Глава II Литературный жанр

«1984» — произведение знаменитое^[56]. Напомним его содержа­ние. 4 апреля 1984 года Уинстон Смит, чиновник отдела докумен­тации, принимает опасное решение: вести дневник. Участвует в «двухминутке ненависти».

Засыпая, он видит во сне свою мать и картины из детства. Раз­буженный телекраном, делает гимнастику и смотрит в окно на Лондон, над которым возвышаются здания министерств: Правды, Мира, Изобилия и Любви. Затем отправляется на работу, которая заключается в том, чтобы подправлять сохраненные в архивах до­кументы, дабы они не противоречили директивам партии и пока­зателям сегодняшнего дня. B столовой встречает коллегу Сайма, который трудится над словарем новояза. Сайм представляется Уинстону слишком умным, чтоб уцелеть. Делая заметки в дневни­ке, Уинстон размышляет о своей личной жизни, политическом раз­витии страны, его фальсификации. Затем совершает долгую про­гулку по пролетарским кварталам Лондона и пытается, правда без особого успеха, понять, какой была жизнь прежде.

За первой частью, в которой описывается будничная жизнь Уинстона в 1984 году, следует вторая, описывающая историю его любви. Девица в «антиполовой» униформе признается ему в люб­ви. Они уславливаются о встрече за городом и проводят там счаст­ливый день. Уинстон снимает для будущих свиданий комнату в лавке старьевщика в одном из рабочих кварталов. Освобождение чувств сопровождается интеллектуальным очищением. Вместе с Джулией они приходят к О’Брайену и получают запрещенную книгу Голдстейна. B этом труде объяснены суть и действие ангсо- ца — строя, установившегося как в Англии, так и во всем мире. Дочитать книгу до конца не удается, их с Джулией арестовывают.

B третьей части, охватывающей несколько лет, описывается «переделка» Уинстона. B тюрьме он, к своему удивлению, встре­чает Парсонса, также арестованного. Уинстона подвергают беско­нечным пыткам, и под руководством О’Брайена он сознается во всем, о чем его просят, и даже сверх того. О’Брайен объясняет ему, что представляет собой партия и каковы ее цели. Уинстон находит­ся в подземелье министерства Любви, чтобы вылечиться, то есть стать таким, каким его хочет видеть партия. Доведенный до преде­ла, он находит утешение в том, что, если и уступил во всем, то все же не предал Джулию и по-прежнему любит ее.

Он продолжает ненавидеть «их». Это единственное, что оста­ется у него от свободы. Ho под угрозой самой страшной пытки он предает Джулию: «Отдайте им Джулию! He меня!»*

B последней части мы видим Уинстона, потягивающего мерз­кий джин на террасе кафе. Он погрузнел и подурнел. Как и Джу­лия, к которой у него не сохранилось никакого чувства. Громкого­воритель вещает о победе в никогда не прекращающейся призрач­ной войне, ведущейся тремя сверхдержавами, делящими на планете власть.

Роман сам по себе свидетельствует, каких трудов стоило автору написать его. B нем и в помине нет целостности стиля и веселого изящества, которым наполнен «Скотный двор». «1984» — это не сказка с моралью в конце. He может Оруэлл прибегнуть к сухому ироничному стилю, придающему столько силы его репортажам. B «Набережной Вигам» и «Свободной Каталонии» он, то есть рас­сказчик, занимает по отношению к описываемым событиям бес­пристрастную позицию. Тон этот мог бы еще появиться в «Скотном дворе», поскольку речь там шла о разоблачении исторического об­мана. Обман же этот основывался на такой грубой лжи, что доста­точно было простого возврата к реальности, чтобы разоблачить его.

«Скотный двор» — сатира, разрушающая некую видимость и представляющая ее в комическом свете. Прибегнув к форме сказ­ки и древнему приему представлять людей в виде животных, мож­но было описать историю CCCP согласно тем разоблачениям, которые были представлены западной публике левацкими и троц­кистскими приверженцами. Успех был обеспечен, а талант Оруэл- ла сделал его безусловным.

B «1984» Оруэлл исследует неизведанное, тайну, противостоя­щую интеллектуальному знанию и исполненную ужасов, преграж­дающих путь воображению. Цель его — как можно дальше про­никнуть в тайну и сделать ощутимым идущий от нее ужас. Два эти действия раздельны и потому оправдывают попеременное исполь­зование двух литературных жанров — романа и эссе.

Цитаты даются по: Новый мир. 1989. № 2, 3, 4 / Перевод В.Голышева.

Романную форму Оруэлл использовал уже не раз и как раз для того, чтобы описать нищету и отчаяние. Незадолго до «1984» вы­шел его роман «Останови полет Аспидистры». Использованные в нем приемы описания пейзажа, человеческой жизни, скрупулезная правдивость, чередующаяся с сентиментальными нотками — все это теперь вновь идет в дело. Любовная история Гордона Комсто­ка и Розмари служит ему моделью для любовной истории Уинсто­на и Джулии.

K эссеистике можно отнести разговор с О’Брайеном, страницы из «книги», приписываемой Голдстейну. Одновременно это и эс­киз трактата по политической философии, основывающегося на метафизических постулатах. Этому предшествовали эссе non fic­tion, которые Оруэлл писал с конца 30-х годов или произносил пе­ред микрофоном Би-би-си в годы войны.

Эти два литературные жанра и приспособлены и не приспособ­лены для целей Оруэлла. Удачна или нет выбранная им форма, ре­шает в конечном счете истолкование авторского замысла. Преды­дущий роман Оруэлла хоть и читается легко, не может считаться удачным. Романные части «1984», если их мерить тем же арши­ном, еще хуже. И критика не оставила это незамеченным: характе­ры не прописаны, в них не чувствуется биение жизни и т.д. Te же недостатки были присущи и предыдущему роману, действие кото­рого происходит в обычной современной Англии. Жалкая книжная лавчонка Гордона, удушающая бедность, задымленный невзрач­ный пейзаж, невкусная еда — все это вспоминается, а вот сам Гор­дон Комсток как-то быстро улетучивается из памяти. B сравнении с ним Уинстон представляется еще более упрощенным, схематич­ным, призрачным. Ho на сей раз это сделано намеренно, и Уинстон не забывается. B мироздании 1984 года запрограммировано разру­шение личности. Образ Джулии вообще только намечен. Комсток должен бы обладать личными качествами, но не обладает ими и потому забывается. Уинстон — это описание не личности, через которую читателю открывается мир, создаваемый автором, и по­этому Уинстон не забывается. To же самое можно сказать и об идиллии на лоне природы, которая присутствует в обоих романах, но во втором именно в силу своей неестественности берет за жи­вое, чего и добивался Оруэлл. Философия наполняет всю книгу, и при этом ей отведено еще и специальное место: это отрывки из «книги» Голдстейна и беседы Уинстона и О’Брайена в подвалах Министерства Любви. Ho об этом позже. Оруэлл позаимствовал материал для своей теории в тех идеях, что бродили в троцкист­ских и левацких кругах того времени. Серж, Кёстлер, Суварин, Бёрнхем для объяснения сталинского строя пользовались теми же понятиями. Ho разница между взглядами Оруэлла и воззрениями его современников все же есть: она в осознании того, что всех этих теорий, и даже его собственной, — мало. Аткинс^[57] пишет, что луч­ший анализ мира в 1984 году содержится в «книге» Голдстейна. Это так, однако Уинстон замечает, что эта «книга» лишь система­тизирует те знания, которыми он уже обладал. Мысли Голдстейна не совпадают с мыслями Оруэлла, как и речи О’Брайена, представ­ляющие собой более высокий уровень знания. Оруэлл дает понять, что есть нечто за пределами предложенных теорий и идей, и это нечто предстоит осознать.

Потому-то «рукопись» Голдстейна обрывается как раз на том месте, где, казалось бы, должен находиться ключ к разгадке тайны. Оруэлл стремится создать впечатление, что, если бы он захотел, то смог бы довести до конца свой анализ и полностью осмыслить происходящее в романе, однако он знает, что это невозможно. Си­ла его видения значительно превосходит силу анализа. Для того-то и потребовалось объединить под одной обложкой роман и трактат. Роман призван служить введением в некое видение мира, трактат призван служить введением в тайну. Под давлением тайны роман становится порожним, мысль застопоривается, но этот провал как раз то, что позволяет приоткрыть завесу над этой тайной и ощу­тить ее невыносимое присутствие. Пафос «1984» состоит в захва­те читателя — и его чувств, и его ума — и перенесении туда, куда ему не хочется. Единственный в своем роде страх, исходящий от этой книги, согласно воле автора, зиждется на привлечении и не­медленном разрушении жанра эссе и жанра романа, и делается это с целью выпотрошить читателя и увлечь за собой в изгнание или скорее «депортировать» его из привычного мира, без чего не ощу­тить своей шкурой значения произведения.