Разница между самодержавием и абсолютизмом в первом приближении может показаться незначительной.

Но, на самом деле, между ними великая пропасть. Самодержавие воспринимается царем и народом, ищущим высшего духовного мира, как служебное орудие обеспечения народного блага. Абсолютизм же идеологически строится на мысли о самоценности власти, ее непогрешимости и величии.

При самодержавии существует нравственное средоточие между царем и народом. В условиях абсолютистского государства связь между ними разрывается и союз прекращает существование[158] ^[159]. Непосредственное и живое общение между царем и народом заменяется канцелярской волокитой и борьбой с бюрократией. М. А. Широкова верно связывает политический идеал славянофилов с отсутствием бюрократии как промежуточного звена между государством и обществом, между народом и самодержавным правителем. Она пишет: «Государственная машина России - имперский чиновничье-бюрократический аппарат был создан в петровскую эпоху с целью, по примеру Запада, максимально рационализировать отношения между властью и обществом. Однако - славянофилы постоянно подчеркивали это - политический тип отдельного человека и политическая культура общества в целом в России совершенно иные, чем в Западной Европе. А, следовательно, слепое заимствование того, что на Западе может давать относительные улучшения, «частную выгоду», для России губительно и недопустимо. Бюрократия встала между государством и обществом, отделила народ от его избранника - царя, превратив тем самым самодержавие в абсолютизм»**.

Дмитрий Алексеевич Хомяков провел четкое различие между абсолютизмом и самодержавием, указав, что «Царь есть отрицание абсолютизма именно потому, что он связан пределами народного понимания и мировоззрения, которое служит той рамой, в пределах коей власть может и должна почитать себя свободной. Например, народ верил (и верит доселе), что Царь, когда ему это кажется нужным, думает о великом государевом, земском деле вместе с Землею, в этом он так уверен, что ему никогда на мысль не приходило допытываться достаточно или недостаточно Царь обращается к Земле с вопросами? Для него тверд принцип, одинаково твердый и для Царя, что совместное думание есть условие правильного течения государственно-земских дел; а когда и как Царь будет сду- мываться с народом - это дело царское; на то он и Царь, чтобы знать и ведать, когда это нужно. Во всяком случае, верно для народа то, что из тех рамок, которые поставлены верой и обычаями, Царь также мало может выступить, как и он сам»[160]. Для совещания с народом царь созывает Земские Соборы, в которых представлены лучшие люди земли русской. Земский Собор не стоит смешивать с западными представительными учреждениями и парламентами, которые имели своей целью ограничить власть монарха. Земский Собор, имевший в истории России исключительно совещательные функции, был голосом Земли, к которому, как правило, прислушивались Московские Цари. Однако Земские Соборы никогда не преследовали цель взять бразды правления в свои руки и решать самостоятельно государственные задачи. В Смутное время Собор избрал царя и устранился от власти^[161].

При абсолютизме монарх не считает себя связанным, ограниченным какими-либо обязанностями, и, тем более, народным мировоззрением.

Наконец, самодержавие сочетается с народным самоуправлением и свободой быта и духовной жизни[162]. Абсолютизм же уничтожает самоуправление и вмешивается в общественный быт, контролируя свободу духовной жизни. Позднейший последователь славянофильства Иван Солоневич точно заметил: «В самом деле, даже по признаниям левых историков московское самодержавие все время работало для самоуправления, а когда самодержавие пало (Смутное Время), то оно было восстановлено самоуправлением. Когда самодержавию удалось справиться с крепостным правом, оно сейчас же возродило самоуправление. В Московской Руси и самодержавие, и самоуправление неизменно поддерживали друг друга: и только наследие крепостного права изувечило эту традицию... Но в петербургской атмосфере русской жизни наше «средостение», т.е. наша интеллигенция, или, что то же, наша бюрократия, покушалась - как бюрократия - на права самоуправления и - как интеллигенция - на права самодержавия. В результате мы остались и без самодержавия, и без самоуправления»[163].

Сомнений нет, что европейской цивилизации абсолютизм был необходим. Во-первых, сословные противоречия, социальная борьба, насильственный характер формирования государственности требовали неограниченного арбитра для разрешения общественных конфликтов и обеспечения порядка. Однако в России такой социальный антагонизм не играл существенной роли, и за исключением отдельных всплесков народного недовольства, власть и народ не выступали в роли соперников. Во-вторых, приверженность западного мировоззрения идее государства как некой самоценности и преклонение перед идеалом Римской Империи - силой и могуществом; в русском же сознании подобные идеи не находили отклика, поскольку предпочтение отдавалось доминантам веры и нравственности, а не власти и земным благам. В-третьих, абсолютизм обеспечивал централизацию народа и территорий в эпоху зарождающихся буржуазных экономических отношений, требовавших разрушения старых форм зависимости, сословных и территориальных ограничений. Россия же как преимущественно аграрная страна не нуждалась в такой централизации.

По этим причинам перенесение европейских государственных начал на российскую почву славянофилы считали политическим самоубийством для России. Константин Сергеевич Аксаков в записке императору Александру II писал: «Внешнее величие России при императорах точно блестяще, но внешнее величие тогда прочно, когда истекает из внутреннего. Нужно, чтоб источник был не засорен и не оскудевал. — Да и какой внешний блеск может вознаградить за внутреннее благо, за внутреннюю стройность? Какое внешнее непрочное величие и внешняя ненадежная сила могут сравниться с внутренним прочным величием, с внутреннею надежною силою? Внешняя сила может существовать, пока еще внутренняя, хотя и подрываемая, не исчезла. Если внутренность дерева вся истлела, то наружная кора, как бы ни была крепка и толста, не устоит, и при первом ветре дерево рухнет, ко всеобщему изумлению. Россия держится долго потому, что еще не исчезла ее внутренняя долговечная сила, постоянно ослабляемая и уничтожаемая; потому, что еще не исчезла в ней допетровская Россия. Итак, внутреннее величие — вот что должно быть первою главною целью народа и, конечно, правительства»[164].

По сути дела славянофилы в вопросе о форме государства близки к школе географического детерминизма Монтескье и Гердера, которые связывали форму государства с природно-климатическими, этническими и историческими факторами. Только при этом славянофилы первенство отдавали религиозным и историческим факторам образования государственности. В православной России единственно возможной формой правления могло быть самодержавие. Каждый народ индивидуален не только в культурном плане, но и в государственном отношении. Вследствие этого абсурдно заимствование инородных политических форм, и форма абсолютизма или республики не могла прижиться в русской духовной культуре.

С учетом идеи аполитичности русского христианского сознания понятно, почему славянофилы отвергали республиканские лозунги и демократию. Республика предполагает участие народа в политических делах - в представительных учреждениях, периодических выборах и т.п. Но в этом случае народ теряет возможность свободы быта и нравственной жизни, постоянно отвлекаясь на государственные заботы.

Далее, республика связана с идеей правления, основывающегося на волеизъявлении большинства, что вновь претит славянофилам. Им противна процедура искусственного подсчета большинства голосов, тогда как самодержавие естественно врастает в народную жизнь. Республиканские и демократические грезы опасны тем, что формализм и механицизм власти способны убить живую свободу и привести к власти нравственно слабую или разложившуюся личность. В XX веке демократические процедуры показали, что к власти может прийти бесчеловечная, безбожная власть (нацизм в Германии). Не случайно славянофилы усматривали возможность установления в республиканских государствах диктатуры в области духа и подавления духовной свободы человека. Славянофилы остро ощущали полицейский характер государства в странах Западной Европы, где порядок основывался на законе и государственном контроле за поведением людей, а не на нравственных убеждениях человека.

Н. В. Устрялов, хотя и спорил со славянофилами, но, тем не менее, признавал их уникальные прозрения: «Однако, в основе соответствующих рассуждений славянофилов лежала все-таки одна плодотворная интуиция. Ими владела чуткая боязнь арифметического народоправства, и, чтобы отгородиться от него, они возвели в перл создания пресловутый аполитизм русского народа и мнимые достоинства русской монархической старины. Они проницательно угадывали опасность формальной демократии, и Константин Леонтьев со своей оценкой этой формы государственности вряд ли погрешил против духа истинного славянофильства. Выражаясь современным языком, центр проблемы тут - в применении власти. Славянофилы смутно чувствовали, что принцип этот, чтобы быть живым, должен быть органичным, должен захватывать душу человеческую, корениться в тайнах веры, в обаянии авторитета, а не в выкладках корыстного расчета»[165]. Действительно, в XX веке республиканские начала демократического правления, основанные на арифметике большинства, открыли путь к власти в России, Германии, Италии опасным разрушительным политическим силам (большевикам, нацистам, фашистам).

Наконец, в республике избранные чиновники, хотя и несут юридическую ответственность за свои решения и действия, но нравственный долг над ними не довлеет. В области политики начинают господствовать корысть, властолюбие, обман и другие нравственные пороки. И. С. Аксаков отмечал: «Но не одну свободу духовную от буквы и формализма внешней законной правды обретает Русский народ в свободе верующей совести или личной власти - Царя-христианина. Есть и другая свобода - свобода быта и общественной жизни, совместимая вполне лишь с сильной, незыблемой, вполне независимой властью. Ни одна страна в мире не способна вынести такой широкой, истинно доброй свободы, какую, если и не имеет, то могла бы вынести Россия благодаря основному началу своего государственного строя. Ибо в то время, как на Западе во имя свободы кипит вечная борьба из-за власти между правительством и народом или же отдельными общественными кругами, и всякая сторона, захватывающая власть, лишает свободы другую, в России нет и не может быть о власти даже и спора. Русский народ не только не ищет для себя политического «верховенства», но и отвращается от него всеми помыслами, всем существом своим и никогда не допустит перемещения центра верховной самодержавной власти (ибо высшая власть, в источнике своем, и не мыслится иначе, как безусловная по существу своему) с царского престола на министерский стул или на относительно-микроскопическое большинство так называемых представителей народных. Никогда не предпочтет Русский народ самодержавию - личной, нравственно-ответственной совести человека-царя - случайное, перескакивающее самодержавие вечно зыблюще- гося, изменчивого арифметического перевеса безличных голосов, даже и нравственно-безответных»[166].

Необходимо особо оговорить, что самодержавие славянофилы считали политическим идеалом исключительно для русского народа. Природа национального характера России естественным образом связывается с властью личности, духовной, нравственной, жертвующей собой во благо остального общества. Но они никогда не называли самодержавие универсальной формой государства, идеально подходящей для всех народов, как ошибочно считал Н. В. Устрялов[167].

Юрию Федоровичу Самарину принадлежат строки: «История всех христианских народов, события, совершающиеся на наших глазах, аналогические выводы из векового опыта доказывают нам, что политические формы изменяются и должны изменяться; что в жизни каждого народа наступает пора, когда участие его в собственной политической судьбе (всегда предполагаемое или подразумеваемое) делается явным и гласным, облекается в определенную форму, требует себе признания как права, и что дальнейший ход развития ведет к постепенному расширению этого участия. Таков факт несомненный, неотразимый и в то же время разумный, факт, служащий выражением правильного прогресса. Безрассудно было бы это отрицать и одинаково безрассудно было бы, забегая вперед, требовать немедленного осуществления на практике необходимого в будущем и очевидно невозможного в настоящем, - требовать на том только основании, что требование логически верно и выражается в форме правильного силлогизма. - Да, говорят вам, а поперек политическому прогрессу стоит Церковь. - Почему же? - А потому, что Церковь определяет государственную власть не как делегацию, а как прирожденное, свыше данное право, следовательно, по ее понятиям, форма власти предустановлена и неизменна по существу своему, и всякое ограничение ее каким-либо иным правом получило бы характер посягательства на божественную заповедь. - Но где же доказательства? - А тексты, в которых говорится о царях, именно о царях, а проповеди, приветствия, комплименты, произносимые с амвона или на церковной паперти с крестом в руке и в полном облачении: кажется, довольно? - Довольно, чтобы доказать напыщенность церковной риторики, часто бесцеремонно обращающейся с текстами, и, к сожалению, принявшей окраску учения de jure divino (лат. - по божественному закону), которого никогда не допускала Церковь. Вы указываете на тексты; сперва вникните в них и поймите их. Церковь говорила о царях, да вспомните, когда и с кем она говорила. Могла ли она говорить о парламентах, сеймах, президентах и камерах, когда ни понятий этих не существовало, ни слов для их выражения? Спаситель говорил, что, кто хватается за нож, тот от ножа погибнет, значит ли это, что слово его относилось именно к холодному оружию и не применяется к огнестрельному? Церковь говорила о царях потому, что царская власть была в то время единственною формою государственной власти, но Церковь благословляла идею государства вообще как народного общещежития под одною властию, и никогда не приковывала ее к той или другой форме ее исторического проявления, за исключением других, прошедших или будущих. К этой форме, к вопросу о том, как устроить, кому вверить власть, Церковь равнодушна и так же мало стесняет свободу политического развития, как и развития торговли или языка. Повторяю: Церковь благословляет государство как свободное общежитие и требует от каждого лица подчинения признанной всеми государственной власти не токмо за страх, но и за совесть, ибо признает в государстве орудие для осуществления благих целей, которого действие не должно быть возмущаемо вторжением личного произвола; далее она не идет и, следовательно, нимало не стесняет свободы политического развития»[168].

Именно в данном аспекте славянофилы расходятся с православным богословием, которое на основе трактовки Священного Писания и Предания среди форм государственного правления отдает предпочтение монархии - царской власти, которая упомянута в Библии[169].

Вряд ли можно согласиться с мнением О. В. Груздевой, которая отмечает, что «в нынешних условиях ’’народная монархия“ и даже просто монархия в стране, потерявшей национально-религиозные основы, где значительная часть населения вообще смутно их представляет - это невозможно, да и не нужно. Оценив многовековую историю, современный русский народ понял, что ни монархия, ни тем более народная монархия не может существовать в России. Общественное сознание не приемлет единовластного правителя. Такая форма правления, опираясь на исторический опыт, неоднократно приводила страну к жесточайшим кризисам. Но это уже страница прошлого. Сейчас мы идем по демократическому пути развития, по пути народовластия»[170].

Поразительна зашоренность сознания современной интеллигенции западными стереотипами. Верность монархическим традициям русского народа глубоко укоренена в общественном сознании, что и показывает дореволюционная, советская и постсоветская история России. На Руси царь именовался батюшкой, заступником, а в советское время И. Сталина называли отцом народов. Полновластие политического лидера вкупе с отстранением народа от власти - неизменная характеристика российского государственного уклада. Ведь в таких резких суждениях по поводу русского самодержавия не учитываются три главных достоинства данной формы правления: органичное и духовное принятие русским народом самодержавия; тесная и живая связь народа с царем; духовная основа царской власти. Власть, лишенная духовной поддержки народа и церкви, может поддерживаться лишь полицейскими средствами и рано или поздно рухнет.

Таким образом, русским государственным идеалом для славянофилов являлась самодержавная монархия, которая не имеет ничего общего ни с абсолютизмом, ни с империей, ни тем более с республиканским порядком. Самодержавие — это нравственный, духовный подвиг верховного, наследственного православного царя во имя блага народа, его духовной свободы, быта и недопущения зла в общественной жизни. Подвижничество царя дарует ему необъятную любовь и доверие народа, сближает его с представи-

телями духовенства. При самодержавии народ имеет свободу, самоуправление в вопросах земского дела. Когда необходимо, царь советуется с народом при помощи созыва Земского Собора.

2.3.