«Мы не утописты.

Мы не «мечтаем» о том, как бы сразу обойтись без всякого управления, без всякого подчинения; эти анархистские мечты (выделено мной — В.Б.), основанные на непонимании задач диктатуры пролетариата, в корне чужды марксизму и на деле служат лишь оттягиванию социалистической революции до тех пор, пока люди будут иными.

И здесь Ленин вновь привлекает в союзники классиков марксизма. Вождь подчеркивал, что они всегда вели яростную полемику против анархистов. Маркс, писал Ленин, «совсем не против того, что государство исчезнет с исчезновением классов или будет отменено с их отменой, а против того, чтобы рабочие отказались от употребления оружия, от организованного насилия, то есть от государства, долженствующего служить цели: “Сломить сопротивление буржуазии”»^[149].

Энгельс, отмечал Ленин, «еще гораздо подробнее и популярнее излагает те же мысли. Он высмеивает прежде всего путаницу мысли упрудонистов, которые звали себя «антиавторитаристами», т.е. отрицали всякий авторитет, всякое подчинение, всякую власть. Возьмите фабрику, железную дорогу, судно в открытом море — говорит Энгельс — разве не ясно, что без известного подчинения, следовательно, без известного авторитета или власти невозможно функционирование ни одного из этих сложных технических заведений, основанных на применении машин и планомерном сотрудничестве многих лиц?»^[150].

Одним из самых противоречивых вопросов «Государства и революции», который впоследствии вызвал весьма серьезные споры, является вопрос об отмирании государства, частично уже затронутый выше. «Мы ставим своей конечной целью, — писал Ленин, — уничтожение государства, т.е. всякого организованного и систематического насилия, всякого насилия над людьми вообще. ...Стремясь к социализму, мы убеждены, что он будет перерастать в коммунизм, а в связи с этим будет исчезать всякая надобность в насилии над людьми вообще, в подчинении одного человека другому...»^[151].

Ho подобная мечта исполнится еще не скоро. И Ленин это прекрасно понимал. A в данный исторический момент вождь не уставал напоминать, что «диктатура пролетариата дает ряд изъятий из свободы по отношению к угнетателям, эксплуататорам, капиталистам. ...Там где есть подавление, есть насилие, нет свободы, нет демократии»^[152]. Вот так, предельно четко и ясно.

Что касается «буржуазного права», то Ленин, ссылаясь на Маркса, подчеркивал, что в первой фазе коммунистического общества (при социализме) оно останется «в качестве регулятора ... распределения продуктов и распределения труда между членами общества». По вполне справедливому замечанию Ленина, «не впадая в утопизм, нельзя думать, что свергнув капитализм, люди сразу научаются работать на общество без всяких норм права, да и экономических предпосылок такой перемены отмена капитализма не дает сразу»^[153].

Существенным признаком права Ленин считал принуждение. Он писал, что «право есть ничто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права»^[154].

Пока же высшая фаза коммунистического общества не наступила^{[155] [156]}, отмечал Ленин, необходим жесткий контроль «над мерой труда и мерой потребления, но только контроль этотдолжен начаться с экспроприации капиталистов, с контроля рабочих за капиталистами и проводиться не государством чиновников, а государством вооруженных рабочих»¹⁵¹. По его мнению, жесткий контроль — это единственное и главное условие «правильного функционирования первой фазы коммунистического общества. ...Все общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы»^[157]. Bce это, подчеркивал Ленин — только ступень на долгом пути к высшей фазе коммунизма, к полному отмиранию государства. «Ибо когда в с e научатся управлять и будут на самом деле управлять самостоятельно общественным производством, самостоятельно осуществлять учет и контроль тунеядцев, баричей, мошенников и тому подобных «хранителей традиций капитализма», — тогда уклонение от этого всенародного учета и контроля неизбежно сделается таким неимоверно трудным, таким редчайшим исключением, будет сопровождаться, вероятно, таким быстрым и серъезнът (выделено мной — В.Б.) наказанием (ибо вооруженные рабочие — люди практической жизни, а не сентиментальные интеллигентики, и шутить они с собой едва ли позволят), что н e о б X о д и м о с m ъ соблюдать несложные, основные правила всякого человеческого общежития очень скоро станет n p и e ы ч к о й »^[158].

Заметим, что Ленин очень четко представлял себе, что необходимо при реализации «учета и контроля», а конкретно — при наведении порядка в стране после социальной революции — «быстрое и серьезное» наказание. И наивно думать, что Ленин всерьез писал о государстве «вооруженных рабочих». Представляется, что вождь вполне отдавал себе отчет в необходимости создания как дееспособных и мобильных органов безопасности, так и регулярной армии. И на практике это подтвердилось очень быстро.

Подводя промежуточный итог, следует сказать, что в целом «Государство и революция» оставляетпосле прочтения противоречивое впечатление.

C одной стороны, вполне реалистичные выкладки, соответствующие текущему моменту (напомню, книга была написана в августе- сентябре 1917 года). K ним можно отнести призыв к насильственной революции, к разрушению «старого», «буржуазного» государства, установление диктатуры пролетариата и теоретическое обоснование действий большевиков по наведению порядка в стране — «быстрое и серьезное наказание», «изъятия из свободы» и т.д.

C другой — ряд откровенно популистских заявлений — об отмирании государства (пусть и не в ближайшем будущем), всеобщей выборности и сменяемости чиновников, всеобщем вооружении народа и особенно — об участии «в с в x »^[159] в государственном управлении. Совершенно очевидно, что Ленин был серьезным политиком, а следовательно, его нельзя заподозрить в наивности. И вождь пролетарской партии вполне отдавал себе отчет, что эти его строки на практике неприменимы, да и попросту невыполнимы, поскольку неминуемо приведутккраху. Ленинчетко представлял, что необходимодляуправ- ления государством и какие действия следует предпринимать, чтобы удержать штурвал политической власти. Рассматривая его взгляды на государство и право уже после октябрьского переворота, мы это увидим. Ho, на мой взгляд, данные тезисы, выдвинутые в «Государстве и революции», все же имели определенный практический смысл. Они выполняли для Ленина своего рода функцию оборонительного теоретического щита на случай, если при анализе последующих практических действий кто-то решил бы упрекнуть его в отступлении OT незыблемых постулатов марксизма, которые в своем первозданном виде вовсе не способствуют укреплению государственного единства, скорее наоборот. Поэтому и прослеживается в логике ленинской мысли четкое правило: то, что может способствовать укреплению нового, пролетарского государства — объявляется насущной задачей. A то, что противоречит этой цели — отодвигается в отдаленную перспективу, как в случае с теорией отмирания государства. Так что здесь Ленин проявляет себя не догматиком, а творчески подходит к теории марксизма. Расхождение «слова и дела» у автора «Государства и революции» отмечали и другие исследователи.

Например, Элен Kappep д’Анкосс: «...опираясь на Маркса и Энгельса, Ленин предлагает двойную революционную стратегию в отношении государства. «До» революции государство, орган господства имущих классов, не может быть ни реформирован, ни ис- пользовандля целей революции; его следуетуничтожить, разрушить. «После», когда пролетариат одержит победу, временно появляется революционное государство, — именно здесь есть ссылка на Парижскую Коммуну, — которое подготавливает свое собственное отмирание»^[160].

Роберт Пейн и вовсе не стесняется в суждениях. По его мнению, работа «Государство и революция» представляет собой «примитивный, анархический взгляд на мир, который, согласно анархическим убеждениям, можно спасти отгибели, уничтоживдо основания любое государство, низвергнув любые авторитеты»^[161]. Он считает, что Ленин «не замечает упрощенных схем и бессмыслицы в своих рассуждениях. B них вообще отсутствует концепция новой жизнеспособной, умной, сложной государственной машины, которая должна прийти на смену старой. Даже все наоборот — новая форма правления, как он себе ее представляет, будет совсем простой; это будет что-то вроде распределительного центра. ...Ленин считал, что в новом государстве все будет просто, ну, как на почте»^[162].

По мнению Пейна, «Государство и революция» представляет «чрезвычайный интерес исключительно из тех соображений, что в нем с полной очевидностью отсутствует какая-либо логика. Тут автор дает волю утопическим фантазиям»^[163]. «Анархическим» и «утопическим» текст «Государства и революции» также называет Элен Kappep д’Анкосс^[164]. Интересно, кстати, как сам Ленин проводил границу между собственными политико-правовыми взглядами и анархизмом. Так, он писал: «...анархизм есть отрицание необходимости государства и государственной власти для эпохи n e p e x о д а от господства

буржуазии к господству пролетариата. A я, с исключающей всякую возможность недоразумений ясностью, отстаиваю необходимость государства для этой эпохи, но, согласно Марксу и опыту Парижской Коммуны, не обычного парламентарно-буржуазного государства, а государства без постоянной армии, без противостоящей народу полиции, без поставленного над народом чиновничества»^[165]. Последняя мысль, подчеркну, явная утопия...

Ho, думается, нельзя согласиться с приведенными выше суждениями, где Ленину полностью отказано в логике и приписывается крайний «анархизм». Ha мой взгляд, это не соответствует действительности. Логика ленинской мысли уже объяснялась выше — почему и возникаетдвойственное впечатление после прочтения книги. И в какой-то степени прав Роберт Пейн, писавший, что хотя Ленин и «называл себя марксистом, на деле же перекраивал и переиначивал Маркса, как ему было угодно для достижения собственной цели»^[166]. B дальнейшем, кстати, подобный подход еще более рельефно проявится в деятельности нового главы советского государства — Сталина.

B свете вышесказанного, думается, вполне логично рассмотреть еще одну из классических работ Ленина «предреволюционного» периода — «Апрельские тезисы». Там двойственность ленинского подхода к вопросам государственной власти и управления также проявляется совершенно отчетливо. C одной стороны — призывы к братанию на фронте и заявления о недопущении даже малейших уступок «оборончеству». C другой — тезис о том, что «на революционную войну, действительно оправдывающую революционное оборончество, сознательный пролетарий можетдать согласие. ...Мы — вовсе не пацифисты»^[167].

B «Апрельских тезисах» Ленин четко формулирует, что Советы рабочих депутатов являются единственной формой революционного правительства, приемлемой для большевиков. Ленин особо подчеркивал, насколько важно для большевиков проповедовать переход всей полноты государственной власти к Советам^[168]. По его мнению, «если Совет рабочихдепутатов сможет взять управление в свои руки, — дело свободы обеспечено»^[169]. Замечу, что и «дело» взятия большевиками власти — тоже.

Ho при этом Ленин опять говорит о необходимости заменить постоянную армию всеобщим вооружением народа^[170].

Буквально в те же самые апрельские дни 1917 года «Правда» публикует статью Ленина «О двоевластии», где вождь пролетарской партии разъясняет отношение пролетариата к власти.

«Коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти в государстве. Без уяснения этого вопроса не может быть и речи ни о каком сознательном участии в революции, не говоря уже о руководстве ею»^[171]. Иными словами, не может быть революции, которая не ставит своей задачей овладение политической властью в государстве...

Здесь же Ленин разъясняет сущность нового российского правительства — Советов рабочих и солдатскихдепутатов. «Это — революционная диктатура (выделеномной — В.Б.), т.е. власть, опирающаяся прямо на революционный захват, на непосредственный почин народных масс снизу, не на закон, изданный централизованной государственной властью. Это — власть совсем не того рода, какого бывает вообще власть в парламентарной буржуазно-демократической республике обычного до сих пор, господствующего в передовых странах Европы и Америки, типа. ...Эта власть — власть того же типа, какого была Парижская Коммуна 1871 года»^[172]. Слова Ленина о Коммуне следует, на мой взгляд, отнести к дани теоретическому марксизму. Ключевая мысль — советская власть должна быть прежде всего диктатурой^[173].