ЛЕКЦИЯ 5. Ф.М. Достоевский

Федор Михайлович Достоевский (1821—1881) оставил глубокий след в русской юриспруденции. Ha большой картине известного художника M.B. Нестерова “Йа Руси” (“Душа народа”), созданной в 1916 году, изображен крестный ход — шествие огромного множества ищущих справедливости, правды, права людей, представляющих Русь от древних времен.

Взгляды на политику, государство, право у писателя сформировались с возрастом. Будучи молодым, он увлекся поисками правовых начал в трудах французских социалистов-утопистов, особенно Фурье, своих товарищей Белинского и Герцена, петрашевцев. Он полон сочувствия к обездоленным и несчастным, униженным и оскорбленным соотечественникам. Арестованный за пропаганду социалистических идей по делу петрашевцев, заключенный в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, Достоевский был затем среди приговоренных к расстрелу выведен на Семеновский плац 22 декабря 1849 года, выслушал смертный приговор и, с уже завязанными для приведения приговора в исполнение глазами, услышал о помиловании. Ему предстояла каторга на 4 года и пятилетняя ссыльная солдатская муштра. Bce это приобщало его к лику тех, кто почти наяву, духовно пережил смерть (Голгофу) — и воскресение.

Другая идейно-формулирующая веха Достоевского — 1865 — 1871 годы, когда он часто вынужден был жить вдали от Родины, за границей, спасаясь от тюрьмы за неуплату долгов — своих и брата. Он постоянно просит друзей помочь ему деньгами и тем спасти его от голода, но в это же время внимательно изучает жизнь, думает и напряженно работает. B этот период увидели свет ряд его лучших романов: “Преступление и наказание” (1866), "Идиот” (1868), ‘ Бесы” (1870), “Подросток” (1871). B 1867 году Достоевский женится во второй раз — на Анне Сниткиной и обретает в ней преданного соратника. C ее помощью он постепенно выплачивает все долги, а затем достигает материального благополучия.

Последний период жизни писателя — с 1872 по 1881 год — возвращение на Родину и неопровержимое признание его гения; многочисленные трудности остались позади. Начиная с 1873 года и с перерывами до самой смерти Достоевский издает “Дневник писателя”, пользующийся широкой популярностью, где он чаще всего излагает свои юридические взгляды.

Самый идейно насыщенный и лучший из своих романов — “Братья Карамазовы”, где в художественной форме изложены почти все дискуссионные проблемы пореформенной России, Достоевский опубликовал в 1879 — 1880 годах. Роман сразу был признан шедевром. A знаменитая Пушкинская речь, произнесенная в 1880 году, за шесть месяцев до смерти, вознесла Достоевского на самую вершину славы. Речь оценивалась его друзьями и противниками как пророческое описание будущего нашей страны.

K этому же периоду относится дружба мыслителя с Владимиром Соловьевым, который произвел на Достоевского глубочайшее впечатление; в значительной степени и сам Соловьев испытал его идейное влияние.

28 января 1881 года после непродолжительной болезни Достоевский умер. Похороны его вылились во всенародное горе. Ни одного русского писателя не оплакивали так, как Достоевского, хотя его вера в христианскую правду не получила полного признания в волнующемся, противоречивом русском обществе.

При жизни Достоевского творчество его было практически неизвестно за пределами России, и всемирная слава пришла к нему только в XX веке.

Зрелый Достоевский в пореформенной юриспруденции — консерватор, активно развивавший почвенническое течение. Более того, все его творчество — это непрерывная полемика с радикальными представлениями своей юности о ro- сударстве и праве, а также с теми, кто, в отличие от него, продолжал развивать правосознание в рамках русского социализма и народничества. Писатель после каторги не раз говорил о себе как о принципиальном противнике всяких теории, предусматривающих на основе разума и науки все подробности будущего рая на земле. Для него чем больше тот или другой деятель любит человечество и думает о его грядущем блаженстве, чем усерднее он создает теорию земного счастья, тем менее он способен понимать текущую действительность, замечать вокруг себя живых людей, с их частными, мелочными заботами, утомительно раздражающими нуждами и скорбями, тем равнодушнее он к жизни, все более становясь на макиавеллистские позиции, ведущие в конечном счете к признанию примата политики над правдой, когда цель начинает оправдывать насильственные, антихристианские средства.

Ho и в рамках консерватизма Достоевский был весьма оригинален: неоднократно спорил с тогдашними авторитетами Катковым и Победоносцевым, критиковал лживую продворянскую политику Александра II, который не хотел прислушиваться к голосу мужика и допускал отход от “народной правды”. Даже со своими единомышленниками — почвенниками он по многим проблемам не был согласен, формулируя свое видение политико-правовых вопросов.

Геополитическая, судьбоносная проблема “Россия и мир”, пути исторического развития Отчизны — фокус всех его дум. Обдумывая ее, он шел к истине не путем прямого определения, а путем опровержения всех других истин, уже как-то определившихся. Bce его искания — непрерывный спор, спор со всеми, включая самого себя. Характерно, что основных своих идейных противников (либералов и народников) он называл “теоретиками”, чем хотел подчеркнуть их оторванность от родимой земли, от русского народа. Писатель призывал отойти от бесплодного теоретизирования, от заморских проектов, оторванных от жизни, от “чужебесия”, встать на твердую основу — почву! “Почва вообще есть то, за что все держатся, и на чем все держится, и на чем все укрепляются”. B нее включаются “народные начала”: народные традиции, понятия, верования, стремления — все то, что в целом составляет “народную правду”.

Ho и рамки почвенничества явно тесны для Достоевского. Вопреки провозглашенному этим течением единству русских, отсутствию противоречий между ними, его произведения показывали противоречивость политического развития в России. Сколь мало значили эти как заклинания повторяющиеся заявления, что у нас сословия по-настоящему не сложились, что розни между ними нет, перед его “Записками из Мертвого дома”, пронизанными мыслью о разъединении высших и низших слоев русского общества, сохраняющих свою резкую полярность даже в заключении, в тюрьме, не говоря уже о его романе “Униженные и оскорбленные’, который стал отныне синонимом для обозначения бесправного положения трудящихся.

B программной статье “Два лагеря теоретиков” Достоевский выдвигает ваЖ- неишим условием пореформенного развития “облегчить общественное положение нашего мужика уничтожением сословных перегородок, которые заграждают для него доступ во многие места”. B отличие от консерваторов и либералов, выдвигавших тезис о всесословности при ведущей роли дворянства, он защищал анти- сословныи, народный принцип юриспруденции, с требованием уничтожения неравенства и привилегий.

Русский народ сохранил, удержал, несмотря на вековое крепостничество, чувство братской общности, дух единства. Именно это становилось в глазах Достоевского порукой возможности слияния, соединения сословий, мирного саморазвития и бесконфликтного свершения преобразований. Особый дух единства россиян залог светлого будущего писатель связывал с вполне материальным основанием — выработкой *братского, широкого понятия о праве на землю”. Если западная наука и жизнь доросли только до личного права на собственность , то ‘по русскому основному, самородному понятию, не может бьггь русского человека без общего права на землю”. Это живущее в народе убеждение Достоевский считает значительно выше существующих в европейской науке представлений о справедливости. He закрывая глаза на темные стороны народной жизни, он считает их легкоустранимыми. “Народ, как бы ни был он груб, не станет упорствовать в дряни, если только сам сознает, что это дрянь, и будет иметь возможность изменить ее по собственному расположению и усмотрению”. Писатель настаивает, что ничего нельзя навязывать народу извне — ни образа жизни, ни идей, ни науки, народ должен сам ощутить потребность в том, чтобы его просветили. Поэтому попытки народников пробудить демократическое правосознание, открыть народу тлаза на его положение, по Достоевскому, были пропагандой, посягательством на “самостоятельность жизни национальной”. Необходимо ждать, когда народ сам “дозреет” до уяснения своих нужд.

Залогом самостоятельности русских, их “народной правды” у Достоевского выступает особый общинный уклад, в котором реальное преимущество перед Европой. Западные мыслители еще только остановились на ассоциации, “видя в ней спасение труда от деспотизма капитала”. Ho если в европейских странах это общинное начало еще не вошло в жизнь, ему ход будет только в будущем”, то в России народ удержал до сих пор, при всех неблагополучных обстоятельствах, общинный быт и, не зная начал западной ассоциации, он имел уже артель. Коллективные формы русского бытия стоят на реальном жизненном укладе — общинном землевладении. Bce это и определило “своеисторичность” развития России и ее особую миссию во всемирной истории.

Иная картина на Западе, где был привит разъединяющий дух скептицизма и эгоизма в лице буржуазного государства и права. Европейцы заняты лишь своими меркантильными интересами, материальным благополучием, служа исключительно Ваалу как жесткому порядку, при котором под дифирамбы о правах человека на деле права человека утрачены и невозможно осуществить на практике начала справедливости. Лозунги свободы, равенства и братства оказались химерой. Разящие противоречия бедности и богатства еще более демонстрируют лицемерный характер этих лозунгов на фасадах западных конституций. Писатель срывает эти лицемерные маски: “Что такое “liberte”? Свобода. Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать все, что угодно в пределах закона. Когда можно делать все, что угодно? Когда имеешь миллион. Дает ли свобода каждому· по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает все, что угодно, а тот, с которым делают все, что угодно. Что ж из этого следует? A следует то, что, кроме свободы, есть еще равенство, и именно равенство перед законом. Про это равенство перед законом можно только сказать, что в том виде, в каком оно теперь прилагается, каждый француз может и должен принять его за личную для себя обиду. Что же остается из формулы? Братство. Hy эта статья самая курьезная и, надо признаться, до сих пор составляет главный камень преткновения на Западе. Западный человек толкует о братстве как о великой движущей силе человечества и не догадывается, что негде взять братства, коли его нет в деиствительности .

B отличие от Каткова, Достоевский не идеализировал и относительно бесконфликтную для того времени Англию. Он нашел здесь такие же порядки, как и во Франции, считавшейся ее антиподом, обществом политических потрясений и противоречий. B изображении писателя повсюду в Европе господствует капиталистический Ваал, буржуазия бездушна ко всему, что не касается прибыли, и губительно воздействует на окружающий мир. Такое государство антигуманно, ибо в нем “главный князь — Ротшильд”, а деньги — “чеканная свобода”. Достоевский не согласен и с радикальным тезисом, что пролетариат Запада — та сила, которая способна противостоять враждебному натиску капитала, восстать и свергнуть его, освободив не только себя, но и всех угнетенных. По его наблюдениям, рабочие тоже заражены и развращены страстью к стяжательству, лишены того идеала братства, который, в его представлении, изначально свойствен русскому народу с его общинным укладом.

Достоевский глубоко уверен, что Европе не удастся спастись от краха собственными силами. Причиной тому являются два великих, но явно порочных духовных течения, веками оспаривавшие право владычествовать в европейской политике. Первое течение представлено Римом вкупе с часто проявляющей непослушание, но пока еще преданной ему дочерью — Францией, второе — непримиримыми врагами Рима немцами. Дух Рима ассоциируется у Достоевского с отрицанием свободы, жаждой власти и готовностью к компромиссу со злом, сулящим немедленные выгоды. Такой дух ему глубоко чужд, он отвергает его как антихристианский. Случавшиеся в истории Европы бунты против Бога и свободы, по Достоевскому, уходят корнями в римские традиции, требующие от людей твердой дисциплины и беспрекословного подчинения, даже если такое подчинение противоречит голосу совести. Несколько раз Достоевский высказывался в том смысле, что Ватикан может пойти на деловой консенсус с революционерами, желающими установить тоталитарное государство во главе с Великим Инквизитором. B “Дневнике писателя” за 1877 год читаем: “Если папство когда-нибудь будет покинуто и отброшено правительствами мира сего, то весьма и весьма может случиться, что оно бросится в объятия социализма... Папа выйдет ко всем нищ и бос и скажет, что все, чему они (социалисты. — H. А.) учат и чего хотят, давно уже есть в Евангелии, что до сих пор лишь время не наступило им это узнать, а теперь наступило”.

Оценивая развитие Франции, писатель считает эту страну наиболее законченным продуктом христианства католического образца. Ee буржуазия с присущим еи духом стяжательства, эгоизма и соглашательства, а также наби- рающии силу безрелигиозный социализм в лице Сен-Симона и его последователей являются уродливым порождением ложного понимания самой сути христианства. Крайности сходятся, поэтому католическая религия, представленная властными структурами Ватикана, основанная на повиновении и дисциплине, подобна атеизму, а если и отходит от него, то лишь на полшага. Более того, Достоевский утверждает, что безбожный коллективизм социалистов лишь детскии лепет в сравнении со злом, которое несет церковь, исповедующая веру в Бога, но не придающая никакого значения свободе и ответственности человека.

Помимо Рима в Европе действует еще одна политико-правовая сила, всецело противостоящая католицизму, — это Германия. Ee предназначение — ^эт0 ее ^протестантство с духом стяжательства и индивидуализма. Немцы — “вели- кии, гордый и особый народ , который “с самой первой минуты его появления в историческом мире выступил против единой Европы, не желая соединяться CO всеми преемниками древнеримского призвания... Он бился с римским миром еще во времена Арминии. Наконец, протестовал самым сильным и могучим образом, выводя новую формулу протеста. Разрыв был страшный и мировой”.

ДостоевсКий понимал, что Германия после победы над Францией в 1871 году попытается установить собственный порядок в Европе. B то же время он не видит в душах немцев, в их классической юриспруденции никаких конструктивных, объединяющих, сплачивающих европейские народы идей. Вековечное противостояние римскому универсализму всегда носило преимущественно разрушительный, а не созидательный характер. Если бы немцы и сокрушили французов окончательно, то вряд ли бы они могли предложить что-нибудь взамен.

Ни Рим с его концепцией принудительного единства, ни Германия с ее протестантизмом, гордыней и себялюбием не способны спасти Европу и установить доверие и взаимопомощь между народами. Такая задача по плечу лишь богатому духовно русскому народу, душа и гений которого “наиболее способны, из всех народов, вместить в себя идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия”.

8 июня 1880 года Достоевский произнес свою знаменитую Пушкинскую речь, где гениальная натура русского поэта названа тождественной божественному предназначению и душе нашего народа, обладающей неповторимым даром проникаться духом любых народов Европы и Азии и выражать присущие им мысли и чувства как бы изнутри. Такая вселенская отзывчивость русского народа коренится и в другой особенности русских — в отсутствии страха перед страданиями. Русские не боятся страданий, поскольку осознают их очистительный смысл. Они принимают как неизбежность это тяжелейшее из всех земных испытаний, ибо страдания для них — залог становления и полноценного развития свободы личности.

Писатель настаивал, что русские способны даже любить страдания и испытывать в них потребность. “Я думаю, самая главная, самая коренная духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неумолимого, везде и во всем. Этою жаждою страданий он, кажется, заражен испо- кон веков. У русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье для него неполно. Никогда, даже в самые торжественные минуты его истории, не имеет он гордого и торжественного вида, а лишь умиленныи до страдания вид: он вздыхает и относит славу свою к милости Господа’. Потребность в страданиях, готовность принять их на себя наряду со смирением и осознанием зависимости человека от воли Божьей — эти черты русского народа позволяют ему тесно сблизиться со всеми народами. Умы и сердца русских открыты потоку новой жизни, исходящему откуда бы то ни было. Русские обладают способностью легко понять других — это свойство присуще тем, KTO много страдал и в то же время не поддался ожесточению и чувству злобы в результате перенесенных страданий.

Bce это — залог того, что русский народ способен исполнить миссию по сплочению всех народов планеты в единое свободное братство, и однажды Россия поведет за собой остальные народы к устроению подлинно христианского миропорядка. ^,гМы убедимся тогда, — подчеркивает Достоевский, — что настоящее социальное слово несет в себе не кто инои, как народ наш, что в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого, всеединения уже с полным уважением к национальным личностям и к сохранению их, к сохранению полной свободы людей с указанием, в чем именно эта свобода и заключается, — единение любви, гарантированное уже делом, живым примером, потребностью на деле истинного братства, а не гильотиной, не миллионами отрубленных голов”.

При всех издержках русской идеи Достоевского в ней есть реальные основания. Горящая вера в то, что “русская нация — необыкновенное явление в истории всего человечества”, что именно “русская идея”, возможно, будет синтезом всех тех идей, которые с таким упорством и таким мужеством развивает Европа в отдельных своих национальностях”, — эта вера для того периода, когда Россия сбрасывала с себя путы крепостничества, смотрела в будущее, была оправданна и плодотворна. B уверенности, что нация, “опаленная историческими обстоятельствами”, столько раз спасавшая Европу и в то же время не понятая ею, недооцененная, еще по-настоящему себя не проявила, что она, подобно Илье Муромцу, только начинает осознавать свою силу богатырскую, — в этой уверенности больше национального самоутверждения, стремления к праву на самоопределение, нежели национального высокомерия, а тем более национализма, который так часто приписывается Достоевскому зарубежными критиками его творчества.

Ключом для понимания юриспруденции Достоевского является различение им в терминологии двух понятий — социализм политический (иначе — практический) и социализм теоретический (собственно утопический). Политический социализм — это реальная и грозная для всей Европы сила, знамя четвертого сословия — пролетариата, обманутого ранними буржуазными революциями, превращенного победившими капиталистами в эксплуатируемую рабочую силу. Факт классовой борьбы пролетариата и буржуазии очевиден. “Грядет четвертое сословие, стучится и ломится в дверь, и если ему не отворят, сломает дверь . Поэтому революция и социализм в Западной Европе — дело ближайших лет. “Работники” создали “Интернационалку”. Такое объединение в сплоченной организации “всех нищих мира сего” фактически уже означает начало установления социализма неслыханной еще всемирной революцией. Парижская Коммуна — ее первая ласточка.

Политический социализм неизбежно приведет к кровавому насилию и актам несправедливости в результате пролетарских революций по отношению к буржуазии. Такой социализм уже “проел Европу”, так как в среде рабочих он находит для себя благодатную почву. Видя неизбежность революций, Достоевский, однако, с негодованием отвергает их насильственные цели и средства. По его мнению, программы насильственного единения человечества без Христа — P^0- ковое, страшное последствие католической идеи и ее практики. B современной Европе произошел синтез христианства с продуктом нового времени — социализмом. Католицизм изменил истинному учению Христа, принял советы-искушения дьявола, обратился к демосу и сомкнулся с политическим социализмом, фактически перейдя — по целям своим — в социализм. Последний может воспользоваться любым знаменем, даже самым деспотическим, в том числе и средствами, выработанными опытом католического движения, во имя насильственного государственного объединения людей.

Потребность вселенского объединения людей в одно целое — объективная закономерность человеческого бытия. Древний Рим первый выдвинул эту идею

и попытался ее осуществить в виде всемирной монархии. Рим, однако, пал пред христианством. Идея же продолжала жить в “европейском человечестве”, но уже как идеал духовного “всемирного единения во Христе”. B дальнейшем идеал раздвоился на восточный (греко-православный), сохранивший нравственные основы первоначального христианства и идею духовного братства людей, и западноевропейский, римско-католический, папский, противоположный восточному и замешенный на антихристианских ценностях.

Католическая цель единения людей во имя счастья достигается при помощи чуда, тайны и авторитета. Только с помощью этих средств можно объединить людей, управлять ими, вести их за собой, стрбить “новый мир”. Однакб эти средства ведут к порабощению живого духа человека насилием или авторитетом, властью или тайной, чудом или хлебом насущным и противоречат евангельским истинам. Христос, по Достоевскому, отвергает слепое преклонение и рабские восторги, он оставляет человеку свободу выбора, свободное решение сердца, свободную любовь к Себе и провозглашает, в противовес “сытому брюху” и знанию кормящему”, “знание просвещающее”, окрыляющее человека, открывающее ему идею, согласно которой “не хлебом единым жив человек”. Католичество, прикрываясь именем Христа, рассчитывает водворить рай на земле неправедными средствами, уничтожением свободной воли и совести людей соблазнами сытости, земных вожделений и т.п.

Ho оказывается, что и политический социализм, это логическое следствие католичества, его естественный фазис, также ведет к утрате людьми свободы, поскольку в содержательном плане построен “по католическому шаблону, с католической организацией и закваской”. Программа социалистов в романе “Бесы" является крайне грубым следствием воплощения в жизнь тех же самых заповедей Великого Инквизитора, наместника дьявола на земле (“все рабы и в рабстве равны”). Социализм политический тоже начинает, как был убежден Достоевский, с “хлеба земного” и “хлебом” порабощает человеческую личность, ее духовную свободу, превращает каждого в “органный штифтик”, в “клавишу”, а государство — в “послушное единое стадо”, в “муравейник”. Справедливое государство нельзя создать без Христа.

Кроме того, политический социализм планирует перестройку человечества не с того конца, не с нравственности и духовности, а с вопросов материальных, с вопросов нового перераспределения собственности (“куска”). Ho “зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекаря-социалисты”, — не в устройстве общества, а в душе человека. Вся “формула политического социализма”, утверждает писатель, состоит в “желании повсеместного грабежа всех собственников классами неимущими, а затем будь что будет”. Ибо пока по-настоящему ничего еще не решено, чем будущее общество заменится, а решено лишь только, чтобы настоящее провалилось”. Праведная сторона устройства будущего государства предана социалистами забвению и заменена наукой и пользой, кровавой битвой и палкой, истреблением во имя счастья человечества ста миллионов буржуа, которые не могут стать братьями трудящихся.

Под таким социализмом писатель понимает чаще бакунинскии анархизм, так как в его поле зрения были преимущественно факты, характеризующие стратегию и тактику борьбы за социализм представителей именно этого движения (например, нечаевское дело). По Достоевскому, весь социализм вышел и начал с отрицания смысла исторической действительности и дошел до программы разрушения и анархизма”.

Социализм же в “русской переделке” писатель отождествлял с нигилизмом, с учением о необходимости “встряхнуть все”. Похоже, научный социализм ему не был известен, хотя у него и встречаются упоминания об Интернационале и о Марксе. He понял он до конца и различия между социализмом Герцена и Чернышевского и современным им мелкобуржуазным социализмом, а потому остался как бы “с глазу на глаз” с разнообразными формами последнего. B них почти всегда были сильны анархизм, нигилизм, казарменное, “механическое ’ реформаторство.

Весь спектр европейского и русского социализма без различий он характеризует как мечту о рае на земле; когда же социалисты от мечты переходят к делу, то обнаруживается их бессилие сказать миру праведное слово, а потому все ограничивается “сечением голов”. Антихристианская суть политического социализма коренится в западноевропейской буржуазности, “жидовстве” всех: капиталистов и работников, верующих и атеистов, либералов и социалистов. Bce раннебуржуазные революции на Западе не принесли торжества справедливости, “радости общего соединения”. После Французской революции восторжествовал ненавистный Достоевскому строй, похоронив под камнями священные идеи свободы, променяв их на Наполеона и Ротшильда.

Другие революционные потрясения его века также кончались наступлением реакции, великим предательством, перекочевыванием “революционеров” и “социалистов" в лагерь “обагряющих руки в крови” (Некрасов). Это все дальше отодвигало человечество от идеала всеобщего счастья, ставило его в зависимость от эгоистической, “жидовствующей” политики. Достоевскому потому и казалось, что вся западная цивилизация после 1789 года — тяжкое заблуждение и ложь, что она неспособна решить юридические вопросы человеческого бытия. Это относится в одинаковой мере и к буржуазии, и к пролетариям. Они готовятся к новым неизбежным битвам между собою (Парижская Коммуна — лишь один из эпизодов), — и оба страшно неправы, так как в одинаковой мере следуют одной и той же поговорке: “Убирайся, а я на твое место”. Она была знаменем буржуазии в борьбе с феодализмом. Пролетарии, когда грянет час, под тем же знаменем силой “сковырнут” своего антипода. Естественно, что их лозунги и действия, декларации и цели преследуют не задачи созидания, а задачи разрушения и уничтожения, насилия и господства. И провозглашаются они вновь (как это в свое время делала борющаяся буржуазия) во имя счастья человечества. Такая ситуация, согласно Достоевскому, исключает всякую надежду на торжество свободного братства и ведет к тому, что борющиеся стороны “погибнут во грехах своих”.

B противовес этой катастрофе западного мира Достоевский предлагал “русское решение вопроса”, которое спасет Россию от навязанных ей по европейским стандартам буржуазных реформ и исцелит от всеобщего “жидовства” Западную Европу. Решение это базируется на трактовке второго ключевого понятия юриспруденции Достоевского — “теоретический, или утопический, мечтательный социализм . B политическом социализме, как и во всей буржуазной цивилизации (где все — убежденные собственники и эгоисты, живущие особняком), он, конечно, ничего не мог позаимствовать для своего “русского решения вопроса . Иное дело — социализм теоретический. B нем содержалось нечто, что дорого писателю. B теоретическом социализме его всегда увлекали устремленность в будущее, к подлинному христианству, общечеловечность, мирные пути к осуществлению братской любви и гармонии. Это была какая-то своеобразная гуманизированная религия, аполитичная в своей основе, где “символом веры назван образ Христа. B Христе писатель видел “йдеал человечества вековечный” и “высочайшую красоту Божию”, слившиеся воедино.

Достоевский связывал идею обновления человечества и его прогресса с поисками “Божественной правды” под знаменем Христовой истины. Западные учения — католичество, протестантизм, социализм — исказили, затемнили лик Христа, отказались от Его слова, сомкнулись с атеизмом и переросли в него. Тем самым “западноевропейское человечество” лишило себя возможности найти истинные пути к совершенствованию, оно заблудилось, зашло в тупик. Образ Христа, все его праведное могущество, верность сохранились во всей чистоте лишь в православии. Хранителем же Христовой истины, этой величайшей божественно-справедливой нравственной и эстетической ценности, является русский народ, который слился с православием и вне его не может быть понят и любим. Важно подчеркнуть, что писатель понятием русского народа обозначает “велико- pycca, малорусса, белорусса — это все одно”.

Подлинная вера в Христа определяет юридический статус и общечеловеческое предназначение русского народа. Пусть он плохо знает Евангелие и совсем не знает “правил веры”. Ho “идеал народа — Христос”. Народ русский и вне веры носит Христа в своем сердце. Это иррационалистическое, “сердечное знание” Христа противостоит рационалистическим западным идеям и особенно драгоценно в плане понимания движения людей к своему конечному идеалу. Решающим фактором этого движения являются русские. Они призваны разъяснить миру неведомого ему русского Христа. B этом и состоит, как пишет Достоевский в одном из писем H.H. Страхову (1869), “вся сущность нашего будущего цивилизаторства и воскрешения хотя бы всей Европы и вся сущность нашего могучего будущего бытия”.

Народы западные, конечно, превосходят народ русский в экономической, научной областях. Ho у нашего народа есть решающее преимущество, составляющее его неотъемлемую национальную черту, — его нравственное превосходство, справедливые начала, вытекающие из знания им истинного Христа. “Русская душа”, гений народа русского, может быть, наиболее способны из всех землян вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, а значит, и указать путь к будущему “золотому веку”. Это краеугольная идея Достоевского о русском социализме. Он ее выразил в своем Дневнике” за 1881 год. Отвечая тем, кто говорит о предрассудках русского народа, о его атеизме или безразличии к религии, писатель указывал на ошибочность подобных взглядов, так как их выразители “не признают в русском народе Церкви . И далее почвенник так разъясняет свою мысль: “Я не про здания церковные теперь говорю и не про причты, а про наш русский “социализм” теперь говорю (и это обратно-противоположное Церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), цель и исход которого — всенародная и вселенская Церковь, осуществленная на земле. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. He в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского; он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русскии социализм!”

Свое понимание “мужицкого православия” и исторической миссии русского народа Достоевский обосновывает реальными фактами отмены крепостного права и политического развития России. Ha Западе трудящиеся были освобождены на “пролетарских началах”, т.е. без земли: “Ступай, милый брат наш, на свободу, в чем мать родила. Да еще за честь почитай”. И “освобождение” это сопровождалось “восстанием и бунтом, огнем и мечом и реками крови”. B России же освобождение крестьянства совершилось без крови, под главенством царя и во имя “народных начал” — народ был освобожден с землею. B силу этого уцелел “нормальный закон” человеческого бытия — жизнь землею. Земля для народа все. Из нее проистекают и его Бог, и его труд, и его семья, и его мораль, и его политико-правовые идеалы. Поэтому в России удержалась община. Правда, Достоевский не мог не заметить, особенно на закате своего творчества, что общинная демократия все более становится каким-то административным органом, “начальством”. Ho он лелеял надежду, что самоуправление крестьян все-таки уцелеет как начало мирское, как демократия снизу и явится заслоном от надвигающегося западного тоталитаризма, от “язвы пролетариата”, от классовой борьбы и взаимной вражды, от политического социализма и русского нигилизма.

Мужицкое коллективное землевладение определяет в России все и вся, весь характер нации, ее политические и правовые формы. Державное могущество народа Достоевский символически воплотил в образе земледельца Марея, имеющем краеугольное значение в его “философии жизни”: “Кто обрабатывает землю, тот и ведет все за собою”. Суть и соль Русского государства — земледельцы, мужики. Русский народ достойно вынес все выпавшие на его долю тяжкие испьггания — и татарское иго, и крепостничество — по той причине, что никогда не забывал своего великого “православного дела”. Ha земле как реальном фундаменте зиждятся и государство, и православие.

Другой краеугольный камень теоретического социализма Достоевского — церковь, понимаемая как будущее свободное нравственное единение всего человечества на основе добровольного всеобщего признания истины Христа. Это будет неполитическая, идеальная самоуправленческая организация во имя Христово, пришедшая на смену обезумевшему от зла обществу и несправедливому государству. B этих размышлениях писателя видны контуры оригинального христианского социализма, в основе которого лежит нравственное самосовершенствование или самоочищение личности. B противном же случае явится теория, согласно которой из “гадкого общества” можно выбиться только с ножом в руках, Ho мы, предупреждает писатель, имея в виду русских людей вообще, “революционеры не для разрушения только”.

Созидание нового, “золотого века” должно начаться не с кровавого разрушения старого мира и массовых насилий, не с преобразования социально-политических устоев общества, не с дележа собственности и т.п., а с другого конца — с нравственного перерождения личности. Эту сокровенную мысль писатель вложил в уста персонажа из Братьев Карамазовых” — “таинственного посетителя Зосимы: Рай в каждом из нас затаен”. И “чтобы переделать мир по-новому, надо, чтобы люди сами психически повернулись на другую дорогу”, т.е, стали бы друг другу братьями. B этом и состоит весь секрет борьбы против разъе-

динения людей, этого главного зла современной писателю жизни, во имя торжества их любовного единения.

Разумеется, говоря о двух понятиях социализма, двух путях к идеалу, Достоевский не просто отвергает один и избирает другой. Он сопоставляет их, выставляет все аргументы за и против “рая” с Христом и “рая” без Христа. И эти аргументы у него идут от жизни, от почвы, от конкретных политических фактов. И только показав эту исчерпывающую “борьбу” противоположных начал, писатель избирает теократию христианского социализма. Она оказывается не чем-то совершенно чуждьщ политическому социализму, а лишь “заходом” к решению проблемы о будущей гармонии “с другого конца”.

Без сомнения, такая программа Достоевского была очередной консервативной иллюзией. Ee суть с позиций официального православия хорошо выявил соратник Достоевского по почвеннической мысли K.H. Леонтьев в статье “Наши новые христиане”. B ней он угрожающе спрашивал: куда может завести любовь к человечеству наших “новых христиан” — и Достоевского, и Толстого? Эта любовь шаг за шагом может привести к “бездне”, к отказу от христианства, к отрицанию покорности и смирения, страха и воздержания, т.е. к “кровавому нигилизму”, к “антихристианским результатам”. Поэтому тот, “кто пишет о любви будто бы христианской, не принимая других основ вероучения, есть не христианский писатель, а противник христианства, самый обманчивый и самый опасный, ибо он сохранил от христианства только то, что может принадлежать к так называемому демократическому лжепрогрессу”.

Леонтьев со свойственной ему прямотой “напоминает”, что Христос “не обещал нам в будущем воцарения любви и правды на этой земле”. A проповедники нового христианства Достоевский и Толстой только и озабочены тем, как привести людей к правде и любви на земле, забывая о том, что их “своевольная” и уж слишком демократическая любовь, “основанная только на порывах собственного сердца”, может дойти и “до любви к революции”, может сомкнуться с “розовым христианством", т. e., в понимании Леонтьева, с общеевропейским сентиментальным лжехристианством — с социализмом, который у Достоевского фигурирует под термином “политический социализм”.

Сказано даже резко, но суть юридического кредо писателя подмечена верно. Достоевский, к огорчению Леонтьева, трактует христианство как инструмент пересоздания мира и человека не в русле православной традиции, не в смысле веры, мистического чувства, обрядов, готовых форм жизни и поведения, а в смысле просветительского гуманизма, выражающегося чаяния русского мужика, широких народных масс. A значит, программа Достоевского была своеобразным выражением юридических аспектов народного движения пореформенной России.

Это особенно видно в идеях Достоевского о лучшей форме правления для России. Критерием для ее выбора у писателя было благо народа, которое в его правопонимании нечто высшее по сравнению с государственной пользой. Цель государства — гарантировать безопасность народа от наступающего капитализма, защитить живущие в нем идеалы добра и справедливости, народной правды”, способной противостоять натиску “золотого мешка . Более того, сама монархия — многовековой продукт народного творчества. Царь для народа — не внешняя сила, — доказывает он неустанно, — а всенародная, всеединяющая сила, которую сам народ восхотел, которую вырастил в сердцах своих . B России истинная монархия может быть только в виде патриархальной монархии, когда царь, как отец, заботится о народе. B этом тезисе фактически озвучивается народная мечта и одновременно не изжитая народом иллюзия о царе как мужицком заступнике. Так роль царя понималась лишь в Разинских прелестных письмах” и Пугачевских “манифестах”.

Отсюда и конкретные предложения Достоевского по реформированию государственного строя империи: “увенчать здание” предлагалось “снизу путем всенародного опроса на базе институтов прямой демократии. Это был путь органической” реформы с всеобщим определением мнения “серых зипунов” для на- родосоветия” с царской властью. B таком подходе, считал писатель, залог получения правовой истины для России, способ нанести удар по “лжеевропеизму , различным либеральным и радикальным планам о конституции, парламентаризме, республике. Прямой совет мужиков с царем дает новое течение русской юриспруденции в традиционном духе, от которого страна отстранилась в пореформенное время. Мужики своим волеизъявлением спасут себя и Россию, став как один под знамена самодержавия и православия.

Это убеждение — своеобразная попытка утвердить некую антитезу западным формам государства. Другой антитезы им писатель не знал, уповая, по сути, на форму власти, феодальную по своей природе, отжившую, заявлявшую о несовместимости своей даже с теми ограниченными и непоследовательными преобразованиями, на которые власть решилась во имя собственного сохранения. Представления Достоевского о монархии, поистине полуфантастические, по-своему могут быть выражены стихами его единомышленника Ф.И. Тютчева, в которых запечатлелась мечта

“О той семье народной,

Где с властыо высшая живая связь слышна,

И где она закреплена

Взаимной верностью и совестью свободной”.

Это своего рода призыв к власти стать такой, какой ее хочет видеть народ. И Достоевский, и Тютчев верили, что “высшая живая связь" власти с народом скорее осуществится в традиционных формах русского правления, нежели в представительных, европейских, буржуазных.

Обращение писателя к верховной власти оказать доверие народу, призыв его к императору “не в идее только, не в надежде лишь”, а “на деле” стать народу отцом противоречил классовой природе власти Романовых, в своем величии недосягаемой для мужика и одновременно усиливающей свой авторитет подобной недосягаемостью и недоступностью. Ho это обращение одновременно свидетельствует о национальном и народном содержании консерватизма Достоевского, его предвидении, устремленности в грядущее, в ту эпоху, когда в России все же будут изжиты остатки несправедливых политических структур и на повестку дня встанет задача созидания демократической России.

Эти аспекты юриспруденции Достоевского как раз и предопределили неувяда- емость его идей во времени, более того, их постоянную злободневность, особенно в те моменты всемирной истории, когда человечество делает очередную и не последнюю попытку вырваться из “царства необходимости” в “царство свободы”.

Если же оценивать программу писателя с другой стороны, конкретно-исторической, то можно убедиться, что поддержкой реформ, антибуржуазной направленностью, критикой либералов и народников, отстаиванием гласности и, наконец, пониманием народа как решающей силы развития страны позиция Достоевского близка крестьянской демократии. Однако демократизм писателя лишен боевого характера, последовательности, критического отношения к народу, свойственного идеологам революционной демократии. B его взглядах демократическая струя зачастую осложнена консервативными элементами. Выступив сторонником реформ, Достоевский ожидал их сверху, но связывал эти преобразования с активным участием низов. B его представлении социально-политические преобразования осуществляют все сословия России — в едином дружном порыве. Писатель как бы не желал замечать противоположности их “материальных текущих интересов”, определявших в конечном счете и разное отношение K реформам.

Отвергая “кровь по совести”, Достоевский в своей юриспруденции задавал важные и актуальные вопросы: о допустимых пределах насилия, о соотношении нравственности и политики, о цели и средствах достижения справедливости. B стране, которая всем ходом развития приближалась к междоусобной войне, особую значимость обретала та правовая культура, которая не позволила бы следовать к “Новому Иерусалиму” по пути Раскольникова. Уже в то время писатель верно подметил порочность и безнравственность принципа “поневоле” в политике, опасность великой идеи, заставляющей подменять праведность целесообразностью, использовать непозволительные средства ради достижения якобы большой и справедливой цели. Феномен “бесовства” — пореформенного российского макиавеллизма с его беспринципностью, вседозволенностью, “правом на бесчестье” Достоевский описал задолго до его расцвета в тоталитарных государствах XX века с их принципом “кто не с нами, тот против нас”. “Бесовство” — это не только и не столько критика русского анархизма и нигилизма, сколько реальная картина той политики, которая утверждалась капитализмом сначала в Западной Европе, а теперь и в России.

Опасность всемирной капиталистической “бесовщины” для существования человечества и россиян, считал он, заключается не столько в новых формах угнетения и эксплуатации народа, появлении капитала как экономической силы (“золотой мешок” существовал и прежде в виде купца-миллионера), сколько в победном утверждении его в “общественной иерархии", в той вседозволенности, том аморализме, которые он несет в массы: “деньгами все куплю . Именно в этой части юридическая программа Достоевского-пророка бессмертна, звучит набатным колоколом, взывая к разуму и совести каждого гражданина, юриста и политика, ставя вновь и вновь перед ныне живущими вечный и трагическии гамлетовский вопрос: “Быть или не быть?”