ЛЕКЦИЯ 4. Почвенничество

После отмены крепостного права славянофильство вынуждено было трансформировать свои идеи до такой степени, что превратилось фактически в новое течение уже не либеральной, а консервативной мысли — почвенничество.

Почвенники придали более четкую определенность лозунгам ранних славянофилов. Из оппозиционных они превращаются в лояльные по отношению к официальному курсу. Снимается аграрно-крестьянский вопрос, признанный решенным Манифестом от 19 февраля 1861 года, выражается поддержка другим делам Александра II, в том числе касающимся администрации, суда, просвещения, военного дела и армии. Почвенники больше озабочены вопросами внешней политики. Отношения России со странами Запада и ее роль в делах пробуждающегося Востока становятся центральными вопросами в их геополитических рассуждениях. Особое значение в этой связи приобретает национальный вопрос.

Интересно их обоснование третьего пути для России. Почвенники были против “крайностей” официальной политики в лице консерваторов-реформистов и этатистов, но боялись такжє и “крайне левых революционно-демократических идей “Современника” Чернышевского и Русского слова Писарева. Их нейтральная” программа имела целью объединить все юридические течения на базе идеи о самобытном пути России. He тронутые сще буржуазной^ (западной) Цивилизацией основы “народного быта , народного духа , народной культуры и “христианская связь в среде народной” объявлялись ими залогом справедливо^Го будущего русской нации.

Организационной формой "слияния” просвещенного общества с народом почвенники считали общину и земство, а духовной — русскую идею . Религиозное чувство смирения, самоотречение, стремление к Царству Божьему на земле выдавались ими за необходимые элементы “русского духа” или “русской идеи”. B прямой связи с этими положениями почвенников находились идеи об особой миссии русского народа, который “призван спасти человечество .

Главный источник почвенничества — святоотеческая литература. Именно они открыли ее для российской интеллигенции, а вместе с ней — православную традицию с ее византийскими корнями. Они первыми поддержали традицию как достояние, в меньшей степени — как проблему. Кроме того, они осознали необходимость “достройки” российской традиции, т.е. углубления в ней индивидуального начала. C этим связан их интерес к исихазму и старчеству. Наметилась плодотворная тенденция сближать светскую и религиозную культуру, получившая свое полное воплощение уже в другом течении консерватизма — теократическом учении Владимира Соловьева.

Апелляция к прошлому, к традиции является ключевой идеей любого консерватизма. Однако у почвенников архаические трактовки государства и права нередко домысливались, доводились до абсурдных крайностей. Например, Леонтьев, прославляя наше “варварство” как звено истинной традиции, открыто провозглашал: “В России еще много безграмотных людей; в России еще много такого, что зовут “варварством”. И это наше счастье, а не горе.

Домысленная и дописанная историческая традиция России, другими словами — почва, в концепциях почвенников стала той целью, ради которой существовали все социально-политические институты — государство, общество, семья, право, религия, мораль. Эти институты имели лишь сугубо функциональные задачи. Исключение было сделано только для общины, которая считалась венцом народного творчества и в определенной степени сама олицетворяла собой своеобразие русской почвы.

Еще больше, чем у других русских консерваторов, у почвенников критикуются западноевропейские теории рационализма и прогресса. Последний нередко воспринимался как упадок, декаданс. Прогресс есть “истинный ад, и истинно божественное, истинно человеческое дело заключается в спасении жертв прогресса, в выводе их из ада... Прогресс как отрицание Отечества и братства есть полнейший нравственный упадок, отрицание самой нравственности” —■ так писал Н.Ф. Федоров. Запад виделся этими мыслителями как тупик в историческом развитии, Он уже прошел высший цикл своего расцвета, а теперь стал гниющим , больным”, старым”, заражающим своим тлетворным влиянием молодую страну. Спасение виделось в изоляции от Европы, обращении к культуре предков, к единению поколений, что позволило бы оградить настоящую и будущую Россию от вредного иностранного влияния. Акцентировалась идея национальной обособленности: “...нужно теперь не славянолюбие, не славянопотворство» не славяноволие — нужно славяномыслие, славянотворчество, славяноособие.,. (Леонтьев).

Славяноособие” у этих консерваторов неразрывно связано с императорским престолом и церковью, творцом и охранителем которых объявляется сам народ.

Расцвет государства приходится на периоды существования сильной монархической власти, а упадок ассоциируется с республиканским и конституционным строем. Поэтому еще раз следует подчеркнуть неприятие почвенниками демократических ценностей западного общества и ориентацию на русские обычаи в вопросах государства и права.

Почвенники считали Россию великой державой, которая не принадлежит ни Западу, ни Востоку. Она, по их мнению, наследовала во всемирной истории роль и место “второго Рима” — Византии. Поэтому “царь-град есть тот естественный центр, к которому должны тяготеть все христианские нации, рано или поздно, а может быть, и теперь уже предназначенные составить с Россией во главе великий восточно-православный союз”. И тогда в ближайшей перспективе появятся “две России, неразрывно сплоченные в лице государя: Россия — империя с новой административной столицей (в Киеве) и Россия — глава Великого Восточного Союза с новой культурной столицей на Босфоре” (Леонтьев).

Идея национальной замкнутости в этом течении причудливо сочеталась с политическим мессианизмом России, с лозунгом установления русского мирового порядка. C одной стороны, активная внешняя политика России на европейском континенте нуждалась в дополнительных усилиях в деле сохранения и укрепления “специального кордона” с Европой. C другой стороны, России отводилась почетная роль всемирного миссионера. "Итак, нет вражды вечной, устранение же временной составляет нашу задачу, задачу России, как задачу, долг и всех народов... задачу России, которая поздно вступила в европейский союз (правильнее было бы сказать — в раздор), вступила в качестве посредницы, в качестве миротворца” (Федоров).

Заметной фигурой почвенничества стал Николай Яковлевич Данилевский (1822 — 1885), труды которого в наши дни переживают как бы новое прочтение и весьма актуальны, несмотря на вековую давность. Родился он в селе Обе- рец Орловской губернии в дворянской семье. C 1837 по 1842 год обучался в Царскосельском лицее, затем стал вольнослушателем Петербургского университета. B 1847 году получил степень кандидата, а в 1849 году — магистра ботаники. Учась, будущий почвенник увлекся модными в то время идеями утопического социализма, сблизился с членами кружка M.B. Петрашевского, по делу которого в 1850 году был арестован и более трех месяцев провел в каземате Петропавловской крепости. После процесса был сослан в Вологду, где приступил к научной работе. Диапазон ее был довольно широк: от статистики, этнографии, политической экономии до истории, политики, юриспруденции. _и

B историю юриспруденции Данилевскии вошел благодаря своей работе Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому”. B 1871 году было осуществлено ее первое издание, встреченное публикой весьма прохладно. Однако последующие ее издания разошлись почти сразу, что было обусловлено как изменившейся социально-политической атмосферой России 80-х годов, ее пошатнувшимся международным авторитетом, так и оригинальными идеями автора, находившими все большее подтверждение на практике. Книга Данилевского с ее попыткой дать ответ на возникшие в русском обществе вопросы о дальнеиших судьбах России, ее взаимоотношениях с европейским миром, с оригинальнои концепциеи всемирнои истории, перевертывавшей устоявшиеся представления, обрела популярность.

Данилевский отличился своей концепцией культурно-исторических ТИПОВ BO всемирной истории. Он стоит у истоков цивилизационного подхода к типологии государств, получившей свое последующее развитие уже в XX веке в трудах Шпенглера, Тойнби, П.А. Сорокина.

Цель этой концепции — развенчание евроцентризма, опирающегося на идею политического, экономического и культурного превосходства европейцеВ над другими народами мира. Европа стремится предписывать зависимым от нее народам несвойственные им цели и задачи и расценивает любые проявления самобытного, не подчиняющегося ей национального развития как историческии пережиток, как нечто “гигантски лишнее”, мешающее осуществлению общечеловеческих идеалов, которые рассматриваются как бесконечно превосходящие любые другие. Подчинившиеся ее нажиму государства, принявшие подобную доктрину в качестве оправдания утраты своей собственной культуры, обречены на духовное банкротство под личиной внешнего космополитизма, поскольку чувство любви к своему Отечеству неискоренимо даже в случае признания своего бессилия и несовершенства.

Россия, и эту идею Данилевский делает основополагающей в своих построениях, ни по корням своим, ни по истории и традициям, ни по духовно-культурным связям не принадлежит “ни европейскому добру, ни европейскому злу”. Ho далеко идущие замыслы европейских политиков заключаются в том, чтобы навязать ей распространение европейской цивилизации в качестве чуждой ей “священной исторической миссии” и тем самым обрекать ее на утрату своей самобытности и использовать россиян как орудие для решения проблем европейских государств.

Славянский же мир имеет силу и притязание жить самостоятельной, суверенной жизнью и, несмотря на внешнюю податливость и подверженность влияниям, крепнет и разрастается, хотя и претендует только на то, “что по всем божественным и человеческим законам принадлежит этому миру”. Этим обусловлено недоверчивое, предосудительное отношение Европы к России, ибо она “видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое, а вместе с тем такое, что не может служить для нее простым материалом, из которого она могла бы извлекать свои выгоды”. B результате нашей стране приписывается агрессивный, завоевательный характер, она оценивается по меркам европейской цивилизации как отсталая, неразвитая, которая должна стремиться достичь социально-политического уровня Европы путем модернизации государства и права.

Сохранению этого сложившегося на протяжении десятилетий стереотипа способствуют и современные теории (истоки которых — у французских просветителей и особенно у классиков немецкой философии Гегеля и др.), ориентированные на поиск эталона общечеловеческого развития, “государства разума”, на понятие прогресса, на сравнительный анализ стран и народов. Прямое или косвенное признание того, что история есть прогрессивное неуклонное шествие вперед, где одни государства обгоняют другие, связано с делением наций на совершенные и несовершенные.

Для того чтобы уничтожить этот предрассудок, необходимо отрешиться в первую очередь от общепринятой в настоящее время группировки политических явлений и событий по принципу отнесения их к периодам древней, средневековой и новой истории. Такая группировка изменяет реальный смысл истории, ибо оставляет в тени как якобы не стоящие внимания целые регионы планеты —-

Индию, Китаи, Египет, так как они "выпадают” из прогрессистской схемы, нарушают стройность искусственной систематики, превратившей Европу в некий идеальный образец, достойный подражания и поклонения.

Данилевский уверен, что подобная периодизация связана с нарушением принципов классификации, поскольку в основу ее положена идея временного синхронизма, или одновременного сравнения государств и регионов, с целью выявления общих, характерных для данного периода тенденций и особенностей развития. Сопоставляются не одинаковые, а различные ступени развития народов, ибо зарождаются, расцветают и дряхлеют они не одновременно, и делается не имеющий ничего общего с реальностью вывод о превосходстве одних народов и неразвитости других.

Традиционное деление истории на периоды содержит в себе ошибочное смешение ступеней и типов развития. Вместо того чтобы проводить параллели между народами, для которых одна и та же эпоха имеет совершенно разное значение — ибо одни только начинают формироваться, другие же, увенчанные плодами тысячелетнего развития, уже завершают свой жизненный цикл, — гораздо целесообразнее было бы выделять реальности культурно-исторических типов, т.е. "самостоятельных, своеобразных планов религиозного, социального, бытового, промышленного, политического, научного, художественного, одним словом, исторического развития”. Как равнозначны и одинаково важны для сохранения естественной гармонии разнообразные виды растительного и животного мира, так же эквивалентны всевозможные проявления человеческого духа, формы искусства, языки, порожденные тем или иным народом.

Ядром культурно-исторического типа нужно сделать национальное, а не интернациональное (космополитическое) начало, обладающее определенным запасом энергии и способностью к саморазвитию. Связывая появление нации и народностей мира с действием сверхъестественной силы, Данилевский дает им, однако, научное определение и оперирует им в своих рассуждениях: ...что такое национальность, как не накопившаяся через наследственность сумма физических, умственных и нравственных особенностей, составляющих характеристические черты народных групп, — особенностей, которые кладут свой отпечаток на их политическую, промышленную, художественную и научную деятельность и тем вносят элемент разнообразия в общую жизнь человечества и в сущности обусловливают возможность продолжительного прогресса? ^ '

Данилевский подчеркивает значение единых традиций, быта, социально-экономического уклада жизни, языка, являющихся для него признаками национальной целостности. Он считает, что консолидации нации способствует развитие торговли, транспорта, но все же в качестве основного фактора государственного единства для него выступает национальное правосознание. Нация должна быть способна постигать самое себя как целое, так же как личность осознает себя таковой в сравнении с другими личностями. Лишь сознанием людей, обнаруживших, что они составляют единое целое, связавших мыслью стадии эволюции культуры, к которой они принадлежат, принявших эти стадии как свою собственную историю, укрепляется национальная целостность, лишь при наличии такого

сознания культура существует как таковая.

По мнению Данилевского, человечество - это абстрактное понятие, в истоРии же действуют отдельные народности. Поэтому он выступил с обоснованием “естественной системы истории”, предложив считать главным основанием ее периодизации деление на обоснованные замкнутые национальные государства или культурно-исторические типы с присущими им специфическими чертами в духовной, политической и экономической сферах. Историю этот консерватор интерпретировал как циклический процесс возникновения, расцвета и упадка поочередно сменяющих друг друга разнообразных национальных государств и их культур.

Таким образом, история представлялась им чередованием локальных, малосвязанных друг с другом культурно-исторических типов: египетского, китайского, ассирийско-вавилонско-финикийского, халдейского, или древнесемитического, индийского, иранского, еврейского, греческого, римского, новосемитического, или аравийского, романо-германского. C небольшими оговорками Данилевский включал в число мировых цивилизаций мексиканскую и перуанскую культуры, разрушенные в результате испанского вторжения раньше, чем они смогли окончательно сформироваться. Продолжение этой цепи он видел в создании восточнославянского культурно-исторического типа, обосновывая тем самым свои панславистские мечтания (идеи об объединении всего славянского мира, вовсе не связанные им, впрочем, с какими бы то ни было гегемонистскими притязаниями славян или мыслями о территориальном расширении славянского мира за счет европейцев или мусульман).

Кроме народов, составляющих культурно-исторические типы, существуют народы, которым не суждено “ни положительной, ни отрицательной исторической роли”, они (как, например, финские племена) составляют так называемый этнографический материал. Кроме них, в истории действуют народы — “бичи Божии” — гунны, монголы, турки, которые помогают гибнуть умирающим цивилизациям, затем “скрываются в прежнее ничтожество”. "

Данилевский сформулировал основные законы функционирования культурно-исторических типов, вытекающие из предложенной им системы. Во-первых, самобытный тип составляют племя или семейство народов, ощущающих внутреннее родство и способных по своим задаткам к историческому развитию. Во-вторых, для возможности зарождения и развития самобытной цивилизации народ и входящие в его состав дробные национальные единицы должны обладать государственным суверенитетом. В-третьих, каждый тип вырабатывает самостоятельные и не передаваемые другим начала цивилизации; влияние других культур на него очень ограниченно. В-четвертых, “цивилизация, свойственная каждому культурно-историческому типу, только тогда достигает полноты, разнообразия и богатства, когда разнообразны этнографические элементы, его составляющие, —· когда они, будучи поглощены одним политическим целым, пользуясь независимостью,· составляют федерацию или политическую систему государств . В-пятых, культурно-исторические типы в своем развитии проходят стадии, аналогичные жизненному циклу организма, — рост, цветение и увядание: “Народы... рождаются, достигают различных степеней развития, стареют,' дряхлеют и умирают”.

Развитие и изменение в рамках отдельных национальных государств (где прогресс, движение к совершенству вовсе не избавляют от последующей деградации) и есть реальная история. Ho ученые, ослепленные европоцентризмом, как бы не замечают трагической ее красоты, произвольно фиксируя и выстраивая в единую преемственную линию моменты восхождения различных народов и забывая о периодах упадка и разрушения культур, считая их случайным, противоестественным вкраплением в фатальную прогрессивность. ■

Каждый исторический народ проходит несколько стадий развития: длительный этнографический период, когда формируется душевный облик народа; государственный; наконец, период цивилизации, в котором народ становится культурно-историческим типом. Период цивилизации каждого типа сравнительно очень короток, истощает силы его и вторично не возвращается”.

Ha стадии цивилизации развиваются те стороны духовной деятельности народов, “для которых есть залог в их духовной природе”. После этого народ, истратив все силы, возвращается в этнографическое состояние. Уровень развития той или иной цивилизации определяется степенью развития “общих категорий” — религии, культуры (включая науку и искусство), политики, права, социально-экономических отношений.

Данилевский пытается наметить особенности культурно-исторических типов. Первые цивилизации — египетскую, китайскую, вавилонскую, индийскую и иранскую — он характеризует как первичные, или автохтонные; в них “общие категории” были не развиты и еще не обособлены друг от друга. Последующие цивилизации достигли более высокого уровня во всех сферах деятельности, но каждая из них достигла наивысшего развития, недоступного другим народам, в какой-либо одной сфере. Так, еврейская цивилизация выработала идею единого Бога, греческая — создала непревзойденные шедевры искусства, римская — развила государство, политику, право. Эти цивилизации, по определению Данилевского, “одноосновные”. Европейская же культура, которая развила политическую организацию и достигла блестящих высот в науке, — “двухосновная”.

Наивысшего развития достигли греческая и европейская цивилизации. Европа находится в “апогее своего цивилизационного периода”, но ее расцвет — предвестник близкого заката. Отсюда почвенник делает вывод, что на смену Европе идет славянская цивилизация с самобытной юридической культурой. Поскольку каждый тип народа развивается независимо от других типов, на основе заложенных в нем природой начал, попытки перенять европейскую цивилизацию для России не только не плодотворны, но и вредны, потому что задерживают естественный ход развития. Поэтому “Европа не только нечто нам чуждое, но даже враждебное”.

Данилевский выступает против “европеиничания , заимствования таких вредных и чуждых русскому духу теорий, как материализм, нигилизм и т.п. Русскии народ в его изображении мягок, покорен, почтителен к властям предержащим, одарен в высшей степени консервативными инстинктами . Это является причи- нои того, что “Россия есть едва ли не единственное государство, которое никогда¹ не имело (и, по всей вероятности, никогда не будет иметь) политическои революции”. _о „ „ „,,

Консерватор характеризует славянскии тип как высшии, четырехосновныи , в котором все “общие категории” достигают наивысшего развития. Он отводит особую роль России и славянству в защите православия; в духе провиденциализма говорит о миссии России и славян быть главным хранителем живого предания религиозной истины”, “быть народами богоизбранными . Оригинальную черту славянского типа Данилевский видит в решении жизненно важного интереса народа через крестьянский надел и общинное землевладение.

Из теории культурно-исторических типов Данилевскии делает вывод о политической миссии России по отношению K славянским народам, о необходимости освобождения славян и создания единого государства на основе федерации с центром в Константинополе.

Юриспруденция Данилевского обосновывала противоположность России и Европы, самобытность основ русской жизни, особые черты русского характера, гарантирующие социальный мир, гармонию интересов народа и эксплуататорских классов.

Почвенничество нашло свое завершение в творчестве Константина Николаевича Леонтьева (1831 — 1891). Выходец из дворян Калужской губернии, он получил образование на медицинском факультете Московского университета (окончил в 1854 году). B качестве врача Леонтьев принимал участие в Крымской войне. B 1861 — 1874 годах находился на дипломатической службе. Выйдя в отставку, сотрудничал в консервативных изданиях того времени — “Русском вестнике” Каткова и “Гражданине” В.П. Мещерского. B 1880 — 1887 годах был цензором. B 1887 году поселился в монастыре Оптина Пустынь, где принял монашество.

B литературу Леонтьева ввел и долго помогал ему, поддерживал его творчество И.С. Тургенев. B 1878 году знакомства с Леонтьевым ищет молодой Вл. Соловьев и потом уже до конца его жизни поддерживает с ним дружеские отношения. Публицистику Леонтьева хорошо знали Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский и тоже встречались с ним. Ha его произведения писали рецензии M.E. Салтыков-Щедрин, H.C. Лесков. Знали Леонтьева также в официальных кругах, например Победоносцев, Игнатьев.

Юриспруденция Леонтьева создана под влиянием теории культурно-исторических типов Данилевского, “учеником и ревностным последователем” которого он себя считал. Книга “Россия и Европа” стала для него настольной. B центре его построений, так же как и у Данилевского, жизнь национальности, народа. Каждый народ, по аналогии с жизнью отдельного человека, проходит три стадии:

1) “первоначальной простоты” (детство народа, когда набираются силы и закладываются основы социальной и культурной жизни);

2) “положительного расчленения” — “цветущей сложности” и многообразного гармонического творчества. Эта стадия соответствует периоду расцвета человеческого организма;

3) “вторичного смесительного упрощения”, когда народ дряхлеет, клонится к естественному концу, т.е. к превращению в этнографическое состояние.

Вместе с тем из чтения книги Данилевского он делает свои собственные выводы, нередко входящие в противоречие с тем, что утверждалось в “России и Европе”. Леонтьев признает существование “славянского типа", но не как исторической реальности, а только как отвлеченного идеала. Действительность, с его точки зрения, доказывает, что славянский мир разобщен, а его народы, мало похожие один на другой обычаями, традициями, государственным устройством, в разное время переживали тяжелые времена. Когда болгары боролись эа независимость, чехи спокойно, без особых волнений онемечивались, русские горячо обсуждали грядущие реформы, пугавшие многих своей неопределенностью. Леонтьев принимал идеи Данилевского в виде некоей перспективы создания “славянского типа’, которое потребует больших усилий. Сам по себе этот тип не существует и без целенаправленной работы не образуется.

Перспективы создания славянского типа” зависят от практической формы, которую следует наити для него, от юридической идеи. B поисках последней

Леонтьев обращается к русской истории и приходит к серьезной и интересной теории, которая и создала ему репутацию тонкого и оригинального мыслителя. Это был ставший вскоре широко известным византизм, который сплавил в единое удивительное интеллектуальное образование катковские воззрения на самодержавие, культурно-историческую типологию Данилевского и славянофильские идеи о русской национальной исключительности.

История России, считает Леонтьев, своим началом и основополагающими политико-правовыми принципами неразрывно связана с Византией. Будущее России может быть понято из ее внутреннего исторического развития, из тех основ, на которых возникли ее государственность, религия, традиции и уклад народной жизни. Основание же России составляют три исходных начала: византийское православие, византийское самодержавие и византийские нравы. Византийский дух образует сложную ткань нервной системы, связывающую и пронизывающую весь организм страны. H.A. Бердяев, полемизируя с Леонтьевым, едко замечал, что Константин Николаевич “не обратил внимание на то, что соединение византийских начал с русской народной стихией было браком старика с молодой девушкой. Такие браки редко бывают счастливы”. Написано красиво, но Бердяев забывает, что на этот брак “молодая девушка” очень настойчиво напрашивалась сама и не раз “ходила на Царьград”, пока, наконец, своего не добилась. Если судить по летописям, выбор у нее был, поэтому совершенно непонятно, откуда у “девушки” такое постоянство страсти.

Слов нет, Леонтьев нередко произвольно обращается с историческими фактами, но в данном случае он достаточно точен, утверждая, что фундаментальные принципы России были заимствованы у Византии, которая дала России также национальный характер и культурную идею. Если все разговоры о русском характере не лишены действительных оснований, то, без сомнения, византийский православный дух с его упованием не на земную, а на будущую жизнь определенно отразился в пассивно-трагическом миросозерцании нашего народа. B этом миросозерцании Леонтьев видел доказательство своих антипрогрессивных выводов, ибо Византия “отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие народов”, является антитезой к идее всечеловечества в смысле “земного всеравенства, земной всесвободы, земного всесовершенства и вседовольства”.

Византизм для Леонтьева — это реальный исторический символ “принудительного начала” в российской жизни, возведенный в принцип охранительной политики. То, что составляло византийские начала, укоренилось в русском самодержавии, православной церкви, национальных нравах и привычках. Идею “византийского самодержавия” на “русской почве” Леонтьев подает в эволюции: показывает, как оно превратилось вначале в великокняжескии патриархальныи легитимизм, а позднее, сохранив эту особенность, — в отеческую родовую монархию. Co временем именно это “родовое чувство” выразилось в идее русской монархии и приобрело государственные признаки. Характерным ценностным атрибутом российского самодержавия Леонтьев считает порядок , который обеспечивается “самодержавным деспотизмом и централизмом .

Если Чаадаев назвал византизм коренной причинои русского застоя, то Леонтьев считает его якорем спасения. Bo внутренней политике эта концепция требует ритуализма, устойчивости форм, обрядовости, предпочтения государственных интересов личным, семейным, корпоративным, во внешней политике — лукавства. Целостная формула византизма такова: 1) государство должно быть пестро, сложно, крепко, сословно, подвижно, сурово до свирепости; 2) церковь — независимее, иерархия — смелее; 3) быт — поэтичен, разнообразен в национальном, обособленном от Запада единстве; 4) законы, принципы власти — стрЬ- же, люди должны стараться быть лично добрее, одно уравнивает другое; 5) наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе. Ядро этой формулы — государство, оно как солнце, все остальное вращается по законам этого светила. A в государстве главное — насилие. “Без насилия — нельзя. Неправда, что можно жить без насилия. Насилие не только побеждает, оно и убеждает многих; когда за ним, за этим насилием, есть идея. Надо уметь властвовать беззастенчиво!”

Свободы нет и никогда не будет в государстве, потому что государство, по Леонтьеву, — это организация, неизбежно подчиняющая себе людей с помощью насилия. Государство нельзя рассматривать как человеческое произведение, оно полностью принадлежит природе, слепой и безличной стихии. Почему мы не спорим и не возмущаемся, что нет свободы в природе? Почему мы, например, не возражаем против смерти по старости? Будь у нас свобода, мы вполне могли бы, скажем, продлевать бесконечно собственную жизнь. Ho увы! Относя государство к органическим природным явлениям, Леонтьев подчеркивает, что оно существует в соответствии с законами природы, неумолимыми, неотвратимыми и непреодолимыми. Утрата этих природных свойств ведет государство к развалу и уничтожению.

Леонтьев настаивает на принудительном характере государства и объясняет это следующими причинами. Во-первых, так исторически сложилось, такова традиция. Что мы можем изменить в прошедшем? Во-вторых, в государстве может господствовать лишь одна воля; сложение многих воль как следствие свободы и демократии разрушает государство, ведет прямо к анархии, стихии и беспорядкам. Консерватор называет еще и третью причину, так сказать, производную, — это народ, его национальные особенности и характер. Он предупреждает, что народ, тысячелетие живший под сенью могучего государства, поколениями впитывавший в плоть и кровь страх, ненависть, скорбь, — такой народ без принудительного начала опасен для всех, в том числе и для самого себя. “Если бы монархическая власть, — пишет Леонтьев, — утратила свое безусловное значение и если бы народ понял, что теперь уже правят им не сам государь, а какими-то неизвестными путями набранные и для него ничего на значащие депутаты, то, может быть, скорее простолюдина всякой другой национальности русский рабочий человек дошел бы до мысли о том, что нет больше поводов повиноваться”.

He стройте радужных демократических надежд, взывал он к русскому обществу, не тащите идей с Запада, посмотрите на свою историю и поймите, что вся ваша свобода — это свобода принять свой единственный естественный удел, каким бы убогим и суровым он ни казался. Буржуазный либерализм только расшатывает устои общества. Даже революционеры вызывают у мыслителя известное уважение, потому что они знают, какую ставят цель, либералы же просто путают жизнь”. Если победят нигилисты, то, по словам Леонтьева, “все существенные стороны охранительных учений им самим понадобятся”.

He было у русского либерализма более блестящего и непримиримого врага, чем Леонтьев. Он его обличал, восхваляя авторитаризм, но был не против всякой свободы, а именно в ее либеральном понимании. Леонтьев в понимании прав и свобод человека постулирует первенство целого над частями: только тогда имеется гармоничныи (включая асимметрию и контрасты), сильный и жизнеспособный социум, а сами индивиды, его составляющие, “исполняют” смысл своего бытия. Если общество в целом хиреет и чахнет, то же самое происходит и C людьми.

Создание на земле царства свободы и равных возможностей для всех, кто имел счастье родиться человеком, совсем не гарантирует того, что эти возможности реализуются. C самого начала возможности человека будут ограничены притязаниями других, точно таких же людей. Уровень развития личности тем выше, чем более он отличается от среднего. Сравнять всех, хотя бы по рождению, значит установить некоторый предел. Достижение высот свободы и духовного бытия людей предопределено особым общественным положением. Оно должно быть устойчиво и наследственно; благородство гораздо более наследуется, чем приобретается.

B статье “Византизм и славянство” Леонтьев опять доказывает, что государство естественнее, натуральнее, чем отдельный человек, как дерево естественнее растительных клеток. He надо бояться признать первенство объединяющей государственной идеи, ибо общее благо государства пойдет на благо и его элементам.

Либералы полагают, что цель общественного развития и наилучшего политического устройства — обеспечить каждому человеку свободу распоряжаться собой и достигать своих субъективных целей. Такая свобода индивида является отрицательной. Она совершенно не совпадает с действительной субъективной свободой. Даже в самом примитивном виде последняя заключается в наибольшей возможности преодолеть разницу между целями (потребностями) и их осуществлением (удовлетворением). Можно ли сказать, что человечество хотя бы немного к этому приблизилось? Маловероятно, что современный человек чувствует себя свободнее и счастливее какого-нибудь древнего египтянина. Отношение между потребностями и возможностями остается неизменным не только на протяжений тысячелетий, но и при сравнений отдельных стран в современном мире. Поэтому говорить о тОм, что западные общества 'дают наибольшую свободу личности, бессмысленно. Объективно она ограничена, субъективно не поддается оценке.

Тем самым Леонтьев понял ограниченность рационалистической концепции прав человека, ее абстрактность, антиисторичность. Развитие государств строго по этой концепции приведет людей в состояние серой и скучной энтропии, уравниловки, казармы. Поэтому он выбрал для своего идеала другой критерий свободы. Нужно добиваться свободы для всего общественного организма в целом. Свобода может быть осуществлена только через свободу верховной власти в монархии, выражающей интересы всех.

B реализации охранительных задач Леонтьев существенное место отводил православной церкви. Именно она сплотила Русь в единое и огромное целое, дала силу противостоять многочисленным врагам в бесконечных воинах. B “смутные времена”, когда внутриполитическая борьба поставила Россию на краи гибели, православие возбуждало патриотизм, сплачивало народ и прекращало внутренние гражданские распри. Как считал консерватор, православие выполняло роль дополняющего основания для самодержавия, способного спасать и восстанавливать его силы. Оно придавало монархическому началу отеческий, душевный, сокровенно-интимный характер, связывая и освящая его религиозной верой.

Пытаясь найти противовес социализму в России, Аеонтьев обращался к теме “сближения с народом”. Русский народ, считал он, не любит интеллигенцию. B деле национального творчества она оказалась бесплодной. Он предлагает интеллигенции быть схожей с народом “в основах”. Здесь он опять настаивает на стихийном монархизме русского народа. Идея царя — единственно государственная мысль у простого русского человека.

Особенность консерватизма Леонтьева заключалась и в том, что он никогда не был русским националистом. Данное положение необходимо особо подчеркнуть, поскольку нация является стержневой ценностной ориентацией любого консерватизма. Тонкий, содержательный анализ национализма приводил Леонтьева к тому, что в русификации он видел прямое следствие ненавистной ему “европейской демократизации”. Национальное единство России, по его мнению, должно строиться не на силовом навязывании русских обычаев и языка, а на основе православия, общего религиозного опыта. Он считал, что всем народам России необходимо сохранять в неприкосновенности национальные традиции, обычаи, уклад жизни, согласовав их, насколько это возможно, с православием. Только по отношению к православию народы России должны находиться в подчиненном положении. Российское государство обязано оберегать национальные особенности. Для Леонтьева национализм находится в одном ряду с такими ненавистными ему политическими “ценностями”, как свобода, конституция, либерализм, демократия. Опасность национализма он видел в его направленности к государственной независимости, стремление к которой является иллюзией обманчивого движения к свободе и равноправию, которое при более серьезном взгляде оказывается “либерально-демократическим разложением”.

B области внешнеполитических ценностных ориентаций Леонтьев не оригинален. Он выдвигал идею создания “славяно-греческой цивилизации”, для осуществления которой предлагал занять Константинополь, начав войну с Австрией, Англией и Турцией, создать здесь центр “вселенского византизма’ как примерную государственно-правовую систему, в рамках которой лечилась бы заболевшая эмансипацией Россия.