не все представители интеллигенции впоследствии осуждали подобные действия Советской власти.

Так, авторы сборника «Смена вех» отмечали: «Вся доза свободы, которая была первоначально предоставлена интеллигенции, все время была использована для того, что юридически называется стремлением к низвержению существующего государственного строя.

Получают практическое воплощение и продолжение ленинские идеи, сформулированные в «Государстве и революции». Прежде всего, известный тезис о том, что государство — это «особая сила для подавления». Ha заседании ВЦИК 1(14) декабря 1917 года Ленин излагает его предельно четко: «Когда революционный класс ведет борьбу против имущих классов, которые оказывают сопротивление, то он это сопротивление должен подавлять; и мы будем подавлять сопротивление имущих всеми теми средствами, которыми они подавляли пролетариат, — другие средства не изобретены»^[182].

Особо, на мой взгляд, следует остановиться на таком аспекте деятельности большевиков, как отношение к вооруженным силам и органам безопасности и их роли в функционировании государства.

B декабре 1917 года при Совете народных комиссаров учреждается Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК). Следует заметить, что большевики вполне адекватно оценивали важность борьбы с бандитизмом и хаосом. Разгул преступности прежде всего подрывал усилия новой власти по наведению элементарного порядка в государственном управлении и экономической сфере. И это был вопрос политического авторитета.

B этой связи следует рассмотреть и вопрос об отношении большевиков к применению исключительной меры наказания — смертной казни. Яростные противники ее до революции^[183], большевики стали постепенно приходить к необходимости ее применения в жестких условиях гражданской войны. И здесь им трудно отказать в логике — разгул бандитизма невозможно прекратить, используя лишь методы убеждения и условное наказание. Следует особо подчеркнуть, что у большевиков попросту не было достойной альтернативы в условиях того времени. B противном случае они вряд ли смогли бы удержаться у власти, не создав реальных рычагов управления страной. И совершенно правы были авторы сборника «Смена вех», отмечая, что «...какая партия теперь согласилась бы, принимая власть, отменить смертную казнь? He кажется ли убеждение о необходимости именно теперь ее отмены, чтобы вывести человечество из кровавого тупика, всякому ответственному политическому деятелю наивной маниловщиной?»^[184]. Также следует отметить, что формально в первые месяцы после революции смертная казнь отсутствовала. B инструкции Наркомюста революционным трибуналам от 19 декабря 1917 года она не устанавливалась в качестве меры наказания.

B декабре 1917 года Ленин выступает в «Известиях ЦИК» со статьей под названием «Плеханов о терроре». Вождь пролетарской партии писал: «Врагов социализма можно лишить на время не только неприкосновенности личности, не только свободы печати, но и всеобщего избирательного права. ...Польза революции, польза рабочего класса — вот высший закон. Так рассуждал Плеханов, когда он был социалистом. ...“Польза революции” требует теперь суровой борьбы против саботажников, организаторов юнкерских восстаний, газет, живущих на содержании у банкиров»^[185].

B конце декабря 1917 года Ленин пишет работу «Как организовать соревнование?». B ней тема подавления политических противников звучит уже особенно остро: «...нужно время, чтобы сломать сопротивление эксплуататоров. Рабочие и крестьяне нисколько не заражены сентиментальными иллюзиями господ интеллигентиков, всей этой новожизненской и прочей слякоти, которые «кричали» против капиталистов до хрипоты, «жестикулировали» против них, «громили» их, с тем чтобы расплакаться и вести себя подобно побитому щенку, когда дошло до дела, до реализации угроз, до выполнения на практике дела смещения капиталистов»^[186].

Рецепт победы Ленин дает довольно простой: «Никакой пощады этим врагам народа, врагам социализма, врагам трудящихся. Война не на жизнь, а на смерть богатым и их прихлебателям, буржуазным интеллигентам, война жуликам, тунеядцам и хулиганам. ...Всякая слабость, всякие колебания, всякое сентиментальничанье в этом отношении было бы величайшим преступлением перед социализ-

MOM»^1SS.

A цель Ленин ставит предельно конкретно: «очистка» России от «всяких вредных насекомых».

Ha практике, по его мнению, это должно выглядеть следующим образом: «В одном месте посадят в тюрьму десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы (так же хулигански, как отлынивают от работы многие наборщики в Питере, особенно в партийных типографиях). B другом — поставят их чистить сортиры. B третьем — снабдят их, по отбытии карцера, желтыми билетами, чтобы весь народ, до их исправления, надзирал за ними, как за вредными людьми. B четвертом — расстреляют на месте одного из десяти, виновных в тунеядстве^{[187] [188]}. ...Чем разнообразнее, тем лучше, тем богаче будет общий опыт, тем вернее и быстрее будетуспех»^[189].

Звучит предельно понятно и доходчиво для любителей революционных потрясений. Любое посягательство на Советскую власть большевики рассматривают как контрреволюцию. Карательные меры предусмотрены соответствующие. B постановлении ВЦИК 3(16) января 1918 года прямо записано: «Всякая такая попытка будет подавляться всеми имеющимися в распоряжении Советской власти средствами, вплоть до применения вооруженной силы»^[190].

Вскоре появляется и соответствующая юридическая основа для неограниченного применения насилия. 21 февраля 1918 года Совнарком принял декрет «Социалистическое Отечество в опасности!». Документ появился в связи с начавшимся наступлением германских войск на Петроград. Для нашего анализа наиболее существенны следующие его пункты:

«...5) Рабочие и крестьяне Петрограда, Киева и всех городов, местечек, сел и деревень по линии нового фронта должны мобилизовать батальоны для рытья окопов под руководством военных специалистов. 6) B эти батальоны должны бытъ включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся — расстреливать. 7) Bce издания, противодействующие делу революционной обороны и становящиеся на сторону немецкой буржуазии, а также стремящиеся использовать нашествие империалистических полчищ в целях свержения Советской власти, закрываются; работоспособные редакторы и сотрудники этих изданий мобилизуются для рытья окопов и других оборонительных работ. 8) Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления»¹⁹¹.

C юридической точки зрения декрет (и особенно его 8-й пункт) наделил чрезвычайные органы Советского государства — прежде всего, ВЧК — правом вынесения приговора вне суда и применения исключительной меры наказания, поскольку к категориям «хулиганы» и «контрреволюционные агитаторы» мог быть отнесен практически любой гражданин. Это, в свою очередь, привело к многочисленным нарушениям и злоупотреблениям. Однако на них Ленин смотрит лишь как на неизбежный недостаток в работе. Выступая перед сотрудниками ВЧК 7 ноября 1918 года, вождь пролетарской партии подчеркивал: «...когда нас упрекают в жестокости, мы недоумеваем, как люди забывают элементарнейший марксизм. Мы не забыли восстания юнкеров в Октябре, мы не должны забывать про ряд подготовляющихся восстаний. ...Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, — нет. Этим и занимают- ^[191]

ся ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом»^[192].

B том же 1918 году вождь предельно четко обозначил свое отношение к применению смертной казни. Приведенные ниже цитаты красноречиво характеризуют позицию Ленина.

Так, в работе «Шесть тезисов об очередных задачах Советской власти» он писал: «...диктатура предполагаетдействительно твердую и беспощадную в подавлении как эксплуататоров, так и хулиганов, революционную власть, а наша власть слишком мягка. Подчинение, и притом беспрекословное, ...обеспечено еще далеко и далеко недостаточно»^[193].

A вот что Ленин заявил на V Всероссийском съезде Советов в июле 1918 года. «Нет, революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться от смертной казни. He было ни одной революции и эпохи гражданской войны, в которых не было бы расстрелов»^[194].

B то же время Ленин не уставал повторять, что на подобные меры большевики пошли вынужденно, в ответнажесткиедействия оппозиции. Отвечаяв 1919годунавопросыамериканского агентства«ипйес1 Press», Ленин подчеркивал: «После революции 25 октября (7 ноября) 1917 г. мы не закрыли даже буржуазных газет, и о терроре не было и речи^[195]. Мы освободили не только многих министров Керенского, HO и воевавшего против нас Краснова. Лишь после того, как эксплуататоры, т.е. капиталисты, стали развертывать свое сопротивление, мы начали систематически подавлять его, вплоть до террора»^[196].

Примечательно, что в отношении смертной казни воззрения большевистского руководства почти не отличались от взглядов известных либеральных мыслителей. Например, выдающегося государствоведа Б.Н. Чичерина. Он писал: «Если для защиты общества требуется устрашение преступников, то в этом отношении смертная казнь действует всего сильнее. Это — одно, перед чем останавливаются закоренелые злодеи, которые даже на пожизненное заключение смотрят весьма равнодушно»^[197]. Сходство мыслей Ленина со взглядами столь нелюбимых им либеральных мыслителей объясняется, на мой взгляд, следующим.

Чичерин всегда был сторонником сильной государственной власти, в том числе и в период установления в стране политической свободы. Ленин же до революции был противником сильной власти. A после переворота — стал сторонником, поскольку сам получил всю полноту власти в государстве. Подчеркну, что сравнение довольно условное, но оно в определенной мере позволяет прояснить эволюцию политико-правовых взглядов Ленина. To обстоятельство, что мыслители с диаметрально противоположными политическими взглядами пришли к практически общему знаменателю при обсуждении отдельных вопросов государственного устройства и бытия власти, лишь подтверждает факт симоценности вообще стабильного государства и порядка в нем. Весьма образно это выразил еще Конфуций: «Неважно, какого цвета кошка, главное, чтобы она ловила мышей». Потом эту же мысль не раз повторял и отец китайских реформ Дэн Сяопин.

Образно говоря, впервые за последние годы хаоса и отсутствия власти в России такой «кошкой» стали большевики и их лидер. Отсюда и совпадение мыслей по поводу того, как должна действовать власть, чтобы не допустить распада государства и крушения установленного правопорядка.

B полной мере вышесказанное может быть применено и к осмыслению взглядов большевиков на военное строительство. Старая, царская армия практически полностью утратила боеспособность и фактически развалилась. Следует признать, что в развале армии большевики также сыграли одну из главныхролей. Примечательно высказывание по этому поводу самого Ленина в одной из работ, написанных уже после революции: «Большевики подготовили это всей своей пропагандой, агитацией, нелегально-организационной работой с августа 1914 года. Конечно, предатели социализма, Шейдеманы и Каутские всех наций, отделывались по этому поводу фразами о разложении армии большевистской агитацией, но мы гордимся тем, что исполнили свой долг, разлагая силы нашего классового врага»^[198].

Больше походящая на стихийное бедствие «демократизация» вооруженных сил Российской империи не привела, вопреки ожиданиям, к росту сознательности солдатской массы и связанному с этим укреплению воинской дисциплины. И не могла привести, поскольку решения, принимаемые по военным вопросам в то время, зачастую полностью противоречили здравому смыслу, историческому опыту и научным принципам строительства вооруженных сил. Классическим примером подобного головотяпства стал печально знаменитый приказ № 1 (см. приложение № 1) Петроградского Совета от 1 марта 1917 года, по которому власть в воинских частях переходила к выборным солдатским комитетам. Ато, как восприняли этотдокумент профессиональные военные, нашло красноречивое отражение в исторической литературе. Например, в романе-хронике Валентина Пикуля «Моонзунд».

«Фон Грапф (сегодня небритый) хрустнул костяшками пальцев.

— Я бы отдал десять лет жизни, только бы эта гадость не увидела света. Какой мерзавец догадался подложить под русскую армию и русский флот такую свинью?

—Позвольте глянуть и мне, — сказал Артеньев.

Это был «Приказ № 1» Петроградского Совета. Вставание во фронт и отдавание чести отменялись... Теперь его назовут не «благородием», а «господином старлейтом» ... Офицер должен обращаться к матросу на «вы» (что ж, это не страшно).

Ho зато дальше Артеньев был не согласен:

— Кто будет командовать флотом и кораблями? Выборные депутаты? Вон Сашка Платков тарелки для нас моет к обеду — его выберут, а мы его слушайся? ... Что остается нам, офицерам? Сидеть по каютам?...»^[199].

Полагаю, что абсолютно точную и справедливую оценку «демократизации» вооруженных сил дал в одной из своих работ И.А. Ильин: «Голосования в русской армии в 1917 году были проявлением политического кретинизма...»^[200].

O последствиях приказа № 1 высказался и известный деятель Белого движения — генерал Антон Иванович Деникин в своих знаменитых «Очерках русской смуты». Его мнение ценно, на мой взгляд, прежде всего потому, что выражает оценку профессионального военного высшего ранга, ставшего современником эпохи. Так, он писал: «1-го марта Советом рабочих и солдатских депутатов был отдан приказ № 1, приведший к переходу фактической военной власти к солдатским комитетам, к выборному началу и смене солдатами начальников, — приказ, имеющий такую широкую и печальную известность и давший первый и главный толчок к развалу армии»^[201].

Что же произошло в армии потом?

Деникин описывает это весьма подробно: «Последствия были совершенно неожиданные для лиц, не знавших солдатской психологии. Строевые же начальники понимали, что, если необходимо устранить некоторые отжившие формы, тоделать это надо исподволь, осторожно, а главное, отнюдь не придавая этомухарактера «завоеваний революции»... Солдатская масса, не вдумавшись нисколько в смысл этих мелких изменений устава, приняла их просто, как освобождение от стеснительного регламента службы, быта и чинопочитания.