<<
>>

Амедей Тьерри ВОЙНА АТТИЛЫ С ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИЕЙ В ГАЛЛИИ (1856 г.)

История сохранила нам мрачный список народов, вошедших в состав армии Аттилы, которая толпилась массами не только на ближайших берегах Дуная, но и в окрестных равнинах перед вторжением в пределы Западной Римской империи в 450 г.

Со времени Ксеркса Европа никогда не видела такого скопления известных и неизвестных наций; насчитывали не менее 500 тысяч воинов, а по другим - до 700 тысяч. Азия выслала самых отвратительных и свирепых представителей: черный гунн и акатцир, вооруженные длинными луками; алан с огромным копьем и в роговой кирасе; невр, беллонот; гелон, раскрашенный и татуированный, с косою вместо оружия и в накидке из человеческой кожи вместо одежды. Из равнин Сарматии явились в своих кибитках колена бастарнов, наполовину славянские, наполовину азиатские, по оружию сходные с германцами, по нравам - с скифами, и допускавшие многобрачие, как гунны. Германия выслала с севера и запада самые отдаленные из своих народов: руг с берегов Одера и Вислы, сцир и турцилинг, живших у Немана и Западной Двины, рек в то время еще малоизвестных, но с которыми вскоре затем хорошо познакомились; они шли вооруженные круглым щитом и коротким мечом скандинавов. Там можно было увидеть и герула, быстрого на бегу, непобедимого в битве, ужас прочих германцев, которые кончили тем, что истребили это племя. И остгот, и гепид явились на зов, со своей грозной пехотой, приводившей в отчаяние римлян. Король Ардарик руководил гепидами; три брата, из фамилии Ама- лов: Валамир, Теодемир и Видемир, стояли во главе остготов. Хотя королевская власть по избранию досталась в руки старшего, Ва- ламира, но он добровольно разделил ее с братьями, которых он искренне любил. Предводители этого муравейника народов, дрожа пред Аттилою, держались от него на некотором расстоянии, как его слуги или стража, устремив глаза на него, внимательные к малейшему движению его головы или к мановению его бровей: немедленно подбегали к нему за приказаниями и исполняли их без прекословия и ропота. Среди этой толпы королей Аттила особенно отличал двух, которых он призывал на все советы: короля гепидов и остготов. Валамир вносил в свои мысли откровенность, соединенную с воздержанностью и мягкостью языка, которые нравились королю гуннов; Ардарик служил образчиком редкого благоразумия и испытанной верности. Такова была та армия, которая, по-видимому, исчерпала весь варварский мир и тем не менее была еще не вся.

Перемещение такого множества народов произвело, так сказать, революцию на громадной равнине севера Европы; славянское племя спустилось к берегам Черного моря, чтобы занять луга, оставленные остготами и некогда принадлежавшие им; задние ряды черных гуннов и передовые линии белых гуннов, авары, болгары, гунугары, турки подвинулись на один шаг к Европе. Опустошители всех родов, будущие властелины Италии, сменившие западных цезарей, заключались в этом хаосе, как предводители, и как простые воины, друзья и враги. Орест мог там встретиться с Одоакром, в то время еще простым солдатом из турцилингов, и отец Тео- дориха Великого, остгот Теодемир, был одним из полководцев Аттилы: все обломки образованного мира и та часть мира варваров, которой судьба предрекала будущее величие, по-видимому, собрались вместе, чтобы окружить собою гений разрушения, устремившийся на Западную Римскую империю[77].

Чтобы достигнуть берегов Рейна в первых числах марта, как то и случилось, Ат- тила должен был в январе подняться с берегов Дуная. Он разделил свою армию на два корпуса: один следовал на правом берегу Дуная по военной дороге, соединявшей управления и замки римлян между собою, и на своем пути почти разрушал их до основания; другой, поднимаясь по левому берегу, вербовал по дороге остатки квадов и маркоманов, в Западных Карпатах, и све- вов - в Шварцвальде. Соединившись вместе при истоках Дуная, оба отряда расположились поблизости богатых лесов, которые могли доставить им все необходимые материалы для похода в Галлию. Франки, жившие по берегам Неккара, при приближении Аттилы, выгнали, вероятно, или убили молодого короля, поставленного римлянами, с тем, чтобы заместить другим «длинноволосым» князем, которому предстояло приобрести покровительство, внушающее уважение; но этим не кончилось: они стали вместе с ним под знамена гуннов. Колена турингов сделали то же; даже зарейнские бургунды, забыв свои прежние расчеты с королем Октаром, вступили в ряды войска Аттилы. Усилившись таким образом новыми союзниками, гунны начали делать приготовления для перехода через Рейн. Древний Герцинский лес, видевший Цезаря и Юлиана, доставил Аттиле все материалы для переправы; его вековые дубы падали тысячами под ударами секиры: грубые барки, сколоченные из них, соединили оба берега реки плавучим мостом. Все заставляет думать, что Аттила сделал несколько мостов, чтобы переправиться в одно и то же время на различных пунктах, как для избежания скопления масс в одном месте, так и для того, чтобы страна могла тем легче прокормить людей и лошадей. Самый восточный отряд перешел Рейн подле города А^шІа, ныне Аугтс, главное место равраков, и затем пошел по военной дороге, между берегом реки и подошвою Вогезского хребта. Сам Аттила, сколько можно догадываться по другим подробностям его похода, избрал для переправы место, лежащее несколько ниже слияния Рейна с Мозелем (около Кобленца), где обыкновенно переходили римские армии; потом, следуя со своим войском по дороге, которая вела от места переправы к Триру, утвердился в древней столице Галлии, среди ужасов опустошения.

Несмотря на многозначащий характер подобного начала, Аттила, верный однажды начертанному плану, издал прокламацию во всей Галлии, объявляя, что он пришел в качестве друга римлян и с единственной целью наказать вестготов, своих беглых подданных и врагов Рима, и что потому галлы должны сделать ему хороший прием как своему освободителю и одному из полководцев Римской империи. Было забавно и вместе ужасно видеть этого калмыка, римского полководца, как он принимал городских куриалов, сидя на табурете и убеждая их на ломаном латинском языке открыть ему городские ворота. Некоторые города повиновались, другие сделали попытку сопротивляться; но те, и другие были одинаково ограблены. Слабые римские гарнизоны, не имея сил выдержать натиск, убегали в хорошо укрепленные места или отступали шаг за шагом к Луаре, сделавшейся местом соединения...

Между тем вся Галлия и в особенности бельгийские провинции были поражены паническим страхом. Все бежало или готовилось к бегству при виде этого вихря народов, которому предшествовали пожары и за которым следовал голод. Каждый спешил укрыть в безопасном месте свои припасы, деньги, домашнюю рухлядь; жители небольших селений сбегались в большие города, но и там не более находили безопасности; жители равнин перебирались в горы, леса населялись крестьянами, оспаривавшими логовища у диких зверей; жившие по берегам морей и рек спускали на воду свои суда, и были наготове переправлять свои семейства и имущества в те места, которые считались подверженными меньшей опасности. Так поступили жители небольшого города Лутеции. Лутеция, или Parisii, Париж - по господствовавшему тогда обычаю называть города по имени тех племен, у которых они были центральным местом жительства - быв незначительным селением во времена Юлия Цезаря, при Констанции Хлоре сделался довольно важным городом. Находя, что пребывание в Трире подвергло его беспрестанным набегам варваров, этот император и его преемники искали далее к югу места спокойного для себя, и в то же время удобного для военных упражнений в зимнюю пору; таким образом, они оставались то в Реймсе, то в Сане, то в Париже. Укрепленный стан, арсеналы, дворец, амфитеатр, храмы, словом - все, что было нужно для помещения значительного количества войск и для местопребывания императора, было этими императорами постепенно устроено на левом берегу Сены[78], и вне старого города (ныне Сіїе), который весь заключался в то время на одном острове этой реки. Юлиану особенно нравилось это место, и он провел здесь несколько зим. Вследствие восстания войска в 360 г. в Париже, он был возвышен из Цезарей в Августы, и там же, в 383 г., другое восстание низвергло Грациана. Между тем и торговая важность маленького города шла об руку с политическим его значением: он стал складочным местом для торговли на всем пространстве между верхней и нижней Сеной. При других обстоятельствах народонаселение Парижа, состоявшее почти все из рыбаков и славившееся со времен Тиверия, сумело бы внушить уважение к своему острову, защищенному двойной оградой, то есть глубокими рукавами Сены и высокой стеной, установленной по бокам башнями; но панический страх, предшествовавший Аттиле, отнимал бодрость у самых отважных и указывал народу на бегство, как на единственное средство к спасению. Парижане посовещались между собой и решили не дожидаться неприятеля. Уже все было готово к переселению и суда спущены на воду; везде виднелись груды домашней рухляди, дома оставались пустыми и обнаженными; толпы детей и женщин, заливаясь слезами, говорили последнее «прости» своим домашним очагам; но в эту минуту явилась женщина, которая решилась остановить всех. Характер этой необыкновенной личности, то чрезвычайное влияние, которое она имела на окружавших ее, и наконец справедливое почитание, которое уже четырнадцать веков воздает ей город Париж - все это заставляет нас предварительно объяснить, кто была эта женщина и каким образом провела она первые годы своей жизни.

Имя ее было Геновефа, из которого мы образовали другое: Женевьева; несмотря на чисто германский звук этого имени, Женевьева была галло-римлянка. Отец ее, Север, и мать, Геронция, в то время, как родилась Женевьева, жили в городке Неметодуре, ныне Нантерр, в трех лье от Парижа; они не жили трудами рук и даже были довольно зажиточны. В детстве Женевьева вовсе не пасла барашков, как то рассказывается в народном предании. Кроткая, болезненная, искавшая более всего покоя, дочь Севера находила величайшее удовольствие только в том, чтобы запираться в комнате своей матери, молиться там и мечтать, и, при первой возможности, уходила в церковь. Молчаливый и уединенный характер удалял ее от других детей, и никто не видел, чтобы она принимала участие в их играх. Еще семи лет она говорила себе, что непременно поступит в монастырь, как только достигнет совершеннолетия, и, несмотря на все убеждения своих родителей, которым не нравилось ее намерение, она в душе своей хранила непоколебимую решимость. Случайно около того времени, то есть около 429 г., Нантерр посещен был двумя знаменитыми личностями: Германом, епископом оксеррс- ким (d’Auxerres), и Лупом, епископом тро- аским (de Troyes), которых, как наиболее славных ученых, галльское духовенство послало в Бретань для поражения ереси Пелагия, заразившей не только бретонский народ, но и самый клир. Эти два миссионера, по приглашению нантеррских жителей, обещали провести у них ночь. Итак, Нантерр был в радости, и в назначенный день мужчины, женщины, дети, все одетые в праздничные платья, вышли на дорогу и ждали своих гостей, чтобы встретить и проводить их до церкви. Посреди толпы, теснившейся вокруг Германа и превозносившей его, он заметил девочку, живые и блестящие глаза которой, казалось, горели сверхъестественным огнем; он подозвал ее к себе, взял на руки и, запечатлев отеческий поцелуй на ее челе, спросил, кто она такова. При кратком и точном ответе Женевьевы (это была она) и при ее твердом взгляде старец задумался; потом, обратившись к родителям, сказал им: «Не делайте ей никакого принуждения, потому что, или я сильно ошибаюсь, или это дитя будет велико пред Богом». На другой день утром возложил на нее руки. С этой минуты решимость Женевьевы стала еще непреклоннее, чем когда-либо, ее характер еще настойчивее, и еще более своими привычками она удалялась от других. Женевьева оставляла церковь только для заботы о бедных; в том возрасте, когда едва имеют понятие о строгих занятиях, ее жизнь была вся посвящена единственно молитве и попечению о больных. Сопротивление родителей только усиливало ее наклонности, и однажды мать до того рассердилась на нее, что ударила по щеке; но ни дурное обращение, ни угрозы не могли поколебать этой непреклонной решимости. Достигши пятнадцатилетнего возраста, она явилась к шартрскому епископу Юлиану, который и возложил на нее девственное покрывало. Родители ее вскоре после того умерли, и Женевьева поселилась у своей крестной матери, жившей в Париже.

Тогда-то Женевьева вполне предалась наклонности к уединению и подвижничеству. Рассказывают, что на свою постель она клала слой глинистой земли, на которой и спала по ночам; единственной пищей ее долгое время был один ячменный хлеб и вода, и только по настоянию своего епископа она начала употреблять рыбу и молоко; она часто приходила в восторженное состояние и имела видения. Три дня считали ее мертвой, и хотели уже было погребать, когда она открыла глаза и рассказала чудесные подробности о том, «как она восхищена была духом в обитель праведных». За состоянием восторженности следовали чудеса, и вскоре только и говорили о нантеррской деве и знамениях, которые Бог совершал ее руками: расслабленные исцелялись, слепым возвращалось зрение, злые духи изгонялись: она узнавала будущее, читала самые сокровенные мысли людей и повелевала стихиями; уверяли, что буря поднималась и затихала по ее голосу. С того времени слава ее, как праведной, упрочилась. Такое состояние святости, обнаружившееся в даре пророчества, соединенном с даром чудес, делалось повсюду известным, и слава о нем распространялась по всему христианскому миру. Имя такого лица обыкновенно переходило из уст в уста; рассказы о его деяниях и беседах разносились из одной провинции в другую, с запада на восток, от римских церквей в церкви варварские; его жизнеописания, писанные с энтузиазмом, всюду читались с жадностью. Все это случилось и с Женевьевой, и таким образом Женевьева, простая девушка, пламенная любовь к добру которой ограничивалась только маленьким островком на Сене, стала неистощимым предметом любопытства даже в глубине Сирии. Симеон Столпник, проведший сорок лет на одном столпе близ Антиохии, всегда расспрашивал странников, приходивших к нему с Запада, о подвигах пророчицы галлов, Геновефы. Но над нею сбылась евангельская истина: ей верили в чужих землях, а в самом отечестве встречала она одно неверие и гонение. Многие отрицали ее святость, и искусно распространенная клевета сделала ее в глазах народа предметом отвращения. Св. Герман, пришедший посетить ее после своего второго путешествия к бретонцам, в 447 г., должен был бороться с этими злыми предубеждениями, которые отчасти и успел рассеять. Он посылал ей из Оксерра в Париж «евло- гии», то есть частицы благословенного им хлеба: поразительна простота сношений между великим епископом, пред которым преклонялись императрицы, и сиротой, которую он сделал своей духовной дочерью.

С тех пор, как стали носиться слухи о скором приходе Аттилы, особенно же, когда начались опустошения войны (Метц и Реймс были уже разорены), Женевьева как будто отложила в сторону всякую другую мысль. Глубоко убежденная, вместе со всеми благочестивыми людьми того века, что земные события суть следствия высших определений божества, и также, что раскаяние и молитва, смягчая гнев Божий, могут отвратить угрожающие нам бедствия, дни и ночи молилась она в храме, со слезами взывая к Богу о помиловании своей страны. Точно так же, как при других общественных бедствиях, другая дщерь Галлии - Жанна д’Арк, Женевьева имела видения: ей было свыше открыто, что город Париж будет пощажен, если принесет покаяние, и что Аттила не приблизится к его стенам. Итак, она стала убеждать своих соотечественников к покаянию, предписывая отложить все приготовления к переселению; но мужчины отвечали ей только грубостями и насмешками. Не получив успеха с этой стороны, она решилась обратиться к женщинам.

Собрав их около себя, она стала говорить им, указывая на их опустевшие дома и улицы. «Женщины, вы - без сердца! Вы оставляете свое пепелище и эти кровли, под которыми были зачаты и вскормлены, и где родились ваши дети, как будто у вас нет кроме бегства, никаких других средств для защиты от меча самих себя и ваших мужей! Почему вы не обратитесь к Господу, избрав своим оружием пост и молитву, как то сделали Эсфирь и Юдифь? Именем Всевышнего предрекаю вам, что город ваш будет помилован, если вы сделаете то; а те места, где думаете найти безопасность, попадут в руки врага, и не останется в них камня на камне». Эти слова, телодвижения и вдохновленный взгляд Женевьевы тронули всех женщин, и они в молчании последовали за нею, куда она их повела. На восточной оконечности острова Лутеции, на том месте, где теперь возвышается собор Богоматери (Notre-Dame de Paris), находилась тогда церковь во имя святого первомученика Стефана. Туда-то Женевьева и привела сопровождавшую ее толпу женщин; они закрылись в баптистерии, и все начали молиться. Удивленные продолжительным отстутстви- ем своих жен, мужья также пришли в церковь и, найдя двери баптистерии запертыми, спрашивали, что это значит; но женщины отвечали изнутри, что они не хотят выходить из города. При этом ответе мужья вышли из себя. Прежде чем решились разбить врата святыни, они совещались и начали рассуждать о роде казни, которой следовало предать лжепророчицу, как называли они Женевьеву - духа лжи, хотевшего искусить их во дни бедствий. Одни советовали побить ее камнями у дверей храма; другие говорили, что ее следовало бросить вниз головой в Сену. Они все еще шумно спорили, когда счастливый случай послал к ним одного из оксеррских клери- ков, который, услышав о приближении неприятеля, бежал по направлению нижней Сены, надеясь, что там более безопасно. Это был тот самый дьякон, который несколько раз приносил Женевьеве евлогии от св. Германа. Именем епископа, умершего за три года перед тем, он заставил мужчин устыдиться своего варварства, и, убеждая следовать совету Женевьевы, в котором видел перст Божий, говорил им: «Это - святая дева; повинуйтесь ей». Парижане послушались его и остались в городе. Предсказание Женевьевы сбылось: шайки Аттилы, соединившиеся между Сеной и Марной, не подошли к Парижу, и этот город обязан был спасением непоколебимой твердости бедной и простой девушки. Если бы жители Парижа тогда же рассеялись, многое могло бы воспрепятствовать их возвращению, и городок Лутеция, сохраненный для своих великих судеб, по всей вероятности, стал бы тем же, чем стало множество других городов Галлии, более значительных, а именно, пустыней, развалины которой лежали бы и до сих пор под водой, поросшие травой, и археолог, может быть, искал бы на ее месте следов вторжения Аттилы.

Hist. d’Attilla, ect. 1, 140-170.

<< | >>
Источник: М.М. Стасюлевич. История Средних веков: От падения Западной Римской империи до Карла Великого (476-768 гг.) 2001. 2001

Еще по теме Амедей Тьерри ВОЙНА АТТИЛЫ С ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИЕЙ В ГАЛЛИИ (1856 г.):

  1. Амедей Тьерри ДВОР АТТИЛЫ ЗА ДУНАЕМ И ЕГО ОТНОШЕНИЯ С ВОСТОЧНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИЕЙ (1856 г.)
  2. Амедей Тьерри СВ. СЕВЕРИН И ВАРВАРСКИЙ МИР НА ДУНАЕ, ПЕРЕД ПАДЕНИЕМ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ (i860 г.)
  3. Амедей Тьерри КАТАЛАУНСКАЯ БИТВА (1856 г.)
  4. Амедей Тьерри Св. СЕВЕРИН И ЕГО ОТНОШЕНИЕ К НАСЕЛЕНИЮ РИМСКИХ ПРОВИНЦИЙ НА ДУНАЕ[57] (1860 г.)
  5. ПОЗДНЯЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ 1. ЗАПАДНАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ
  6. Ж. Мишле ОБЩАЯ КАРТИНА РИМСКОГО ОБЩЕСТВА ПЕРЕД ПАДЕНИЕМ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ (1833 г.)
  7. Сидоний Аполлинарий ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ, ЗАНЯТИЯ И НРАВЫ ВЫСШЕГО ЗАПАДНОГО ДУХОВЕНСТВА В ЭПОХУ ПАДЕНИЯ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
  8. Конец Западной Римской империи.
  9. ПАДЕНИЕ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
  10. КУЛЬТУРА ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
  11. ОБРАЗОВАНИЕ «ВАРВАРСКИХ» КОРОЛЕВСТВ HA ТЕРРИТОРИИ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
  12. ЗАВОЕВАНИЕ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ ГЕРМАНСКИМИ ПЛЕМЕНАМИ
  13. Августин Тьерри О ХАРАКТЕРЕ ГЕРМАНСКИХ ЗАВОЕВАНИЙ ГАЛЛИИ И СОСТОЯНИЕ ПОБЕЖДЕННЫХ ТУЗЕМЦЕВ (1820 г.)
  14. § 3. Падение Западной Римской империи и образование варварских государств
  15. ДРЕВНИИ МИР В ЭПОХУ ПАДЕНИЯ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ (V в.)