Прямая и непрямая экспроприация как виды экспроприации. Меры, эквивалентные экспроприации

Хотя все эти формы экспроприации не имеют четкого неоспоримого определения, обычно считается, что они возникают в результате действий или поведения, которые прямо не преследуют своей целью лишение лица прав или активов, но в реальности оказывают такой эффект. Подобный тип экспроприации необязательно осуществляется постепенно или скрытно, термин «ползучая» относится только к разновидности непрямой экспроприации... Тем не менее, необходимо различать ползучую экспроприацию и экспроприацию де факто, хотя они обычно включаются в более широкую концепцию «непрямой экспроприации», и хотя и тот, и другой вид экспроприации может осуществляться путем большого числа различных действий, они должны исследоваться по принципу «case-by-case», чтобы в каждом отдельном случае сделать вывод о том, какая разновидность экспроприации имела место».

Не существует какого-либо международного акта, который закреплял бы понятие непрямой экспроприации, поэтому ситуативный подход «case-by- case» является единственным способом выработать более или менее устоявшийся перечень действий, относящихся к этой категории. Тем не менее, попытки определить непрямую экспроприацию на международноправовом уровне предпринимались. Наиболее значимой из них был проект Гарвардской конвенции о международной ответственности государств за вред, причиненный иностранцам, 1961 года (далее - Гарвардский проект). В понятие «непрямое изъятие» ст. 10(3а) Гарвардского проекта включает «любое неразумное вмешательство в использование, пользование или распоряжение собственностью, приводящее к тому, что собственник не в состоянии использовать или пользоваться собственностью в течение разумного периода времени после начала вмешательства».

Данная конвенция осталась лишь черновиком и не была принята, тем не менее, приведенное определение стоит признать вполне удачным, усомнившись, правда, в целесообразности введения критерия

«неразумности». Неоднозначной также является столь широкая дефиниция непрямой экспроприации, ведь в практике международных коммерческих арбитражей в понятие «непрямая экспроприация» часто вкладывается более узкий смысл. В арбитражной практике используются различные подходы к определению непрямой экспроприации. Выше мы уже рассмотрели две взаимоисключающие точки зрения, высказанные МЦУИС в делах Waste Management и Teemed. Доминирующей, впрочем, стоит признать позицию, занятую арбитражем в деле Waste Management, которая, напомним, подразумевает, что непрямая экспроприация в любом случае связана с лишением титула собственности, в то время как другие меры, которые могут повлиять на осуществление собственником контроля над его имуществом или получение экономической выгоды от его использования должны рассматриваться как «меры, эквивалентные экспроприации».

Эта позиция получила развитие во многих судебных решениях. Например, в деле Generation Ukraine Ine. v. Ukraine арбитраж установил, что «ползучая экспроприация - это форма непрямой экспроприации, которая характеризуется особенным временным свойством в том смысле, что она представляет собой ситуацию, когда ряд действий, совершаемых государством на протяжение определенного периода времени, заканчивается экспроприацией собственности». В деле Pope&Talbot v. Canada ad hoc арбитраж определил «ползучую» экспроприацию схожим образом: «по международному праву ограничения на право государства экспроприировать частную собственность распространяются и на так называемую ползучую ^{[172] [173] экспроприацию - процесс, который является изъятием собственности в результате постепенных мер».}

Таким образом, логично в дальнейшем использовать термины «непрямая» и «ползучая» экспроприация как синонимы для обозначения таких мер государства, которые направлены на лишение инвестора титула собственности, но предпринимаются не в виде единовременного лишения такого титула, а в виде постепенных мер, вводимых на протяжении определенного периода времени. В то же время меры, которые рассматриваются судами как равноценные экспроприации, но не связанные непосредственно с лишением титула собственности разумно оценивать как «меры, эквивалентные экспроприации» в том значении, в котором этот термин используется в решении по делу Waste Management. В пользу такого использования терминов говорит и то обстоятельство, что понятие «непрямая экспроприация» используется преимущественно в арбитражной практике и может включаться в более широкую категорию «экспроприация», в то время как многосторонние (НАФТА, ДЭХ) и двусторонние договоры обычно оперируют понятием «меры эквивалентные/равнозначные экспроприации».

Меры, эквивалентные экспроприации, обычно характеризуются судебной практикой и доктриной примерно так, как они были определены в деле Metalclad, то есть как меры, не связанные с лишением титула собственности, но лишающие инвестора возможности получать разумно ожидаемый экономический эффект от инвестиций^{[174] [175]. В деле Middle East Cement Shipping v. Egypt МЦУИС определяет их следующим образом: «когда государство предпринимает меры, эффект которых заключается в лишении инвесторов выгоды от использования их инвестиции, даже при сохранении номинальных прав, составляющих инвестиции, такие меры должны рассматриваться как... меры, эффект которых равнозначен}

экспроприации в значении ДИС». Единого перечня подобных мер не существует и суды в каждом конкретном случае оценивают различные действия государства на предмет их соответствия понятию «мер, эквивалентных экспроприации» . При этом в основе такой оценки обычно

лежит три критерия: степень вмешательства в права собственности, цель и

179

характер принимаемых мер и влияние на разумные ожидания инвестора .

Степень вмешательства в права собственности, как и остальные элементы мер, эквивалентных экспроприации, оценивается арбитражем или судом в каждом конкретном случае. Общим критерием оценки служит принцип невозможности получения ожидаемых выгод, сформулированный арбитражем в деле Metalclad и созвучный принципу, закрепленному в Гарвардском проекте. При этом данный принцип, разумеется, не гарантирует инвестору реальной экономической выгоды, а затрагивает лишь потенциальную возможность ее получения. Степень вмешательства в права собственности должна быть такой, которая была бы равнозначна реальной экспроприации, то есть частичные ограничения возможности получения выгод от инвестиций не оцениваются арбитражами как меры, эквивалентные экспроприации. Как отмечает И.З. Фархутдинов, «... существенное нанесение материального ущерба иностранному инвестору, что лишает проект какой- либо перспективы в дальнейшем, означает фактически признания их принудительным изъятием со стороны государства. Другими словами, принудительными мерами изъятия иностранной собственности считаются только те, которые существенно задевают имущественные права инвестора. Остальные действия исполнительных органов признаются мерами разумного государственного вмешательства. В общем, речь идет об адекватности ^{[176] [177] действий государственных органов при выполнении своих функций по}

180

государственному дорегулированию» .

Например, в деле Otis v. Iran арбитраж установил, что «необходимо доказать, что степень вмешательства в права собственности была таковой, что реализация этих прав или пользование выгодами от их реализации были затронуты очень значительно». Еще более жесткую позицию арбитраж занял в деле Gami Investment Inc. v. United Mexican States , установив, что «права собственности должны быть затронуты в такой мере, чтобы это могло рассматриваться как изъятие». Аналогичную позицию занял Стокгольмский арбитражный институт в деле Iurii Bogdanov v. Moldova : « применяется только к мерам, имеющим эффект экспроприации и применяемым к инвестиции целиком или к значительной ее части». В целом в арбитражной практике выработаны два «теста», используемые для решения вопроса о том, могут ли определенные государственные меры быть признанными эквивалентными экспроприации.

Первый из них заключается в оценке реального контроля инвестора над инвестициями. В решении по делу Pope&Talbot v. Canada, имеющем важное значение для определения степени вмешательства в права собственности, составляющей экспроприацию, арбитраж ad hoc сделал важное замечание о том, что само по себе лишение инвестора прибыли не является основным критерием наличия экспроприации. Первоочередное значение имеет утрата реального контроля инвестора над его вложениями - именно это является необходимым для признания факта изъятия иностранной собственности. ^{[178] [179] [180] [181]}

Арбитраж изложил свою позицию следующим образом: «Даже принимая во внимание снизившуюся прибыль инвестора, Трибунал делает вывод о том, что степень вмешательства в деятельность инвестора не формирует экспроприацию (скрытую или иную) в значении ст. 1110 НАФТА. Хотя иногда может быть неочевидным, эквивалентно ли конкретное

вмешательство в хозяйственную деятельность экспроприации, критерием выступает тот факт, является ли это вмешательство достаточным для того, чтобы подтвердить вывод об изъятии собственности у ее владельца». Таким образом, арбитраж признал, что изменение режима экспорта древесины из Канады в США хоть и привело к снижению прибыли инвестора, никак не может быть квалифицировано как экспроприация, ибо «хоть это вмешательство и выразилось, по утверждению инвестора, в снижении прибыли от инвестиций, инвестор продолжал экспортировать значительное количество древесины в США и получать от этого значимую прибыль».

Данная позиция была поддержана и МЦУИС ссылками на решение по Pope&Talbot в деле CMS Gas Transmission Co. v. Argentine Republic , где арбитраж установил, что аргентинское правительство не нарушало положения об экспроприации, установленные в ДИС, заключенном между США и Аргентиной, поскольку сумело предоставить доказательства того, что «инвестор сохранил за собой контроль над инвестициями, правительство не руководило ежедневной деятельностью компании, инвестор сохранил за собой полное владение... инвестициями». Таким образом, суть первого теста сводится к тому, что определяющее значение для признания определенного вмешательства государства в инвестиционную деятельность экспроприацией необходимо оценивать степень контроля инвестора над вложениями, а не фактические убытки, которые он понес или может понести в связи с таким вмешательством. ^[182]

В арбитражной практике встречается и другой подход, заключающийся в том, что для признания степени вмешательства в права собственности достаточной для установления факта экспроприации, арбитражам необходимо оценивать не контроль собственника над инвестициями, а возможность получения от них дохода. В соответствии с этим подходом экспроприацией могут считаться действия, уничтожающие или снижающие экономическую отдачу от инвестиций, независимо от фактического контроля. В частности, в деле CMS v. Czech Republic, арбитраж признал, что отзыв лицензии на телевещание является мерой, эквивалентной экспроприации, так как «приводит к разрушению деятельности истца, оставляя его компанию с активами, но без бизнеса». В данном случае отзыв лицензии был единственным вмешательством чешского правительства в деятельность инвестора, он полностью сохранил контроль над всей собственностью, но экономическое обессмысливание вложений стало решающим фактором для арбитража. Такой же подход был поддержан МЦУИС в деле Middle East Cement v. Egypt, процитированном выше.

Неоднозначным является вопрос, может ли временная экспроприация (в российском законодательстве - реквизиция) рассматриваться как акт экспроприации. С одной стороны, степень вмешательства в права собственность в данном случае очень высока - имущество полностью выбывает из фактического господства собственника и соответствует вышеназванному критерию прямой экспроприации. С другой - реквизиция всегда носит временный характер и не подразумевает окончательного лишения собственника его прав, то есть вмешательство в права собственности может быть очень сильным, но действовать лишь в течение ограниченного периода времени^[183]. Единообразного подхода к решению вопроса о включении реквизиции в меры, эквивалентные экспроприации нет.

То же самое касается и временных регулятивных мер, которые, будучи постоянными, непременно соответствовали бы критериям экспроприации.

Так, например, в деле SD Myers v. Canada арбитраж установил, что «экспроприация обычно является длящимся изъятием у собственника его возможности осуществлять свои экономические права» и не признал временные меры, направленные на запрет экспорта продукции, экспроприацией, поскольку они не лишают собственника возможности получать экономические выгоды от использования инвестиций, но лишь откладывают такую возможность. В то же время в деле Wena Hotels v. Egypt^[184] арбитраж признал временный переход права собственности на два отеля, построенных иностранным инвестором, к египетскому правительству экспроприацией, несмотря на временный характер этих мер, обосновав свое решение тем, что эти действия соответствуют критерию лишения возможности получения выгоды.

Второй критерий оценки - намерение государства - по признанному среди многих арбитражей правилу имеет меньшее значение, чем степень государственного вмешательства. Так, например, Ирано-Американский арбитраж в деле Tippetts v. Iran^[185] установил, что «намерения правительства имеют меньшее значение, чем последствия мер для владельца собственности, а формы мер контроля или вмешательства - меньшее значение, чем их реальное воздействие». Практически аналогичное положение можно встретить и в решении МЦУИС по делу Tecmed: «намерение правительства имеет меньшее значение, чем эффект мер на владельца собственности или на прибыль, которую создает собственность, затронутая этими мерами, а формы ограничивающих мер менее важны, чем их реальный эффект». В то же время не стоит полагать, что реальная цель государственных мер полностью сбрасывается арбитражами со счетов. Особое значение вопрос намерений государства приобретает в делах, касающихся защиты окружающей среды и

иных форм реализации государственных функций в «общественном

188

интересе» .

Как отмечается в деле Azurix Corp. v. Argentine Republic , «среди сторон были разногласия относительно того, необходимо ли принимать во внимания намерения, с которыми эти меры осуществлялись... вопрос о том, рассматривать ли только эффект, который имели меры, эквивалентные экспроприации, или же и эффект, и их цель, является предметом разногласий не только между сторонами, но и между международными арбитражами». В частности, арбитраж приводит конкретные примеры отсутствия консенсуса по этому вопросу в международной арбитражной практике: в решении цитируется приведенный выше фрагмент из решения по делу Tippets, однозначно свидетельствующий о том, что арбитражи должны концентрироваться в первую очередь на реальном эффекте мер, а не на значении государства. В то же время, арбитраж упоминает далее решение по делу S.D. Myers, в соответствии с которым, оценка намерений государства может являться надлежащим критерием для определения того, имела ли место экспроприация. В этом деле МЦУИС установил, что «стороны не несут ответственности за экономический ущерб, причиненный bona fide мерами государственного регулирования в рамках общепринятых правоприменительных полномочий государства», введя, таким образом, фактор субъективной стороны в виде умысла в понятие непрямой экспроприации. Проанализировав практику, в деле Azurix Центр указал, что субъективная сторона может использоваться в качестве критерия ^{[186] [187]}

определения того, являются ли определенные регуляторные меры экспроприацией.

Еще одним делом, где арбитраж исследовал намерение государства, принимающего регулятивные акты, которые могут являться экспроприацией, является дело Siemens A.G. v. Argentine Republic. В этом деле арбитраж провел интересное разграничение между намерением экспроприировать (intent to expropriate) и целью экспроприации (purpose of expropriation), указав, что намерение экспроприировать не играет существенной роли для решения вопроса об экспроприации, в то время как цель экспроприации должна исследоваться для решения вопроса о том, имела ли место экспроприация в принципе, или же речь идет об обычных регуляторных мерах. При этом ранее МЦУИС в другом деле, касающемся экспроприации, однозначно определил, что субъективная сторона не должна приниматься во внимание арбитражем.

В деле Compania Del Desarrollo De Santa Elena S.A. v. The Republic of

Costa Rica арбитраж решал вопрос о том, могут ли легитимные меры по

защите окружающей среды, влекущие за собой ограничение возможности

инвестора распоряжаться инвестициями, считаться мерами, эквивалентными

экспроприации. Арбитраж установил, что «хотя экспроприация или изъятие

для целей защиты окружающей среды может рассматриваться как изъятие в

публичных целях и, следовательно, быть легитимной, тот факт, что

собственность была изъята ради этих целей, не может влиять ни на природу

этого изъятия, ни на меру компенсации, которая должна быть выплачена в

связи с таким изъятием. Иными словами, цель защиты окружающей среды,

являвшаяся основанием изъятия, не влияет на юридическую природу самого

изъятия, за которое должна быть выплачена адекватная компенсация.

Международные обязательства по защите окружающей среды не имеют

значения. Меры по защите окружающей среды экспроприационного

характера, независимо от того, насколько желательными и полезными для

общества они являются в целом, не отличаются в этом отношении от любых

114

других актов экспроприации, которое государство может принимать в рамках реализации своей политики. Там, где имеет место экспроприация, пусть даже в природоохранных целях... обязательство государства по выплате компенсации сохраняется».

Тем не менее, решение по этом делу является скорее исключением из правил. В целом, как отмечают исследователи^[188], арбитражи идут по пути принятия намерения в качестве дополнительного критерия для определения наличия экспроприации, используя, в частности, понятие пропорциональности. Этот подход уходит корнями в решение Европейского суда по правам человека по делу James and Others v. UK, на которое арбитраж ссылается, в частности, в делах Tecmed, Azurix и LG&E Energy v. Argentina. ЕСПЧ установил, что «меры, направленные на изъятие собственности. должны содержать разумную пропорциональность между характером принимаемых мер и целью, на которую они направлены».

Во всех трех вышеназванных делах МЦУИС исследовал вопрос пропорциональности принимаемых мер целям, с которыми они принимались, указывая на то, что именно диспропорция является критерием выделения экспроприации. Тем не менее, не все международные коммерческие арбитражи разделяют позицию МЦУИС. В частности, как отмечается в литературе, Ирано-Американский арбитраж четко стоит на позиции либо полного отказа от оценки субъективной стороны экспроприации, либо ее минимизации, следуя принципу, провозглашенному в деле Tippets. Например, в деле Ebrahimi v. Islamic Republic of Iran^[189] арбитраж прямо установил, что «ключевой вопрос - это объективное влияние, оказываемое мерами на доходы держателей акций, а не субъективное намерение, стоящее за этими мерами». В деле Phillips Petroleum Co. v. Iran арбитраж подтвердил такую же позицию: «Трибуналу не нужно устанавливать намерение

Правительства Ирана... обязанность правительства выплатить компенсацию при экспроприации иностранной собственности не зависит от доказательств

192

того, что экспроприация была умышленной». В деле CCL v. Kazakhstan между истцом и правительством Казахстана было заключено соглашение о передаче истцу акций нефтеперерабатывающего завода, принадлежащих государству. В то же время, казахская компания через суд добилась передачи этих акций в свою собственность в удовлетворение долга. Истец утверждал, что вынесение подобного решения судом являются экспроприацией. Тем не менее, Стокгольмский арбитражный институт установил, что подобное решение не имеет ничего общего с экспроприацией, поскольку в намерения публично-властного органа (в данном случае суда) не входило изъятие собственности в публичных целях, а лишь удовлетворение прав кредитора.

Третий критерий определения вида экспроприации, касающийся разумных ожиданий инвестора, очень важен, несмотря на свою нечеткость . Именно этот критерий выделен в качестве центрального в деле Metalclad. Его смысл состоит в том, что мерами, эквивалентными экспроприации, могут считаться такие действия государства, принимающего инвестиции, которые нарушают разумные ожидания инвестора. В противном случае, даже меры, фактически эквивалентные экспроприации, в отношении влияния,

оказываемого на права собственности (то есть соответствующие первому критерию), не будут считаться экспроприацией^{[190] [191] [192]. Значимость этого критерия подтверждается и другими делами, рассмотренными}

авторитетными международными арбитражами. В деле Methanex v. United States арбитраж ad hoc установил, что в отсутствие прямого заявления государства о воздержании от введения определенных мер такие меры не могут квалифицироваться как экспроприация в контексте международного инвестиционного права. Канадская компания Methanex лишилась возможности реализовывать на территории штата Калифорния производимые ею топливные присадки в результате введенного законодательным собранием штата запрета, обоснованного требованиями по защите окружающей среды.

Арбитраж отказался признать такие меры противоречащими НАФТА и составляющими экспроприацию, так как легитимные ожидания инвестора не могут быть нарушены, «если регулирующий орган не делал специального заявления в отношении инвестора, осуществляющего инвестиции, об обязанности воздержаться от таких мер». Более того, по мнению арбитража, «Methanex инвестировал в экономику, о которой широко известно... что государственные органы охраны здоровья и защиты окружающей среды на федеральном и региональном уровнях. осуществляют постоянный мониторинг использования химических веществ и эффекта, который они производят, и зачастую ограничивают или запрещают использование некоторых из этих веществ в силу соображений охраны здоровья граждан и/или окружающей среды». Таким образом, дело Methanex прямо продемонстрировало, что ожидания инвестора являются важным критерием для признания наличия экспроприации, но для признания их существования нужно прямое заявление государства о совершении определенных действий, или чаще - о воздержании от их совершения.

Как отмечают исследователи, даже наличие такого заявления не является гарантированным доказательством наличия у инвестора обоснованных ожиданий, так как в соответствии с широко распространенным в международном праве принципом rebus sic stantibus, изменение обстоятельств может повлечь за собой недействительность ранее принятых

на себя сторонами обязательств^[193]. Позицию, аналогичную решению арбитража по делу Methanex, занял и Лондонский международный арбитражный суд (LCIA) в деле EnCana Corp. v. Ecuador^{[194] [195] [196]}. Суд отказался удовлетворить заявление истца о признании отмены налоговых вычетов экспроприацией, пояснив, что «во-первых, инвестиции, так же как и другая деятельность является объектом налогообложения, устанавливаемого государством. В отсутствие специального заявления от принимающего государства иностранный инвестор не может иметь ни прав, ни обоснованных ожиданий в отношении неизменности налогового режима, в том числе и в сторону ухудшения, в течение периода инвестирования... Налогообложение по своей природе уменьшает экономическую выгоду, которая была бы получена от инвестиций в отсутствие оного. Только в крайних случаях налог. может быть эквивалентен экспроприации для предприятия, являющегося объектом налогообложения». Тем не менее, этот критерий зачастую подвергается критике как излишне субъективный. Как отмечает С. Напперт, «участившиеся случаи применения данной концепции усиливают преимущества оценочного подхода международных арбитражных судов. Решение о том, что является и что не является "правомерным", может также зависеть от субъективных факторов, в отличие от защиты легко устанавливаемых "законных" прав собственности» .

Не все арбитражи используют три критерия в совокупности для оценки определенных мер государственного воздействия как действий, эквивалентных экспроприации. Многими арбитражами используется метод, получивший в западной доктрине название «sole effect». Суть этого метода заключается в том, что единственным релевантным критерием признается

фактическая степень вмешательства государства в права собственности инвестора и реальная степень их ограничения, то есть, по сути, из трех названных выше критериев используется только первый. В любом случае, невозможно составить закрытый и окончательный перечень мер, эквивалентных экспроприации. Как отмечает И.З. Фархутдинов, к подобным мерам относится «насильственное отчуждение акций, вмешательство в право управления, назначение внешнего управляющего, дополнительное

налогообложение или отмена ранее предоставленных налоговых и таможенных льгот, отказ в доступе к местным материалам. Овладение контрольным пакетом акций в иностранной компании также считается изъятием контроля над активами и прибылью предприятия. Отчуждение собственности может включать изъятие тесно связанных вспомогательных прав, вытекающих из патента и контрольного пакета, которые не были предметом прямой национализации»^[197]. Безусловно, все эти меры при

определенных обстоятельствах могут рассматриваться как меры,

эквивалентные экспроприации, но этот перечень является открытым.

Правоприменительная практика выработала критерии оценки

равнозначности различных действий государства экспроприации, и только последовательное применение этих мер судами и арбитражами в каждом конкретном случае с оценкой всех обстоятельств дела дает ответ на вопрос о том, может ли конкретная публично-властная мера оцениваться как эквивалент экспроприации или нет. При этом, как отмечает В.Н. Лисица, «во избежание нарушения прав инвесторов и в целях формирования единообразия в толковании и применении судами и арбитражами норм права об экспроприации в положениях международных договоров и актах российского законодательства, с нашей точки зрения, необходимо четко предусмотреть, какие действия государства не могут признаваться экспроприацией (национализацией) и повлечь, соответственно, выплату компенсации инвестору. К ним следует отнести:

1) регулирование налоговых, таможенных и валютных отношений, а также отношений, связанных с защитой конкуренции, применением запретов и ограничений при осуществлении внешнеэкономической деятельности и охраны окружающей среды (которое не должно носить дискриминационного характера);

2) принудительное лишение или отказ в продлении лицензии вследствие нарушения инвестором лицензионных правил;

3) расторжение договора вследствие существенного нарушения иностранным инвестором своих обязанностей по договору;

4) санкции за нарушения права принимающего государства» .

В.Н. Денисенко пишет: «налоговые меры могут быть равносильны изъятию, в особенности в условиях, когда они не применяются для того, чтобы изъять прибыль, получаемую инвестором. Двусторонние

инвестиционные соглашения, заключенные Канадой, специально выделяют ситуации, касающиеся налоговых мер. Они устанавливают, что налоговые меры не затрагиваются положениями соглашений, но если имеется жалоба о

завышенном налогообложении, тогда стороны соглашения совместно

201

определяют, является ли налоговая мера равносильной экспроприации» .

Подводя итог вышесказанному, отметим, что современное значение понятия «экспроприация» в международном инвестиционном праве охватывает два вида. Первый из них - это прямая экспроприация, заключающаяся в принятии государством мер, направленных на лишение иностранного инвестора права собственности на инвестиции. Второй - непрямая или ползучая экспроприация, которая означает комплекс постепенных мер, принимаемых государством, конечной целью которых является лишение инвестора титула собственности. Второй вид ^{[198] [199]}

распространяется на меры, эквивалентные экспроприации, под которыми понимаются меры публично-властного воздействия, чье влияние на право собственности инвестора таково, что они лишают инвестора фактической возможности получать выгоду от своих инвестиций, нарушают разумные легитимные ожидании инвестора и объективно направлены на оказание такого эффекта.