялось со своими стадами и движимостью за укрепленные стены; по миновании опасности оно возвращалось к своим жилищам и занятиям. Нередко жатва его была уже убрана варварами, житницы опустошены, сами хижины обращены в пепел. За отсутствием властей законных, правильно установленных, в городах возникли власти, утвердившиеся как факт; в них господствовал безотчетно то здравый смысл, то каприз народа. Высшая власть чаще всего попадала в руки военачальника, представителя нравственной силы. Случалось даже, что обе силы сосредоточивались в одной личности: епископ подпоясывался мечом, а трибун получал посох. Так случилось в Фавианах, где народ избрал епископом военачальника, трибуна Мамертина, за оказанные им услуги. Мамертин был храбрый солдат; он действовал энергично против варваров, строго обходился с войском и кротко с горожанами: это был человек справедливый и набожный, хотя смело можно сказать, что в его руках никогда не бывала книга литургии. Но в тех обстоятельствах он был отличным епископом. Северина несколько раз убеждали принять этот титул, и он постоянно отказывался; даже не хотел быть священником, или по духу смирения, или скорее потому, что осуществление предположенного им плана несовместимо было с тесным кругом обязанностей пастыря, и с необходимым подчинением воле высшего духовенства.

Везде, куда ни призывали Северина, где с ним ни советовались, и везде, где он сам начинал действовать, он был первым заступником бедных и пленных, к какой бы нации они ни принадлежали; он требовал, чтобы прежде всего их обеспечивали пищей и одеждой. В самом деле, эгоизм составлял глубокую язву, которой страдало в самом сердце это больное общество. Добродетель угасла в душе и оставила широкое поле всем самым превратным побуждениям. Между тем как богатый помышлял только о наслаждении, бедный бежал к скамарам и, с мечом в руке, добывал тот хлеб, в котором ему отказывало общество. А потому настала необходимость прежде всего сблизить людей, которые не могли обходиться один без другого. По соглашению с правителями городов Северин установил в пользу бедных налог - десятую часть жатвы и одежд. В случае сопротивления жителей Северин не жалел ни упреков, ни грозных предсказаний, которые и сбывались; весьма понятно, что те местности, где было менее порядка, делались первыми жертвами варваров. Мало-помалу этот налог принял характер обязательства не только нравственного, но и гражданского, от которого никто больше не смел уклоняться.

Хлеб, доставленный вследствие таких налогов, ссыпали в житницы, одежды хранили в магазинах; те и другие считались под особенным покровительством Бога, и управлялись в каждой местности, соответственно обстоятельствам. Северин завел неподалеку от каждой из своих многочисленных резиденций одно из таких складочных мест, расположение которым он взял сам на себя, а впоследствии, когда появились монастыри, вверял одному из своих учеников. Такие складочные места находились обыкновенно вне городов, а иногда в местах, совершенно пустынных, но они сделались предметом святого уважения. Ни римляне, ни варвары не осмеливались наложить на них руки; сами грабители щадили их. Люди, которым поручено было собирать и распределять десятину, считались столь же священными, как и сама десятина. Прибрежье Дуная, страна, которая наиболее подвергалась опустошениям и бедствиям, получила большое облегчение, вследствие учреждения этих заведений общественной благотворительности. Города Верхнего Норика и Ретия сочли своей обязанностью, несмотря на отдаленность расстояния, участвовать в этих пожертвованиях одеждами и съестными припасами. Горе тому, кто показывал равнодушие к делу столь святому; наказание было близко! Рассказывали, что когда жители Тибурнии медлили выслать свою часть пожертвования, которую настоятельно требовал св. Северин, он нетерпеливо воскликнул: «Они берегут это для варваров!» В самом деле, несколько недель спустя город был взят и разграблен готами. Так воображение народа окружало непосредственным покровительством неба дела живого и святого милосердия! Каждый день рассказ о каком-нибудь удивительном случае ободрял добрых и стращал злых или равнодушных; один пример даст нам понятие о прочих.

Как-то случилось, что Верхний Норик не доставил вовремя следовавшего с него сбора одежд. Наступила уже зима, и холод свирепствовал с необыкновенной силой. Наконец сбор был окончен, и надобно было препроводить его в келью святого, но такое переезд представлял большие затруднения: горы, отделявшие Верхний Норик от равнин Дуная, вообще были весьма трудны для путешествия во всякое время, но в ту пору года представляли даже большие опасности. Несмотря на то, один гражданин по имени Максим самоотверженно взялся за это дело; он нанял большое количество чернорабочих, которые, навьючив себе поклажу на спину, отправились с ним вместе в путь. Сначала небольшой этот караван без особенного затруднения взобрался по южному скату возвышенности до самой вершины; но когда он достиг ее и искал тут приюта, случилась снежная метель, которая заставила путников остановиться. Они укрылись под огромным деревом, нависшие ветви которого представляли им некоторого рода защиту. Между тем наступила ночь и под влиянием усталости путники заснули. Проснувшись, они увидели, что снег, который не переставал идти в продолжение всей ночи, образовал около них стену, и что они заключены на дне глубокого рва. С трудом вышли они оттуда, но как найти дорогу? А посреди окружавших их пропастей малейший неудачный шаг угрожал неминуемой гибелью. Уже отчаяние начинало овладевать душой путников, как вдруг огромный медведь, вышедший из пещеры, пошел медленно по тому направлению, по которому надлежало следовать путникам. Рассматривая следы медведя, они увидели, что он идет по торной дороге, а потому пошли за ним с полным доверием, как за путеводителем, посланным небом. Благодаря такому странному проводнику Максим и его спутники благополучно миновали все затруднения горного пути, и здравые и невредимые достигли убежища святого. Вот что рассказывали по всей Паннонии: и неблагоразумно было бы уверять крестьян Норика, что этот медведь мог явиться случайно, что навряд ли он шел постоянно в нескольких шагах от путников, как то делает внимательный проводник, и что, наконец, медведь не провожал их на всем расстоянии двухсот миль до самого жилища отшельника.

Ум Северина, в высшей степени практический, охватывал самые разнообразные нужды общества; можно было сказать, что он все видел, все испытал; и когда представлялась необходимость, он умел устроить и военную засаду, и приготовить неожиданное нападение, с тем же знанием дела, с каким устраивал обычные монастырские занятия. Чудесное предвидение, которым он был одарен, указывало ему во всех случаях, и без колебания, наилучшую меру. Один случай незначительный, свидетелем которого был город Фавианы, даст нам понятие о том верном и быстром соображении Северина, которое народу легко могло показаться чем-то сверхъестественным и которое придавало его малейшим распоряжениям авторитет неопровержимый и почти божественный.

Шайка разбойников-варваров бросилась однажды на окрестности города Фавианы, довольно далеко удаленные от городских укреплений, и потому гарнизон города ничего не знал о том. Шайка разбойников была многочисленна, хорошо вооружена, готова на все, и ее путь везде обозначался ужасными опустошениями. Жилища были разграблены, стада угнаны; жители уведены в рабство с женами и детьми. Все это произошло так неожиданно, так поспешно, что известие о несчастье пришло в Фавиа- ны только тогда, когда несколько пленных, разорвавших свои цепи, явились в город; между тем грабители отступали, обремененные добычей. Несчастные обратились, по обыкновению, прямо к Северину: «Божий человек,- говорили они, обнимая его колени,- возврати нам братьев наших, которых увели варвары; освободи жен наших и детей от самого ненавистного рабства!»

Пустынник велел им рассказать подробно все, что с ними случилось; он разведал о числе грабителей, о дороге, по которой они двинулись, о количестве добычи, которую они влекли за собой. Разведав обо всем, он успокоил поселян: «Имейте веру в Бога, - повторял он им, - те, кого вы оплакиваете, будут вам возвращены!» Не теряя ни минуты, он отправляется к Мамертину, который командовал гарнизоном города, как я говорил о том выше, и рассказывает ему то, что узнал: «Каким числом воинов можешь ты располагать для того, чтобы напасть на этих грабителей и освободить их пленных», - спросил он у трибуна. «У меня,- отвечал тот,- горсть людей, да и те едва вооружены; что касается меня, то я никогда не решусь с подобным отрядом бороться против таких сил неприятеля. Но если ты прикажешь, достопочтенный отец, то я смело пойду, убежденный, что твои молитвы доставят мне победу».- «Ты говоришь правду,- возразил Северин,- тот, кто имеет поддержку Господа Бога, не должен думать ни о числе, ни о храбрости врагов. А потому, во имя Божие, ступай немедленно, иди смело; недостаток оружия твоих воинов пополнят сами враги. Для меня же побереги только тех варваров, которые попадут тебе в руки: они составят мою долю добычи».

Трибун выслушал план атаки, задуманный Северином по рассказу поселян; одобрил его, собрал свой небольшой отряд, к которому присоединилось несколько горожан, и двинулся в путь. В двух милях от города протекала небольшая речка, называемая Дикунция; в извилистом своем течении она омывала, перед впадением в Дунай, широкий луг. Казалось, сама природа назначала это место для привала. Северин предполагал, что грабители, судя по времени, должны остановиться именно там, с целью как разделить добычу, так и воспользоваться награбленными припасами. Ма- мертин поспешно туда отправился и действительно застал грабителей среди настоящей оргии; одни насыщали себя пищей и вином, а другие были уже пьяны и спали на траве. Разбросанное их оружие лежало там и сям в беспорядке на лугу. С появлением трибуна все, кто мог спастись, бросились бежать и не подумав о сопротивлении; оставалось снять цепи с пленных только для того, чтобы надеть их на шею разбойникам. Возвращение Мамертина в Фавианы было настоящим торжеством. И воины, и поселяне принесли, вместе с отбитым у неприятеля имуществом, столь огромное количество копий и стрел, что ими можно было вооружить целый город. Трибун, исполняя данное им обещание, привел к Северину всех пленных варваров. Северин возвратил им свободу: «Ступайте к своим товарищам,- сказал он им,- расскажите им все, чему вы были свидетелями. Народ, которому покровительствует Бог, не должен опасаться тех, которые на него нападают: неприятель считал себя победителем; теперь он побежден, и его собственное оружие обратилось против него. Бог принял этот город под свою защиту, и пусть ваши сообщники не приближаются к нему». Урок был тяжел, и святой Северин сделался настолько же грозой скамаров, насколько предметом уважения римлян.

Дни и ночи проводил Северин в подобных тяжких трудах, как вдруг овладело им внутреннее смущение; он устал от этой жизни, полной волнений, и любимая страсть его молодости - стремление к уединению - заговорила в нем с прежней силой. Ее привлекательный для него образ возник перед ним, и манил его своей суровой прелестью, продолжительными постами, бодрствованиями, долгими молитвами, смирением духа, лицом к лицу с могуществом Божиим. Северин не в силах был сопротивляться своему призванию, однажды ушел из Фавиан, тщательно скрываясь от всех. Когда его нашли, он жил в долине у горы Цет- тия, о которой я говорил, подле страны виноградников, в келье, которую он построил своими собственными руками. Он там оставался некоторое время, не уступая никаким убеждениям; потом он возвратился в Фавианы, утверждая, что Бог изгнал его из пустыни и велел ему возвратиться в мир. К этому присовокуплял Северин, что он получил повеление свыше основать монастырь недалеко от Фавиан.

Возвращение Северина в Фавианы было празднуемо как счастливое событие для города. В надежде привязать его навсегда к себе, жители принялись с усердием строить монастырь, который составлял предмет желаний Северина. Каждый старался содействовать этому предприятию по мере сил: богатый - кошельком, а бедный своими руками, и святой храм возник почти внезапно, как бы чудом. Он стоял, согласно желанию Северина, недалеко от стен Фавиан, при небольшом заливе Дуная, образовавшем естественный порт, где много барок могло стоять на якоре, служа монастырю. Там и среди учеников Северин вел жизнь уединенную, исполненную таких лишений и строгостей, которые он только один мог перенести. Время от времени, когда настоятельнее проявлялась в нем потребность уединения, он удалялся на гору Цеттия, в свою келью Виноградников. Там он жил и умер, волнуемый двумя противоположными страстями, одинаково требовательными: бесконечной деятельностью среди людей и крайним успокоением перед лицом Божиим.

Монастырь Северина быстро наполнился молодыми людьми, которые привлечены были славой основателя; с жаром и смирением сделались они орудием его подвигов. Северин получил столько хороших плодов от этого первого своего учреждения, что не замедлил основать еще монастырь в городе Пассау, самом важном в Западном Норике. Этот второй монастырь был назван Малым в противоположность Фавианско- му, который всегда оставался самым значительным и назывался Большим. Когда эти два монастыря были основаны, деятельность реформатора в дунайских провинциях приняла форму и определенность настоящего правительства. Сношения с Верхним Дунаем и долинами Инна и Энса сосредоточивались в Пассау, а восточными краями в Фавианах; из этих двух центральных пунктов расходились распоряжения и приказы. Сообщение между ними производилось по Дунаю. Такое новое устройство заставило Северина делить свое время между Пассау и Фавианами; но этот последний город и Большой монастырь были его любимым местопребыванием. В Пассау, как и в Фавианах, Северин ощущал нужду в одном из тех убежищ, где он заключался время от времени и откуда выносил свои спасительные и плодотворные вдохновения; он построил себе вторую келью, место которой, думают, находится поблизости Инштадта.

Между мирянами, как в городах, так и в селах, Северин встречал совершенное повиновение его воле и полное верование в его призвание; эти люди составляли его верных и его народ. Что же касается духовенства, то оно, или завидуя его влиянию, или мстя за строгие наставления, которых святой не щадил для него, смотрело на него недоброжелательно, и, за исключением немногих епископов, которые были его чистосердечными и явными приверженцами, миссионер встретил в духовенстве более противодействия, чем содействия. В таком деле, как дело Северина, в реформе общества посредством религии, первая роль должна была принадлежать духовенству, которое жизнью своей обязано служить примером для народа; испорченность нравов, вкравшаяся повсюду, проникла и в духовенство. А потому Северин обращал всю свою строгость на духовных; он проповедовал им постоянно покаяние и, входя в церкви, вносил туда с собой пример лишений, постов, истязаний всякого рода. Таким образом, большинство духовенства с ужасом ожидало появления Северина и с радостью минуты его удаления. Однажды он оставлял Пассау для того, чтобы, по просьбе жителей города, установить торговые сношения с королем алеманов; его сопровождали епископ и духовенство до баптистерия. По этому поводу один из священников обратился к Северину с таким странным приветствием: «Ступай, святой человек, иди скорее отсюда; дай нам хоть сколько-нибудь отдохнуть от тех постов и бдений, которыми твое присутствие нас награждало!»

Посольство Северина не имело успеха; во время его отсутствия Гунимунд, король свевов, давно уже подстерегавший случай проникнуть в Пассау, овладел внезапно воротами в то время, когда жители занимались в полях уборкой хлеба. Он разграбил весь город и саму церковь. Тот самый священник, который так дерзко выразил свою радость в баптистерии, попытался было спрятаться, но был найден и убит варварами. Трагический его конец явился для всех достойным наказанием за его неуважение к Северину. В другом городе жители получили от Северина совет выселиться тотчас, и со своими семействами отправиться в другое место, вследствие приближения геру- лов; один священник всенародно смеялся над пророком и его предсказаниями. Он не только отказался удалиться, но и удержал всех тех жителей, кого только мог, не исключая и гонца, который принес письмо от Северина. Герулы между тем пришли, и первым делом их было повесить сомневавшегося священника.

Все это доказывает, что новое и случайное правительство придунайских провинций должно было действовать, так сказать, под мечом варваров; таким образом, реформа, задуманная Северином, была не больше как только половиной его дела. Ему было необходимо защищать и от внешних неприятелей, постоянно находившихся настороже, то общество, которое он пытался защитить от внутреннего врага - деморализации. Северин должен был позаботиться о мире с варварами, для успокоения жителей римских провинций, для успеха предпринятого им дела, наконец для самого себя. Может быть, эта вторая половина его обязанностей представляла еще более трудностей и опасностей, чем первая. Во всяком случае, она подала повод преобразователю обнаружить еще с большим блеском те удивительные способности, которыми провидение его наградило, и то непреодолимое влияние, которому он умел подчинять людей. Отношения Северина к народам и королям варварским придали этой личности V века характер политический и жизнь его стала в тесной связи с историей Западной империи.

Recits de l’hist. rom. au V siecle.

Par. 1860, с. 141-171.