Критика буржуазного и социал-демократического реформизма нередко принимает у правых консерваторов характер полного отрицания реформы как таковой.

Правда, в политической практике дело обстоит сложнее; приходится считаться с сопротивлением рабочего движения, необратимостью тех результатов реформистской полити- ки, которые стали обязательным элементом функционирования ГМК.

Так, P. Скратон в антиреформистском порыве провозглашает главным оппонентом консерватизма не радикала, прямо противостоящего консерватору, а реформиста, который «действует всегда в духе улучшения, находпт причины для изменений, поскольку нѳ может найти лучших оснований, чтобы воздержаться от них» ®⁷. Западно- германским правоконсервативным кругам реформистская практика перманентных реформ представляется не чем иным, как «умеренной перманентной революцией» ®*.

Очень зыбкими считает редактор правоконсервативного «Нэпшл ревю» Д. Собран границы, разделяющие реформизм и социализм. Различие между ними он видит главным образом в том, что «либерализм избегает прямой атаки. Он предпочитает разрушать собственность, семью и религию постепенно, скорее подрывая их определенность, чем пытаясь ликвидировать их насильственно»^8в. Для «либеральной стратегии» в отличие от «более грубых форм социализма» присущи «непрямые методы». Цель ее — «концентрировать богатство в руках государства». Средства достижения этой цели: прогрессивное налогообложение, программы постепенного перераспределения, контроль над использованием частной собственности, налоги на наследство. Что же касается общей оценки реформистской политики, то ее Собран определяет как «социализм в розницу» ⁹⁰. Антиреформизм, антилиберализм в идейно-политическом арсенале правых консерваторов взаимосвязаны с воинствующим антикоммунизмом. Решительное осуждение правыми консерваторами реформизма в значительной мере проистекает из твердого убеждения, что либералы и социал-демократы занимают примиренческую позицию по отношению к коммунизму.

Принципиальные слабости реформистской политики, как полагают правые консерваторы, особенно негативно сказываются во внешнеполитической сфере. Вообще реформизму, подчеркивает P. Скратон, свойственно одностороннее тяготение к внутренним, домашним делам в ущерб делам международным. При реформистском правлении внешняя политика становится уклончивой, неопределенной; оказываются в забвении идеи войны, обороны и общественного порядка. Вместо этого предлагают деньги врагам и сделки друзьям. Между тем два-три «повелительных жеста» в области внешней политики, подняв чувство национального достоинства, гораздо больше будут способствовать «сплочению» нации, «стабильному правлению», чем кухонная возня с реформами. «Консервативный государственный деятель,— поучает Скратон,— должен понимать необходимость таких жестов и делать их в нужный момент» *'.

Радикальные тенденции в теории и практике правых консерваторов дают повод их умеренно консервативным и либеральным оппонентам усомниться в том, действительно ли являются те консерваторами. Так, английский либеральный публицист Д. Уотсон вообще отказывается признать Тэтчер, Рейгана, Ширака консерваторами. «Консерватор,— настаивает он,— это традиционалист, который любит старые ценности, а политику рассматривает как борьбу за сохранение вещей такими, как они есть.

От консервативной традиции пытаются отлучить M. Тэтчер и ее сторонников так называемые «мокрые» тори (Э. Хит, Л. Гилмур, К. Паттен и др.). Их поддерживал своим авторитетом Г. Макмиллан, много десятилетий воплощавший реформистский консерватизм. Подчеркивая «радикализм» тэтчѳровского направления, «мокрые» тори хотели бы представить его радикально-либеральным или неолиберальным искажением истинного торизма, а себя — хранителями торийской традиции. Когда же о «радикализме» Тэтчер и ее единомышленников говорят представители либеральных и левых кругов, то они имеют в виду его праворадикальный оттенок. Ho и в том и в другом случае под сомнение ставится консервативная сущность современного правого консерватизма.

Малая достоверность подобной позиции определяется прежде всего тем, что и те и другие исходят из усеченного представления о консерватизме лишь как о стремлении сохранить статус-кво. Однако если на психологическом уровне консерватизм действительно в значительной мере сводится к этому, то на уровне политическом дело обстоит иначе. Необходимо учитывать, что для консерватизма как типа политики главное — противодействие общественному прогрессу даже ценой изменения статус- кво, если он, на взгляд консерваторов, становится чересчур либеральным или социал-реформистским. Ради этого часть консерваторов готова пустить в ход решительные радикальные методы, занять жесткую бескомпромиссную позицию.

O роли и месте традиционалистского компонента в правоконсервативном идейно-политическом багаже наиболее четко и последовательно говорит P. Скратон. Прочность и эффективность государственной власти, утверждает он, зависят от того, в какой мере ей удастся связать своей политикой воедино авторитетитрадицию,обеспечив тем самым «приверженность» граждан. Благодаря «приверженности» общество конституируется как нечто большее, чем «агрегат индивидов», каким оно представляется либеральному сознанию. Особенно возрастает роль тради- ции в условиях отчуждения, замешательства и путаницы, завладевших сознанием современного человека. Традиция должна определять общественное бытие индивида.

Отличительной чертой тэтчеровского консерватизма H. Лоусон считает отказ от ложной веры в эффективность государственного вмешательства, в равенство и возвращение в основное традиционное русло. «Это политически важно,— подчеркивает Лоусон,— не в смысле культа предков или легитимизации библейского авторитета; это важно потому, что традиция укоренена в сердцах и умах простых людей гораздо глубже, чем банальная мудрость недавнего прошлого» ”. Через традиционные моральпые и религнозные ценности пролегает, по мысли правых консерваторов-традиционалистов, наиболее перспективный путь к широкому национальному консенсусу.

Традиционалистскому компоненту принадлежит существенная роль в наборе идей и принципов рейганов- ского консерватизма. Это обстоятельство подчеркивал в предисловии к сборнику выступлений P. Рейгана один из американских консервативных идеологов P. Скайф: «Свыше двадцати лет назад в Соединенных Штатах возникла новая политическая и интеллектуальная инфраструктура, стремившаяся к восстановлению традиционных американских ценностей, разделявшая фундаменталистские представления о природе человека. И в 1980 г. она пабрала достаточную силу, чтобы провести одного из своей среды в президенты» **.

Традиционализму придает серьезное значение в сколачивании массового базиса и Ж. Ширак. «Его козырь,— отмечают французские публицисты П.-А. Жув и A. Ma- годи,— создание иллюзии, что правые и левые, петэнов- цы... и участники Сопротивления, пролетарии и богачи могут сойтись в движении Жака Ширака, образ которого полон энергии и воплощает в себе вечные ценностп старой Франции, атакуемые буквально со всех сторон» **.

B кризисных условиях современности, пишет P. Зааге, поборники обновления консерватизма в ФРГ обращаются

к связанной с традицией морали, возлагая надежды на «долиберальные и додемократические модели стабилизации» ^9в. Складывается ситуация, продолжает он, когда «позднебуржуазное» общество для своей интеграции во все возрастающей степени нуждается в докапиталистических традициях. При этом тѳ, кто надеется на стабилизацию с номощью оживления традиционных ценностей, оказываются перед такой неизбежной перспективой: поскольку они более не могут рассчитывать на «естественный консенсус», им придется утверждать свой кодекс добродетелей в давно переставшем быть традиционным обществе репрессивным путем *⁷.

Обращение к традиционным консервативным цеино- стям создает, таким образом, благоприятную почву для авторитарных тенденций. «Общество,— утверждает P. Скратон,— существует благодаря авторитету, а признание авторитета требует приверженности к связям, носящим не контрактный, а трансцендентный характер, в духе семейных уз. Ho такая приверженность зиждется на традициях и обычаях, посредством которых она обретает силу закона» ".