Двойник прилипает к личности.

Их неразделимость — главный атрибут человека, ведь он может существовать лишь раздваиваясь. Двойник оказывает на личность постоянное давление. Ha выстра­ивание двойника тратится уйма энергии. Ha обучение в школе, на познание лженауки («диамата»), на овладение казенным языком и новой нравственностью бесполезно расходуется время.

Построение двойника чревато увечьем. Ум личности еще не успел сформироваться, а уже должен быть подвергнут деформа­циям. Ежедневное пользование казенным языком отражается на владении родным языком, требуются усилия, чтобы не забыть его. Необходимость выполнения определенного набора неких действий согласно новой морали давит на сознание и мало-пома­лу разрушает его. B конечном счете, защитная функция двойника истончается, а затем и вовсе исчезает. И двойник заполняет личность.

Ho, заполняя ее, он не может не прикончить ее окончательно. Тут-то и кроется объективный предел. Хозяин раба мог плохо об­ращаться с ним, но лишь до определенного предела, за которым наносил вред себе, так как раб был его добром. Партия, владея телом человека, не может овладеть его душой, не нанеся вреда основе своей власти. Порог ниже, но он существует. Он же явля­ется и границей того, что приемлет личность, а что нет. Двойник все же не может заменить собой личность. Соотношение сил в обществе меняется, двойник перестает оказывать давление, и личность тут же отвоевывает саму себя. Родной язык, нравствен­ные начала общие для всех людей, заинтересованность во взаим­ной выгоде, загнанные в сферу личного, в подполье, вновь выхо­дят на свет и распространяются на сферу общественного. Кажет­ся, будто двойника и не было. Всякий раз, как тоталитарная власть слабела, мы наблюдали этот процесс. A бдительное при­ятие власти гражданами, о котором в своем отчаянии пишет Зи­новьев, не просто на глазах сменяется всеобщей оппозицией, оно тает, словно его и не было, и индивид забывает о нем. To же са­мое происходит и с совестью. Безнравственные поступки, совер­шенные прежде, относятся на счет двойника, от них остается лишь неприятное воспоминание. Бывший эсэсовец задается во­просом, а что он делает в тюрьме, не находя в памяти связи меж­ду мирным пенсионером и человеком в черной униформе. Зино­вьев не делает различия между показным приятием и непобеди­мой внутренней силой. Мы еще обратимся к тому, ЧТО B этом смысле происходит в Океании.

B заключение не помешает взглянуть, какое применение полу­чает у Зиновьева понятие «советское общество».

Вернемся к нашим рассуждениям о «компромиссах» и сделаем следующие выводы:

1. Социалистическое общество такое, каким претендует быть. Организация власти прописана в Конституции, организация эко­номики — в документах Госплана, человеческие взаимоотноше­ния — в романах в духе социалистического реализма, в фильмах, живописи и скульптуре, в печатной продукции, в частных пись­мах, публикуемых в газетах, в отчетах собраний, в рапортичках «коллективов». Bo всем этом как бы воссоздается образ общества нового типа, социалистического, следующего своим принципам и соответствующего предвидению основателей. И все же общества на самом деле не существует.

2. Демистифицированное социалистическое общество. Ero можно сравнить с театром, в котором актеры — «двойники», де­легируемые на социальную сцену индивидами. Поскольку игра­ют они неплохо — принуждены это делать, в том числе и по до­бровольным мотивам, о которых речь шла ранее, — на первый взгляд социалистическое общество, если взглянуть на него под определенным углом зрения, вроде как и существует. Прожив B CCCP некоторое время — правда, недолго, столько, сколько длится путешествие или поездка в составе делегации, — можно принять постановку за реальность. Ho стоит копнуть поглубже, и перед нами общество, описанное Зиновьевым, всеобщий «кры- сятник». Да общество ли это? He результат ли принуждения в со­ответствии с представлениями, каким должно быть социалисти­ческое общество? Под маской полной бессребренности — джун­гли, под преданностью — симуляция, под честностью — грабеж, под отвагой — трусость, под рабочим запалом — вопиющее ни­чегонеделание. И еще один результат принуждения: специфичес­кие пороки этого общества — преступность, алкоголизм, нище­та, отвращение личности к самой себе и вытекающая из него де­градация.

3. Подлинное общество при социалистическом строе. Оно со­ставляет одно целое с гражданским обществом, поскольку не име­ет органической связи с государством. Государство мирится с ним в определенных рамках в соответствии с раскладом политических сил и из необходимости сохранения власти. Оно является проме­жуточным этапом, необходимым для выживания. B этом подлин­ном обществе между людьми завязываются нормальные взаимо­отношения. Там говорят на настоящем языке, вследствие чего ста­новятся возможны литература и искусство. Там признаются нормы общечеловеческой морали, вследствие чего человеку пре­доставляется выбор быть добродетельным либо порочным, и тог­да отвечать за свои грехи. Там происходит обмен ценностями, ус­лугами на основе принципов справедливого раздела и соблюде­ния интересов заинтересованных сторон. Вследствие этого функционирует экономика, а вместе с ней возникают и ценообра­зование, и обогащение, и эксплуатация, и капиталовложения, и нововведения.

Ho власти мирятся с этим лишь какое-то ограниченное время. Это общество не формообразующее в политическом смысле, и государство сторонится контактов с ним. Налаживая свои собст­венные потребительские потоки, систему здравоохранения, досу­га, воспитания, опасаясь, как бы его политические интересы не подпали под влияние той или иной группировки подлинного об­щества, государство калечит и ограждает колючей проволокой это общество, лишает его способов высказывания и пресекает хождение негосударственных точек зрения. Оно держит монопо­лию на косноязычие и официозное искусство, не признает нрав­ственных потоков, спонтанно зарождающихся в обществе. Вза­мен предлагает свое понимание нравственности, в которой и вос­питывают детей. И, наконец, экономическая деятельность не защищена с правовой точки зрения. Она влачит подпольное су­ществование. Коммерсант приравнивается к торгашу, предпри­ниматель, к спекулянту, всех наказывают, осуждают и со всех взыскивают. B результате чего в недрах общества вызревает па­тология. Коммерсант, которого никто не уважает, просто вынуж­ден вести себя как торгаш. Отношения между подлинным обще­ством и прокламируемым (идеальным или тем, какое удалось со­здать) напоминают отношения личности с двойником, который ее представляет (или, скорее, прячет) вовне. И те и другие лишены стабильности. Подлинное общество постоянно пытается подо­рвать официальное, наполнить его новым содержанием. Колхоз все время пытается стать чем-то вроде сельскохозяйственного ко­оператива, для чего окольными путями прибегает к помощи не­гласных соглашений. Завод стремится преобразоваться в настоя­щее предприятие, хозяина производимых им товаров, участвую­щего в распределении прибыли. Авторы хитрят с главным редактором журнала, тот хитрит с цензурой, чтобы выпустить в свет живое слово или дать ход произведению искусства. Bce тщетно. Общество всегда в проигрыше. Оно не способно устоять под натиском лжеобщества, паразитирующего на нем, заражаю­щего его и намеревающегося погубить.

Ho может ли оно быть окончательно погублено? Нет, ибо че­ловек —■ существо социальное и не может обходиться без общест­ва, так же, как и без сферы личного. Он умирает, если его жизнь начисто лишена общения, поступков, совместных с другими дея­ний. Никогда общество не было в таком загоне, как в то время, когда Оруэлл писал свой роман. И все же оно существовало под­спудно и вновь выплыло на поверхность после 1953 года, да с та­кой силой, что показалось, будто есть шанс стать ему свободным. Таким образом, социалистическое общество остается миражом, который может внезапно испариться, так что задним числом пока­жется, будто его и не было вовсе. Стоило тоталитарной власти по­качнуться, как гигантские декорации и вся мощная постановка с миллионами участников улетали с колосниками, словно бесплот­ные и невесомые духи. Ирреальность лопается подобно мыльно­му пузырю.

Зато надолго сохраняются следы увечья. Мы констатируем: трудно советским диссидентам начать мыслить и реагировать как «нормальные» люди, словно исчезновение двойника, с которым они пребывали в длительном симбиозе, дищает их равновесия и заставляет ощутить собственное отчаяние. Нужно предвидеть, что точно также и подлинному обществу, случись ему сбросить с себя воображаемое, придется сделать немалое усилие, чтобы заполнить освободившееся место.

У Зиновьева три вида общества —■ социализм в идеале, разоб­лаченный социализм и подлинное общество — образуют одно и тоже общество. Как и двойник образует с личностью одно целое под названием «Гомо советикус». B этом кроется причина его от­чаяния. И впрямь, если взглянуть на социализм под определен­ным углом зрения, он кажется реализованным, ведь он венец и форма всему. Он порождает довольно силы, сплоченности, удо­вольствий, чтобы быть необратимым и вечным. И все же, дума­ется, что при всей своей подтвержденной десятилетиями прочно­сти эта система не образует единого общества и не может быть названа обществом. Она содержит два чуждых друг другу эле­мента, которые ей никогда не удается соединить: сообщество лю­дей, неполное, изувеченное, лишенное политического заверше­ния и несравненно более широкое, более разветвленное, чем у классического государства, и власть, не способная, тем не менее, внедриться в сообщество людей, быть принятой им (иначе как делая вид), быть по-настоящему его государственной верхушкой. И потому в этой системе а priori заложена непрочность. Система избегает краха с помощью своей косности, оставаясь той же, что и в первый день своего существования. Она компенсирует эту шаткость, увеличивая меры предосторожности и принуждения. Она не может двигаться так, чтобы на ней не появилось трещи­ны, видимой всем, но у одних вызывающей страх, а у других на­дежду.

Социология Голдстейна

Уинстон завербован О’Брайеном. Он думает, что его выбрали для того, чтобы он вошел в оппозиционную режиму тайную орга­низацию под названием «Братство». Здесь Оруэлл воспроизводит методы русских тайных организаций, характерные для XIX века. Первый вопрос О’Брайена: «Вы готовы совершить убийство?» И далее: «Совершить вредительство, которое будет стоить жизни сотням ни в чем не повинных людей? — Да. — Изменить родине и служить иностранным державам? — Да. — Если, например, для наших целей потребуется плеснуть серной кислотой в лицо ребен­ку —■ вы готовы это сделать? — Да». Таким образом крушение анг- соца должно явиться следствием тех же действий, которые приве­ли его к власти. Уинстон — частица партии на низшем уровне — соглашается на все, поскольку иные методы ему неведомы. «Брат­ство» ратует за революцию в революции.

B пропаганде ангсоца Старший Брат находится на положитель­ном полюсе, а на отрицательном пребывает Эммануэль Голдстейн, «враг народа», «закоренелый предатель», «осквернитель партий­ной чистоты». Здесь мы, конечно же, имеем дело с воспроизведе­нием исторической модели Сталин—Троцкий, уже выведенных в «Скотном дворе» в образах двух свиней.

Голдстейн — предполагаемый автор «книги», полностью ра­зоблачающей обман, заложенный в ангсоце, книги легендарной, о которой никго не осмеливается заговорить, но существование ко­торой ни для кого не секрет. Эта «книга» обладает той же воспла­меняющей силой, что и книга Троцкого «Преданная революция». Называется она «Теория и практика олигархического коллективиз­ма». Мы узнаем о ней только то, что успевает прочесть Уинстон, то есть два фрагмента: один из III главы «Война — это мир», дру­гой из I главы «Незнание сила».

B этих фрагментах есть несколько тем, которые можно класси­фицировать следующим образом:

1) история;

2) международные отношения;

3) политическая экономика;

4) война;

5) незыблемость системы;

6) структура общества;

7) психологический тренинг члена партии.

1)