Разница между самодержавием и абсолютизмом может при первом приближении показаться незначительной

. Но, на самом деле между ними велика пропасть. Самодержавие царем и народом, ищущим высшего духовного мира, воспринимается как служебное орудие обеспечения народного блага. Абсолютизм же идеологически строится на мысли о самоценности власти, ее непогрешимости и величии.

При самодержавии существует нравственное средоточие между царем и народом. В условиях абсолютистского государства связь между ними разрывается и союз

139

прекращает существование . Непосредственное и живое общение между царем и народом заменяется канцелярской волокитой и борьбой с бюрократией. М.А. Широкова верно связывает политический идеал славянофилов с отсутствием бюрократии как промежуточного звена между государством и обществом, между народом и самодержавным правителем. Она пишет: «Государственная машина России - имперский чиновничье-бюрократический аппарат - был создан в петровскую эпоху с целью, по примеру Запада, максимально рационализировать отношения между властью и обществом. Однако - славянофилы постоянно подчеркивали это - политический тип отдельного человека и политическая культура общества в целом в России совершенно иные, чем в Западной Европе. А следовательно, слепо заимствование того, что на Западе может давать относительные улучшения, «частную выгоду», для России губительно и недопустимо. Бюрократия встала между государством и обществом, отделила народ от его избранника - царя, превратив тем самым самодержавие в абсолютизм»^{[130] [131] [132]}.

Дмитрий Алексеевич Хомяков четко провел различие между абсолютизмом и самодержавием, указывая «царь есть отрицание абсолютизма именно потому, что он связан пределами народного понимания и мировоззрения, которое служит той рамой, в пределах коей власть может и должна почитать себя свободной. Например, народ верил (и верит доселе), что Царь, когда ему это кажется нужным, думает о великом государевом, земском деле вместе с Землею, в этом он так уверен, что ему никогда на мысль не приходило допытываться достаточно или недостаточно Царь обращается к Земле с вопросами? Для него тверд принцип, одинаково твердый и для Царя, что совместное думание есть условие правильного течения государственно-земских дел; а когда и как Царь будет сдумываться с народом - это дело царское - на то он и Царь, чтобы знать и ведать, когда это нужно. Во всяком случае, верно для народа то, что из тех рамок, которые поставлены верой и обычаями, Царь также мало может выступить, как и он сам»^{[133] [134]}. Для совещания с народом царь созывает Земские Соборы, в котором представлены лучшие люди земли русской. Земский Собор не стоит смешивать с западными представительными учреждениями и парламентами, которые имели своей целью ограничить власть монарха. Земский Собор, имевший в истории России исключительно совещательные функции, - был голосом Земли, к которому, как правило, прислушивались Московские Цари. Но, Земские Соборы никогда не имели цели взять бразды правления в свои руки и решать самостоятельно государственные задачи. В Смутное время Собор избрал царя и

142

устранился от власти .

При абсолютизме монарх не считает себя связанным, ограниченным какими-либо обязанностями, и тем более народным мировоззрением. К сожалению, в российской императорской практике зачастую народ воспринимался как невежественная толпа, которой надо помыкать. Не зря император Николай I говорил: «все должно исходить только отсюда (показывал на грудь император)».

Наконец, самодержавие сочетается с народным самоуправлением и свободой быта и духовной жизни^[135]. Абсолютизм же уничтожает самоуправление и вмешивается в общественный быт, контролирует свободу духовной жизни. Позднейший последователь славянофильства Иван Солоневич верно замечал: «В самом деле, даже по признаниям левых историков московское самодержавие все время работало для самоуправления, а когда самодержавие пало (Смутное Время), то оно было восстановлено самоуправлением. Когда самодержавию удалось справиться с крепостным правом, оно сейчас же возродило самоуправление. В Московской Руси и самодержавие, и самоуправление неизменно поддерживали друг друга: и только наследие крепостного права изувечило эту традицию... Но, в петербургской атмосфере русской жизни наше «средостение», т.е. наша интеллигенция, или, что то же, наша бюрократия, покушалась - как бюрократия - на права самоуправления и - как интеллигенция - на права самодержавия. В результате мы остались и без самодержавия, и без самоуправления»^[136].

Сомнений нет, что абсолютизм в европейской цивилизации был необходим. Во- первых, сословные противоречия, социальная борьба, насильственный характер образования государственности требовал неограниченного арбитра для разрешения общественных конфликтов и обеспечения порядка. Но, в России такой социальный антагонизм не играл никакой роли, учитывая отдельные всплески народного неудовольствия. Следовательно, власть и народ не были соперниками. Во-вторых, приверженность западного мировоззрения идее государства как самоценности, преклонение перед идеалом Римской Империи - силой, могуществом. В русском сознании такие идеи не нашли отклика, поскольку предпочтение отдавалось доминантам веры и нравственности, а не власти и земных благ. В-третьих, абсолютизм обеспечивал централизацию народа и территорий в эпоху зарождающихся буржуазных экономических отношений, требовавших разрушение старых форм зависимости, сословных и территориальных ограничений. Россия же аграрная страна по преимуществу не нуждалась в такой централизации.

По этим причинам, перенесение на российскую почву европейских государственных начал славянофилы считали политическим самоубийством для России. Константин Сергеевич Аксаков в записке императору Александру II писал: «Внешнее величие России при императорах точно блестяще, но внешнее величие тогда прочно, когда истекает из внутреннего. Нужно, чтоб источник был не засорен и не оскудевал. — Да и какой внешний блеск может вознаградить за внутреннее благо, за внутреннюю стройность? Какое внешнее непрочное величие и внешняя ненадежная сила могут сравниться с внутренним прочным величием, с внутреннею надежною силою? Внешняя сила может существовать, пока еще внутренняя, хотя и подрываемая, не исчезла. Если внутренность дерева вся истлела, то наружная кора, как бы не была крепка и толста, не устоит, и при первом ветре дерево рухнет, ко всеобщему изумлению. Россия держится долго потому, что еще не исчезла ее внутренняя долговечная сила, постоянно ослабляемая и уничтожаемая; потому, что еще не исчезла в ней допетровская Россия. Итак, внутреннее величие — вот что должно быть первою главною целью народа и, конечно, правительства»^[137].

По сути дела славянофилы в вопросе о форме государства близки к школе географического детерминизма Монтескье, Гердера, которые связывали форму государства с природно-климатическими, этническими и историческими факторами. Только славянофилы первенство отдавали религиозным и историческим факторам образования государственности. В православной России единственно возможной формой правления может быть самодержавие. Однако, не может быть одинаковой и раз и навсегда данной формы государства. Каждый народ индивидуален не только в культурном плане, но и государственном отношении. Вследствие чего, абсурдно заимствование инородных политических форм. Форма абсолютизма или республики не может прижиться в русской духовной культуре.

С учетом идеи аполитичности русского христианского сознания становится понятным, почему славянофилы отвергали республиканские лозунги и демократию. Республика предполагает участие народа в политических делах - в представительных учреждениях, периодических выборах и т.п. Но, тогда народ теряет возможность свободы быта и нравственной жизни, постоянно отвлекаясь на государственные заботы.

Затем, республика связана с идеей правления большинства народа, что вновь претит славянофилам. Им противна процедура искусственного подсчета большинства голосов, тогда как самодержавие естественно врастает в народную жизнь. Республиканские и демократические грезы опасны тем, что формализм, механицизм власти может убить живую свободу и привести к власти нравственно слабую или разложившуюся личность. Демократические процедуры в XX в. показали, что к власти может прийти бесчеловечная, безбожная власть (нацизм в Германии). Здесь славянофилы предчувствовали возможность республиканских государств привести к диктатуре в области духа и подавлению духовной свободы человека. Славянофилы остро ощущали полицейский характер государства в странах Западной Европы, где порядок основан на законе и государственном контроле за поведением людей, а не на нравственных убеждениях людей.

Н.В. Устрялов хотя и спорил со славянофилами, но все-таки признавал их уникальные прозрения: «Однако, в основе соответствующих рассуждений славянофилов лежала все-таки одна плодотворная интуиция. Ими владела чуткая боязнь арифметического народоправства, и, чтобы отгородиться от него, они возвели в перл создания пресловутый аполитизм русского народа и мнимые достоинства русской монархической старины. Они проницательно угадывали опасность формальной демократии и Константин Леонтьев со своей оценкой этой формы государственности вряд ли погрешил против духа истинного славянофильства. Выражаясь современным языком, центр проблемы тут - в применении власти. Славянофилы смутно чувствовали, что принцип этот, чтобы быть живым, должен быть органичным, должен захватывать душу человеческую, корениться в тайнах веры, в обаянии авторитета, а не в выкладках

корыстного расчета»^[138]. Действительно, республиканские начала в XX веке привели к тому, что в России, Германии, Италии к власти демократическим путем (арифметикой большинства) пришли опасные разрушительные политические силы (большевиков, нацистов и фашистов).

Наконец, в республике избранные чиновники хотя и несут юридическую ответственность за свои решения и действия, но нравственный долг над ним не довлеет. В области политики начинают господствовать идеи корысти, властолюбия, обмана и другие нравственные пороки для права безразличные. И.С. Аксаков говорил: «Но не одну свободу духовную от буквы и формализма внешней законной правды обретает Русский народ в свободе верующей совести или личной власти Царя-христианина. Есть и другая свобода - свобода быта и общественной жизни, совместимая вполне лишь с сильной, незыблемой, вполне независимой властью. Ни одна страна в мире не способна вынести такой широкой, истинно доброй свободы, какую, если и не имеет, то могла бы вынести Россия благодаря основному началу своего государственного строя. Ибо в то время как на Западе во имя свободы кипит вечная борьба из-за власти между правительством и народом или же отдельными общественными кругами, и всякая сторона, захватывающая власть, лишает свободы другую, в России нет и не может быть о власти даже и спора. Русский народ не только не ищет для себя политического «верховенства», но и отвращается от него всеми помыслами, всем существом своим и никогда не допустит перемещения центра верховной самодержавной власти (ибо высшая власть, в источнике своем, и не мыслится иначе, как безусловная по существу своему) с царского престола на министерский стул или на относительно-микроскопическое большинство так называемых представителей народных. Никогда не предпочтет Русский народ самодержавию личной, нравственно-ответственной совести человека-Царя случайное перескакивающее самодержавие вечно зыблющегося, изменчивого арифметического перевеса безличных голосов, даже и нравственно-безответных»^[139].

Необходимо особо оговориться, что самодержавие славянофилы считали политическим идеалом исключительно для русского народа. Природа национального характера России естественным образом связывается с властью духовной, нравственной, жертвующей собой личности во благо остального общества. Но, универсальной формой государства, идеально подходящей для всех народов, самодержавие они никогда не

называли, как ошибочно думал Н.В. Устрялов . Юрию Федоровичу Самарину принадлежат строчки: «История всех христианских народов, события, совершающиеся на наших глазах, аналогические выводы из векового опыта доказывают нам, что политические формы изменяются и должны изменяться; что в жизни каждого народа наступает пора, когда участие его в собственной политической судьбе (всегда предполагаемое или подразумеваемое) делается явным и гласным, облекается в определенную форму, требует себе признания как права, и что дальнейший ход развития ведет к постепенному расширению этого участия. Таков факт несомненный, неотразимый и в то же время разумный, факт, служащий выражением правильного прогресса. Безрассудно было бы это отрицать и одинаково безрассудно было бы, забегая вперед, требовать немедленного осуществления на практике необходимого в будущем и очевидно невозможного в настоящем, - требовать на том только основании, что требование логически верно и выражается в форме правильного силлогизма. - Да, говорят вам, а поперек политическому прогрессу стоит Церковь. - Почему же? - А потому, что Церковь определяет государственную власть не как делегацию, а как прирожденное, свыше данное право, следовательно, по ее понятиям, форма власти предустановлена и неизменна по существу своему, и всякое ограничение ее каким-либо иным правом получило бы характер посягательства на божественную заповедь. - Но где же доказательства? - А тексты, в которых говорится о царях, именно о царях, а проповеди, приветствия, комплименты, произносимые с амвона или на церковной паперти с крестом в руке и в полном облачении: кажется, довольно? - Довольно, чтобы доказать напыщенность церковной риторики, часто бесцеремонно обращающейся с текстами, и, к сожалению, принявшей окраску учения de jure divino, которого никогда не допускала Церковь. Вы указываете на тексты; сперва вникните в них и поймите их. Церковь говорила о царях, да вспомните, когда и с кем она говорила. Могла ли она говорить о парламентах, сеймах, президентах и камерах, когда ни понятий этих не существовало, ни слов для их выражения? Спаситель говорил, что кто хватается за нож, тот от ножа погибнет, значит ли это, что слово его относилось именно к холодному оружию и не применяется к огнестрельному? Церковь говорила о царях потому, что царская власть была в то время единственною формою государственной власти, но Церковь благословляла идею государства вообще, как народного общещежития под одною властию, и никогда не приковывала ее к той или другой форме ее исторического проявления, за исключением других, прошедших или будущих. К этой форме, к вопросу о том, как устроить, кому вверить власть, Церковь равнодушна и так же мало стесняет свободу политического ^[140] развития, как и развития торговли или языка. Повторяю: Церковь благословляет государство как свободное общежитие и требует от каждого лица подчинения признанной всеми государственной власти не токмо за страх, но и за совесть, ибо признает в государстве орудие для осуществления благих целей, которого действие не должно быть возмущаемо вторжением личного произвола; далее она не идет и, следовательно, нимало не стесняет свободы политического развития»^[141]. Именно в данном аспекте славянофилы расходятся с православным богословием, которое на основе трактовки Священного Писания и Предания отдает предпочтение среди форм государства монархии - царской власти, которая упомянута в Библии^[142].

Вряд ли возможно согласиться с мнением О.В. Груздевой, которая отмечает «в нынешних условиях "народная монархия" и даже просто монархия в стране, потерявшей национально-религиозные основы, где значительная часть населения вообще смутно их представляет - это невозможно, да и не нужно. Оценив многовековую историю, современный русский народ понял, что ни монархия, ни тем более народная монархия не может существовать в России. Общественное сознание не приемлет единовластного правителя. Такая форма правления, опираясь на исторический опыт, неоднократно приводила страну к жесточайшим кризисам. Но это уже страница прошлого. Сейчас мы идем по демократическому пути развития, по пути народовластия»^[143].

Поразительна зашоренность сознания современной интеллигенции западными стереотипами. Верность монархическим традициям русского народа глубоко укоренена в общественном сознании, что и показывает дореволюционная, советская и постсоветская история России. На Руси царь именовался батюшкой, заступником, а в советское время И.Сталина называли отцом народов. Полновластие политического лидера вкупе с отстранением народа от власти - неизменная характеристика российского государственного уклада. Ведь в таких резких суждениях по поводу русского самодержавия не учитываются три главных достоинства данной формы правления: органичное и духовное принятие русским народом самодержавия; тесная и живая связь народа с царем; духовная основа царской власти. Власть, лишенная духовной поддержки народа и церкви, может держаться лишь полицейскими средствами и рано или поздно рухнет.

Таким образом, русским государственным идеалом славянофилов была самодержавная монархия, которая не имеет ничего общего ни с абсолютизмом, ни империей, ни тем более республиканскими порядками. Самодержавие - это нравственный, духовный подвиг верховного, наследственного православного царя во имя блага народа, его духовной свободы, быта, и недопущения зла в общественной жизни. Подвижничество царя дает ему необъятную любовь и доверие народа, сближает его с представителями духовенства. При самодержавии народ имеет свободу, самоуправление в вопросах земского дела. Когда необходимо, царь советуется с народом при помощи созыва Земского Собора.

Славянофилы справедливо указывали на уникальность не только русской духовной культуры, но и восприятия русским народом права. Иван Киреевский точно заметил: «Даже самое слово право было у нас неизвестно в западном смысле, но означало только

152

справедливость, правду» . Как показали результаты современных исследователей, славянофилы были правы в том, что право в русском сознании связывается с нравственностью, правдой, справедливостью, а не с государством установленными юридическими правилами поведения^{[144] [145]}.

К примеру, авторитетный российский специалист по русскому юридическому языку Т.В. Губаева проводит сравнение представлений о праве у европейских народов и славян и замечает: «У христианских народов Европы полностью совпадает словесное обозначение правой стороны тела и права как совокупности юридических норм или эти слова имеют одно значение. Согласно традиционным воззрениям за правым плечом пребывает светлый ангел, за левым - демон... Однако задолго до этого, ещё в языческие времена, славянам было известно близкое по содержание понятие святости, выраженное архаическим корневым элементом svet - процветающий. Так обозначали возрастание, набухание, вспухание, существенное увеличение объёма либо иных физических параметров, воспринимавшихся как результат действия особой жизненной силы. Впоследствии идея святости соединилась с христианским образом «всеединства сущего» - Истины, Красоты и Добра.Эти представления, составившие основу всей духовной культуры русской нации, были сформированы с общественном сознании уже к середине XI в. и сосредоточены в главном мировоззренческом концепте «святой правды», или

«правды-истины» как особой жизненной позиции и высшим нравственным идеалом поведения»¹⁵⁴.