Глава 7 Раковины в горах

О, сколь велика древность земного шара и как огра­ничены представления тех, кто исчисляет возраст Земли с момента ее возникновения и до наших дней в шесть тысяч и несколько сот лет!..

Ж.-Б. Ламарк.

Наш мир был сотворен за неделю и создание его закончено в 4004 го­ду до Рождества Христова в пятницу 26 октября в 9 часов утра. B точно­сти этого утверждения в Англии времен Ньютона не сомневались, потому что оно явилось результатом крепкого союза церкви и науки. Тогда ир­ландский архиепископ Джеймс Ашер (1581 - 1656) создал ученый комитет для уточнения даты сотворения. Рассказывая и комментируя эту историю, геолог Э. Хеллем утверждает, что цифра получена с использованием всего арсенала тогдашней науки⁸⁸.

Ho дело даже не в методах определения точной даты сотворения мира, эти приемы явились бы обязательно и выполнили свое назначение, а в том, что существовала установка о незначительной длительности истории мира. Сегодня нам трудно себе представить, насколько бренен в сознании евро­пейских людей был этот мир всего лишь каких-нибудь триста, даже двести пятьдесят лет назад. Сотворение мира, причем одновременно всего мира, от тверди небесной до человека, история людей, фантастические и реаль­ные уцелевшие в их памяти события, - все они укладывались в те мифиче­ские шесть тысяч лет, о которых говорила теология. Средневековый чело­век был уверен, что от него до Адама прошло совсем немного поколений. Ашер просто сложил возраст всех упоминавшихся последовательно в биб­лии людей. Такая идеология прекрасно сочеталась с личным ощущением царящей вокруг смертности. Повседневная гибель кругом людей от болез­ней, войн и несчастий, ужасающая детская смертность воспринимались как обыденные явления. Bce вокруг было бренно, почти эфемерно.

Поэтому таким же бренным было понятие о мире и у Ньютона. B нем не содержалось представления о медленных возрастных изменениях ве­щей. B самой механике нет никаких понятий о возрасте, становлении, на­правлении, развитии, потому что нет направления времени, нет прошлого, есть только отношение последовательности: раньше - позже. Оно предна­значено для вычисления последовательной перемены в положении тел, происходящей в текущем где-то в других, не в динамических срезах дейст­вительности, измерениях времени. Благодаря усиливающему ограничению, элиминации из длительности его направления механика и достигла таких успехов в первое столетие своего развития, стала безусловным и недося­гаемым лидером наук. Она получила статус истинного знания, приобрела огромный моральный авторитет, поскольку занималась отвлеченными предметами, не имела в виду непосредственную практическую пользу, не была связана с материальными интересами и искажающими истину чело­веческими страстями, в том числе и с представлением о личной бренности.

Ee развитие даже привело к ощущению близкой завершенности науч­ного знания. Казалось, главные конструктивные опоры и основные прин­ципы его или уже созданы, или вот-вот будут созданы. Характерно в этом отношении название появившегося в 1796 году астрономического труда Пьера Лапласа - «Изложение системы мира». B самом заголовке содер­жался безыскусная уверенность в законченности знания обо всем мире, на достаточность механических истин для описания всего⁸⁹.

Лаплас предложил здесь во многом совпавшую с кантовской и ставшую вскоре общепринятой гипотезу происхождения солнечной системы Он по­строил ее на основе закона всемирного тяготения и законов движения. Ему же принадлежит еще более знаменитый пассаж о могуществе механики: если бы существовал универсальный ум, которому были ведомы начальные координа­ты и направления движения каждой частицы вселенной, он с помощью диф­ференциальных уравнений мог бы предсказать их положение на любой срок вперед, и следовательно, обладал бы абсолютным знанием о состоянии мира в любой момент его времени. Таким образом, создавалось впечатление исчер­панности, близости последних завершающих картину мазков, после которых наступит подлинная ясность, которой, конечно, пока еще недоставало.

Однако среди безмятежно чистого горизонта наук, как в яркой картине наступающего бурана в пушкинской «Капитанской дочке», маячило одно незначительное облачко - понятие направления времени. Оно не устраня­лось из общего знания, несмотря на успехи обратимых правил движения. B понятии времени, употреблявшемся в науке, пока неявно, но присутствова­ло прошлое, настоящее и будущее. Среди одинакового во все стороны, ровного пространства вселенной и прямое, и обратное направление време­ни было применимо к простому механическому перемещению тела из од­ной точки его в другую. Иначе говоря, оно согласовывалось с представле­нием об относительных времен и пространств. Ho для абсолютного изме­нения движения требовалось более обширное знание не только о механи­ческих относительных перемещениях, но о внутренних изменениях тел. Тело должно было быть не просто точкой, но иметь внутреннее строение.

Ho такой системой с собственным, не связанным с влиянием внешних сил строением и явными изменениями в нем как раз и была сама Земля. И вот в научных наблюдениях окружающей природы стало нарастать количество знаний о прошлом, об истории ее и о некоторой эволюции объектов. Крити­ческая масса таких знаний стала быстро, прямо-таки стремительно возрастать с начала восемнадцатого века. Механика-то как раз ничего не могла сообщить о возрасте Земли кроме как подтвердить сакраментальные 6 тысяч лет. Нью­тон был убежден в чрезвычайной скоротечности земной истории. От астро­номических влияний, которые так хорошо вычислялись, на Земле происходи­ли только некоторые незначительные циклические явления вроде смены вре­мен года. Ho из них самих никакого отличия одного года от другого вывести нельзя, то есть в этой модели вечной динамической повторяемости никакой истории, никакого движения и внутреннего развития не содержалось.

Однако за то время, пока Земля бежала по своей орбите, происходило множество значимых для людей событий. Сменялись правители, нарожда­лись новые, не похожие на старых, люди, поднимались народные движе­ния или строились города - шла история, никоим образом не связанная с движением планеты по своему небесному пути. И знания об истории рос­ли как облачко над пушкинской степью, пока не закрыли все небо, и яс­ность механической истины окончательно померкла.

Собственно говоря, то противоречие, которое открыл когда-то Аристо­тель, одновременное присутствие в понятии времени делимости его на мер­ные куски и неделимости, гладкости течения времени, продолжало действо­вать и усиливаться с развитием науки, и когда-то должно было встать во весь рост. B самом деле, в физике употребляется счет времени, сравнимый с нату­ральным рядом чисел. C временем, состоящим из неделимых далее единиц, а если и делимых, то как некие дроби, на качественно такие же, но более мел­кие части, можно поступать как угодно: складывать, отнимать, умножать и т. п. Одна его единица ничем не отличается от соседней и более того, не долж­на отличаться. У них нет никакого содержания, кроме как способности длиться. Это чистое количество без всякого качества, без всякой разнородно­сти своих частиц. Собственно говоря, понятие содержания и не применимо к физическому истолкованию времени. Где оно кроется: под очередным номе­ром или между номерами? Что находится между единицами времени? - спрашивал еще Аристотель. - To же время?

Вот широко употребляющийся в астрономии термин «год». Он слу­жит только для счета времени астрономических явлений, для расчета ор­бит и других движений небесных тел. Этот год просто единица, у него нет собственного содержания. Для астрономических целей его нет смысла де­лить, а если смысл есть, то это чисто количественное гладкое дробление.

Ho в других стартовавших тогда под влиянием механики науках, пы­тавшихся достичь точности механических измерений, «год» был не пус­тым, он был заполнен громадным количеством событий, происходивших на Земле. A самое главное, что начало года никак не похоже на его конец, поскольку они связанны с происходящими явлениями. Их никак нельзя поменять местами, это не зависело от человека. Желтые листья не подни­мались на дерево и не становились зелеными. События в течение года шли в одну сторону и слова прошлое, настоящее и будущее были не пустым звуком, а наполнены и следовательно, обладали порядком.

Собственно говоря, противоречие между счетом времени и направлени­ем времени похоже на различие между количественными и порядковыми числительными. Первые можно складывать, вторые - только перечислять, первые накапливаются, вторые - проходят в определенном порядке, по од­ному и исчезают. Первые - целостные, как точки, они четко отграничены мерными «черточками», вторые - из чего-то состоят, у них есть содержание.

C представлением о направлении, порядке, прохождении истории связа­лась не механическая часть естествознания, поставившая перед собой вопро­сы: какое собственное поведение свойственно планете, ее природе? Что с ней происходило? B представлениях большинства, в том числе и Ньютона, на­пример, мир создан практически мгновенно, в течение нескольких дней и че­ловек, следовательно, ровесник всему живому на Земле, как и самой Земле. Ho произошла ли некая параллельная история в окружающей человека среде?

У естествоиспытателей, в отличие от механиков, не было еще точных приемов описания и осознания природы поверхности Земли. Ho часто, как это бывало, общие идеи зарождались из потребности решения какой- нибудь одной, очень частной проблемы. B данном случае она формулиро­валась так: откуда в горах появились морские раковины?

Вдумчивых естествоиспытателей всегда поражал этот факт. Ксенофан за 600 лет до P.X. был потрясен, когда увидел в горах Мальты огромное количество раковин и не случайно этот факт сохранился в научных преда­ниях. Овидий писал в «Метаморфозах»:

Ступал я по почве, морем некогда бывшей,

Далеко от берега сухие скорлупки моллюсков морских я собирал.

Этот вопрос был забыт на время господства христианской натурфи­лософии и стал первым камнем преткновения для первых натуралистов нового времени. Каким образом морские раковины оказались в виде иско­паемых в горах, глубоко под землей в шахтах и горных выработках, да еще в таких количествах? Традиционное объяснение: все моллюски принесены и погибли в результате 40-дневного нахлынувшего на сушу всемирного потопа - уже не устраивало, слишком много противоречий. Например, разное состояние раковин. Одни сохранились лучше, другие - хуже, тре­тьи вообще окаменели, превратились, например, в ракушечник.

Наконец, загадку осознал и попытался дать ее решение Жорж JIyn Леклер де Бюффон. Труд, который он задумал и осуществил, конечно, не направлен был только на решение загадки раковин, но разгадка дала ему нерв, главный прием, путеводную нить. Ero грандиозная, ни с чем не сравнимая «Всеобщая и частная естественная история» задумана именно как развертывание природы во времени.

Любопытно, что два человека, родившиеся оба в 1707 году, Линней и Бюффон, вознамерились целиком описать всю природу Земли. Первый на­шел прием ее описания «горизонтального», так сказать, как она есть сегодня, привести в порядок и «инвентаризовать» все ее наличное растительное и животное богатство. Второму пришла идея описать ее «по вертикали», охва­тить ее прошлое, настоящее и даже начертить план будущего. Обе попытки вместе исчерпывающие, и, несмотря на соперничество, непонимание, проти­воположность методов и незавершенность обоих трудов, они дополняют друг друга. Оба подхода навсегда легли в фундамент всего описательного ес­тествознания и определяют до сего дня содержание работы естественников.

Нас, конечно, интересует Бюффон и его решение проблемы морских раковин. Он первым попытался соединить механику и описание природы Земли, ньютоновское тяготение и состояние материала планеты. B первом томе своей эпопеи, который назывался «История и теория Земли» (1749) переформулирована в рациональном духе религиозная модель сотворения мира, из нее убрано творящее существо. Сначала в космосе создана плане­та, на ней появились разные стихии в виде огня, земли, воды и воздуха, за­тем появилась жизнь и человек. (И до сего дня эта модель довлеет над мышлением естествоиспытателей). Итак, вот практически первая рацио­нальная, не теологическая и не мифологическая космогоническая гипотеза: «Нельзя ли вообразить с некоторой долей вероятности, что некая комета, падая на поверхность Солнца, сместила это светило, и что эта комета отде­лила от него некоторую небольшую часть, которой она сообщила движение в том же направлении и тем же толчком, так что планеты некогда принад­лежали телу Солнца и отделились они от него благодаря общей для них всех импульсивной силе, которую они сохраняют еще до сих пор?»⁹⁰. Kaca- тельное движение забросило солнечное вещество на разные разделившиеся орбиты, из одного сформировалось планетное тело Земли, оно дифферен­цировалось на разные составные части, на кору и горячее ядро.

Затем появилась жизнь. Ho посмотрите, из чего состоят горные породы? Из остатков живых организмов и в «чуцовшцных количествах». Таковы все горные породы: известняки, мраморы, мергели, мел. Следовательно, под су­шей надо понимать не что иное, как бывшее дно моря. И следовательно, мол­люски с панцирями и раковинами не погибли сразу и все во время всемирно­го потопа, а погибали обычным путем медленно и постепенно, падая на дно и наслаиваясь друг на друга. Затем море отступало, на его место приходила су­ша, воздвигались горы. Так морские раковины оказались в горах. Ho ведь для такой работы требуется, решил Бюффон, огромное время, потому что мы ви­дим и сегодня непрерывную деятельность стихий. Значит, на Земле прошло бесконечное количество переворотов, потрясений, частных перемен и изме­нений поверхности как из-за естественного движения морских вод, так и дей­ствия дождей, мороза, текущих вод, ветров и других стихий.

Следовательно, происходящие на наших глазах, значит, и всегда, мед­ленные перемены дают огромные результаты вследствие великой дли­тельности их, шествия гигантского количества годов с момента космиче­ского образования земного шара. Сколько же их, годов, прошло с момента образования планеты?

Через тридцать лет после выхода в свет своего знаменитого первого то­ма Бюффон выпустил не менее знаменитый пятый, который назывался «06 эпохах природы», где попытался первым в науке дать осмысленную, объяс­нявшую историю естественными событиями цифру возраста Земли. Это бы­ло революционное событие в науке, совершенно новая идея. Она заключа­лась в том принципе, который вскоре ляжет в основание всей геологии: сего­дняшние незначительные изменения на поверхности планеты шли всегда в том же темпе и благодаря грандиозной толще лет произвели на ней огромные перемены. Совершенно на новом уровне возникла снова платоновская мысль об одновременности мира и времени мира. «Природа одновременна материи, пространству и времени; история ее - история всех субстанций, всех мест, всех времен, - писал Бюффон. - И если мы охватим ее на всем ее протяже­нии, мы не сможем усомниться в том, что она сегодня весьма отличается от того, чем она была вначале и чем она стала в последовательности времен; эти-то разные изменения ее мы и называем эпохами ее»⁹¹.

Так понятие о становлении природы, о переменах эпох, об изменении во времени стало главной несущей волной в путанице идей нарождавшегося естествознания. Бюффон оформил свою идею естественной истории Земли: она прошла в своем развитии некую длительную и содержательную исто­рию. Время - содержательно. Стараясь не порывать особенно с религиозной традицией (у него уже после выхода первых томов были крупные неприят­ности с теологами Сорбонны), Бюффон назвал шесть дней творения шестью эпохами, а седьмой - современностью. День надо понимать как эпоху со своей особенной физиономией. Вид поверхности Земли в один день не по­хож на другой. Сохраняя целостность, планета меняется. Бюффон прикинул, что от события отрыва ее от Солнца до остывания и формирования поверх­ности прошло 37 206 лет, а затем Земля поступила в распоряжение стихий и живой природы. Сколько же прошло с тех пор лет? «Единственным средст­вом является разделение на несколько частей этих длительных периодов времени, сравнив умственным взором длительность каждой из этих частей с большими результатами их и особенно с конструкциями природы, предста­вить себе число веков, которые потребовались, чтобы произвести всех тех раковинных животных, которыми наполнена Земля; затем еще большее чис­ло веков, которые протекли, чтобы перенести и отложить все эти раковины и их обломки; наконец, число последующих веков, необходимых для окамене­ния и высушивания этих материй, - и после этого почувствуют, что эта ог­ромная длительность в 75 000 лет, которую я вычислил для времени от обра­зования Земли до ее нынешнего состояния, еще не достаточно большая для великих произведений природы, строение которых показывает нам, что они могли быть сделаны лишь в медленной последовательности регулярных и постоянных движений»⁹². Значит, всего от начала образования Земли до со­временности прошло чуть более ста тысяч лет. Так цифра была названа и стала известна во всей Европе, (несмотря на неудовольствие церковников), поскольку «Естественная история» с 1749 года переводилась на большинство европейских языков. Тем самым Бюффон и привил образованному обществу само понятие о новом виде движения, которое может состоять не только из разнообразных перемещений массивных тел относительно друг друга, а о более сложных его видах. Здесь движение не раскладываются на траектории, а представляют собой какой-то аналог человеческой жизни с ее рождением, ростом, взрослением и развитием. Внутреннее собственное развитие объек­тов наполняет прохождение, течение времени.

Так появилось впервые новое понятие - геологическое время, кото­рое, так же как и астрономическое, например, измерялось в годах, но име­ло важное отличие - направление. Оно было направлено однозначно - из прошлого в будущее. И скоро идея о большой длительности истории Зем­ли с ее сложными видами движения становится уже привычной.

He без влияния Бюффона петербургский академик Михаил Васильевич Ломоносов выдвинул идею о том, что забытые древние греческие воззрения о большой длительности мира - в 400 000 лет, вероятно, ближе к истине, чем общепринятые библейские. B сочинении «О слоях земных», вошедшем как прибавление к более обширному труду «Первые основания металлургии или горных дел» (1763), он, как всегда, темпераментно и наступательно воюет с обыденными мнениями: «Итак, напрасно многие думают, что все, как видим, с начала Творцом создано, буцто не токмо горы, долы и воды, но и разного рода минералы произошли вместе со всем светом и потому-де не надобно исследовать причин, для чего они внутренними свойствами и положением мест разнятся. Таковы рассуждения весьма вредные приращению всех наук, следовательно, натуральному знанию шара земного, а особливо искусству горного дела, хотя оным умникам и легко быть философами, выуча наизусть три слова: «Бог так сотворил» - и сие дая в ответ вместо всех причин»⁹³.

B сознании образованного общества под влиянием трудов натурали­стов, исследовавших по примеру Бюффона обычную, видимую, но ока­завшуюся загадочной природу Земли, должен был произойти переворот, даже психологическая ломка. B отличие от механического воззрения на земной шар как на материальную точку, следующую своим небесным пу­тем среди других планет и подчиняющуюся внешним силам, они должны были представить его как объемное большое естественное тело, имеющее собственную структуру и сложные соотношения и движения частей отно­сительно друг друга. Возникло представление о качественной содержа­тельности времени, о наличии у времени свойства как-то характеризовать природные изменения. Отличия эпох связано со временем. Здесь длитель­ность вообще не зависела от преодоления пространств, и от скорости движения, сообщаемого массами и тяготением, то есть от состояния и энергии, ей сообщенной, но сопровождалась метрикой самого простран­ства и самого времени. Ee надо измерять не часами, а чем-то другим и не в соответствии с законами, «предписанными» Ньютоном, а на основе спе­цифических внутренних закономерностей естественных тел, на основе со­зревания событий, которые не могут произойти, прежде чем произойдут.

Понятие об относительном времени запечатлелось, когда стали исследо­вать земные слои, как и догадывался Ломоносов. Пока лишь итуитивно ви­делась в слоистой толще и ее строении большая, не выясненная в деталях, но явно масштабная содержательная картина процессов, которые издревле фор­мировали земные естественные тела и комплексы. Возникла мысль об их ес­тественном зарождении, развитии как твердого и прочного образования, и на­чались попытки сравнить, выяснить относительный возраст различных фор­маций, на что наталкивала простая аналогия с жизнью человека и животных.

Сравнительный возраст естественных образований встал в науках о Земле, прежде всего в геологии, еще ранее представления о всеобщей ис­тории. Еще Леонардо да Винчи, занимаясь строительством каналов, сде­лал наблюдение, которое потом вошло в геологию под его именем в каче­стве теоретического принципа распознавания времени образования зем­ных слоев. B современной геологии его формулируют следующим обра­зом: «Расшифровка временных отношений между геологическими явле­ниями прошлого должна опираться на анализ пространственных отноше­ний между геологическими телами»⁹⁴. Иначе говоря, о времени образова­ния слоев в поверхностных грунтовых уровнях свидетельствует их про­странственное положение. Их естественный порядок был таков: те, что располагались выше, были моложе нижних слоев. Более строго и надежно этот принцип о порядке напластования слоев сформулировал в семнадца­том веке Николай Стенон: «При образовании самого нижнего слоя ни од­ного из верхних слоев еще не существовало»⁹⁵.

Обобщение о возрастном порядке отношений: нижележащие слои древ­нее вышележащих - ляжет в будущем в основу стратиграфии и кристалло­графии, ими будут руководствоваться в своих труцах первые натуралисты, описывающие природу поверхности и недр Земли. Одним из столпов такого описательного естествознания стал Жан-Батист Ламарк, продолживший вы­яснение естественной истории планеты, начатой его учителем Бюффоном. Одним из первых Ламарк пришел к идее эволюции уже не только слоев ка­менного вещества, но совместного движения к современности животных и растительных организмов, которые, как он думал, тоже не могли появиться вдруг. B своей небольшой, но чрезвычайно важной работе «Гидрогеология», где он близко подходил к понятию биосферы Земли, то есть системы всех живых организмов как единого и целого с веществом поверхности ее, Ла­марк восклицал: «Древность земного шара настолько велика, что все попыт­ки определения ее каким бы то ни было способом выходят за пределы воз­можностей человека»⁹⁶. A в конце жизни, изведав глубокие чувства первоот­крывателя эволюционных глубин жизни, Ламарк приходит к осторожному выводу, что земное время само по себе не является тем, которое стоит в цен­тре механических теорий. B работе 1820 года «Аналитическая система по­ложительных знаний человека, полученных прямо или косвенно из наблю­дений» он предлагает такое определение: «Время или длительность пред­ставляет не что иное, как имеющее предел или не имеющее его непрерыв­ность движения, либо существования вещей»⁹⁷. Как видим, глубокие натура­листы начинают атаку на само понятие «движение». Ламарку оно представ­ляется не только перемещением объекта из одной точки пространства в дру­гую, но непрерывностью существования вещей. Мотор некоторых движений спрятан у тел внутри, и есть какие-то закономерности, происходящие с дан­ным телом или телами под влиянием собственного существования. Если в теории Ньютона абсолютное время не принадлежит всем внешним вещам, а только тем, которые меняются сами, натуралисты начинают как бы по его подсказке поиск этих тел. Годятся ли для этого геологические тела?

Планета представлялась натуралистам в целом весьма неоднородным природным телом, состоящим из вещества в трех фазах и населенного ор­ганизмами, каждый из которых имеет собственный возраст, и, кроме того, сочетается с порядком становления и изменений всего. Изучение этого громадного разнообразия сообщало уму неясное ощущение направления времени, шествия его от прошлого в будущее, которое совершенно отсут­ствовало в механическом естествознании, где все движения были циклич- ны, возвращаемы и обратимы. Длительность орбитального движения или состояния любой механической системы от нее самой не зависела, она из­мерялась человеком с часами и линейками. Длительность и направление времени естественных земных тел теперь стала представляться зависимой от их внутренних изменений. Время как бы содержалось у них, у тел при­роды, внутри. Есть собственные часы и линейки в естественных телах природы, собственное их своеобразное и многообразное поведение.

Примерно полвека продержавшееся представление Бюффона об оп­ределенном возрасте Земли вошло в противоречие с его же идеей медли­тельности, постепенности земных процессов. Противоречие заключалось в связывании рождения, происхождения Земли и эволюции ее вещества. Как ни поворачивай, а все же это были два разных процесса, не связанных между собой видимым образом. Одна относилась к космогонии, к образо­ванию небесных тел, другая - к земным каким-то закономерным процес­сам уже с собственным веществом. По здравому рассуждению описание второго вполне могло обойтись без первого. Это разные науки. Процесс образования и остывания планеты ничем не напоминал образование зем­ных слоев, изучаемое нарождавшейся геологией. Так, собственно говоря, и поступил интуитивно Бюффон: он отвел на космический период форми­рования земного шара один период с некоторой длительностью, а другой отсчитывал с момента ее сферической завершенности.

Ho нужно было все же совершить усилие мысли и отказаться от навя­занной Бюффоном идеи объяснения природы Земли через ее космическое начало, то есть посредством фактов происхождения планеты. Это усилие совершил шотландский натуралист Джеймс Хаттон. (Вернадский называл его по-старому Геттон). Эта чрезвычайно глубокая и, главное, плодотвор­ная идея. Она, как и механика Ньютона, явилась следствием разрыва с традицией, а именно, с духовной традицией, которая предписывала объяс­нять законы существования на основе «происхождения» данного объекта.

Хаттон пришел к выводу, что для понимания и объяснения геологиче­ских процессов не нужно сводить их к чему-то предшествующему, а требует­ся построить новые, не имеющие логических опор в прежнем мировоззрении научные модели на основе собственных, специфических для данного предме­та фактов и закономерностей, и, соответственно, новых наблюдательных ме­тодов познания. Хаттон совершил прорыв на новый уровень и недаром счита­ется одним из создателей геологии. Геология как наука могла народиться то­гда и только тогда, когда эти два периода Бюффона превратились в две от­дельные науки. Геология осознала собственную специфику, о которой больше свидетельствуют не общие с другими науками законы. Ee предмет управлялся не генеральными, а собственными отдельными закономерностями.

B 1795 году в своей «Теории Земли» Хаттон впервые признал геологию за науку, не имеющую ничего общего с происхождением мира. «В экономии ми­ра, - писал он, - я не нашел никаких следов начала и ни малейших признаков конца»⁹⁸. B этой работе содержалось несколько оригинальных идей, давших, да и до сих пор дающих новые направления в понимании Земли как целого.

Во-первых, принцип безначалия геологических процессов. Хаттон утверждал идею о том, что геология ограничивает свою задачу собствен­ными методами и закономерностями, относящимися только к ней самой.

Во-вторых, отсюда следовала еще более революционная идея, что и на небесных телах никаких других процессов, кроме как геологических, не происходит. Космическая история, в течение которой образовывались планеты и другие небесные тела, по своему содержанию и есть история геологическая. В-третьих, Земля по своему определению есть живой ор­ганизм, утверждал Хаттон. Он должен изучаться точно также как любой другой организм, целостно, с точки зрения физиологических реакций".

Таким образом, уже к концу восемнадцатого века научная мысль о Зем­ле дошла до основополагающих принципов. Из идей Хаттона тогда была ис­пользована только первая. Сама книга его трудно воспринималось ученым сообществом, и только после изложения ее содержания его учеником Джо­ном Плейфером он стал понятен и употребим в геологических кругах¹⁰⁰.

To же что Эйлер сделал для Ньютона, для Хаттона сделал Лайель. По­следний обработал фундаментальную мысль о безначалии геологических процессов и по праву стал считаться автором генерального принципа гео­логии: принципа униформизма или геоактуализма. Принцип гласит, что го­рообразование, осадконакопление, формирование рельефа и другие геоло­гические процессы происходят сегодня точно также и по тем же самым правилам, как происходили в геологическом прошлом, происходили всегда. Вот что воспринял и доказал на фактах Чарльз Лайель. Исходя из этой во­одушевляющей мысли, он в своей главной книге «Принципы геологии» сформулировал малопонятную, новую для того времени идею, что возраст Земли геологическими методами вообще неопределим и не должен быть определим. Возраст различных образований имеет значение только для от­носительного сравнения длительностей существования различных геоло­гических формаций. Только «моложе - старше».

Новая наука начинала с представлений о медлительности, постоян­стве, повторяемости и длительности одних и тех же геологических изме­нений. «Воображение утомлялось и изнемогало от усилий постигнуть всю громадность времени, потребного для уничтожения целых материков таким нечувствительным процессом; ум, блуждая в нескончаемых перио­дах, не находил себе места отдохновения в далеком прошлом. Древней­шие горные породы представлялись породами производными, происхо­дившими из предшествующих серий, которые в свою очередь, быть мо­жет, произошли от других до них существовавших. Такой взгляд на гро­мадность протекших времен, подобно взгляду Ньютона на пространство, был слишком обширен, и не мог вызвать идеи о величии без примеси тя­гостного сознания нашей неспособности постигнуть цель такого беско­нечного пространства времени»¹⁰¹.

Вот так красноречиво писали старые натуралисты, создавая основы новых наук. Лайель, так же как и Ламарк, (последнего можно в свою оче­редь назвать одним из отцов-основателей биологии), начал с представле­ния о том, что ощущаемая геологом длительность естественных земных процессов, закономерно развивающихся по своим законам в невообрази­мой глуби веков, совсем не то, или не совсем то же, что физическая дли­тельность. Если в физических механических закономерностях не содер­жится причины времени или длительности, то в естественных земных процессах причина где-то как раз и крылась. Сам принцип актуализма, или униформизма зиждился на представлении о собственных геологиче­ских процессах, которые, не ускоряясь и не замедляясь, идут в одном темпе и не обороты планеты вокруг Солнца и не вращение ее вокруг сво­ей оси диктуют их продолжительность, а внутренние события на ее по­верхности и в ближайших недрах. Этот темп и есть время. Медленно на­капливаются речные сносы и осадки на дне океана, дно поднимается, возникают отмели, затем они становятся сушей, она в результате дейст­вия подземных сил сминается, вспучивается, вздыбливается, растут горы, которые под действием вод и ветра снова разрушаются и в виде речных сносов и пыли отправляются в обратный путь на дно морей. Этих веко­вечных однообразных событий необходимо и достаточно для всех изме­нений в разных частях планеты. Законы неизменны и не нужно умножать сущности и искать «скрытые субстанции».

«Многие явления, долгое время считавшиеся доказательствами какой-то таинственной действующей причины, - писал Лайель в своем основном тру­де, - были окончательно признаны за необходимое следствие законов, ныне управляющих материальным миром. Открытие такого непредвиденного тож­дества побудило, наконец, некоторых ученых заключить, что в течение веков, созерцаемых геологией, не было никакого перерыва в деятельности одних и тех же постоянных законов изменения. Одной и той же совокупности общих причин, полагают они, совершенно достаточно для произведения посредст­вом их различного сочетания, бесконечного разнообразия явлений, памятники которых сохранились в земной коре, и, согласно с такими началами, следует ожидать повторения подобных изменений во временах грядущих»¹⁰².

Так геология освободилась от идей происхождения мира и от предпо­ложения о каких-то невероятных, могущественных и неизведанных силах, управлявших когда-то развитием мира, основываясь на которых рассчиты­вал приблизительный период образования Земли Бюффон. Основатели геологии преодолели не только священную историю, но и выросшую из нее космогонию. Нереалистично и противно здравому смыслу ставить ес­тественную историю в зависимость от неких космических факторов, от происхождения, от состояния и событий в солнечной системе, от гипоте­тического остывания земного шара. Оказывается, для понимания истории земного шара на всей ее глубине вполне достаточно обычных геологиче­ских наблюдаемых и описательных фактов. Незаметные в течение челове­ческой жизни сдвиги в окружающем рельефе должны были привести к грандиозным изменениям - до неузнаваемости. И потому запечатлевая се­годняшнее состояние геологических явлений, мы должны сделать вывод, что такие же факторы и деятели влияли на них и в прошлом. Прошлое мы должны изучать по сегодняшнему состоянию горных пород. Естественная история едина и законы, действующие ныне, действовали всегда. Ни о ка­ких невероятных, внезапных, «скрытых», как говорили в механике, силах, нельзя говорить и в геологии.

Ho все же, сколько времени требуется для того, чтобы из крупиц об­разовались горы? Каков пусть не абсолютный, а хотя бы относительный возраст различных эпох? Ведь оказалось, что геологическая летопись, ко­торую исследовали натуралисты, нигде не сохранилась, она существовала буквально в клочках и обрывках. Земные слои были далеко не похожи на упорядоченные древесные стволовые годовые кольца, по которым легко подсчитать возраст дерева. Нигде на Земле нет сохранившегося осадоч­ного чехла, в котором слои шли бы в стройном каком-то порядке. Вместо этого повсюду наблюдалась хаотическая путаница, вызванная катастро­фами различных масштабов - от местных до глобальных. Плавное тече­ние медленных изменений прерывалось размывами, сбросами, землетря­сениями, внутренними интрузиями, когда из недр вдруг изливались рас­плавленные массы, затопляя осадочные породы. Слои крутило, вздыбли­вало, переворачивало, обламывало и выветривало. Хорошо выразил не­полноту книги прошлого Чарльз Дарвин, который был согласен со своим другом Лайелем относительно невероятной, плохо представимой глубины естественной истории, подчеркивая при том ее принципиальную обры­вочность. «Что касается меня, то, следуя метафоре Лайеля, я смотрю на геологическую летопись как на историю мира, сохранившуюся не вполне и написанную на постоянно изменявшемся языке, - историю, из которой у нас имеется только один последний том, касающийся только двух или трех стран. От этого тома сохранилась лишь в некоторых местах краткая глава и на каждой странице местами уцелело по несколько строчек. Каж­дое слово медленно изменявшегося языка, более или менее различное в последовательных главах, представляет собой формы жизни, которые по­гребены в наших последовательных формациях и которые мы напрасно считаем появившимися внезапно»¹⁰³.

B течение двух каких-нибудь десятилетий - 30-х и 40-х годов, - за тот период, который назван в геологии «героическим», была создана геохро­нологическая шкала, в основе своей оставшейся пригодной до сего дня, только дополненной и развитой. Ee идеология была непохожа на идею Бюффона о начале естественной истории. Она исходила из принципа уни- формизма. Первым был описаны хорошо известные черные, резко отли­чавшийся от соседних пластов, угленосные слои. Затем те слои, которые шли выше и ниже каменноугольных слоев, названы соответственно сис­темами пермской и триасовой. Затем, двигаясь вниз, описали мел, юру, силур, вскоре дошли до кембрийской системы. A двигаясь вверх от ка­менноугольной системы по геологическим слоям, описали (Лайель) тре­тичную систему. Над ней была зафиксирована система, названная четвер­тичной, оканчивающаяся в современности. Ha противоположном, нижнем конце шкалы под кембрием стали открывать толщи архея с неизвестно где начинающимся, так сказать, темным прошлым.

Созданная шкала была качественной, по ней можно было отличить один слой от другого в их относительном положении. Любой каменный материал можно было отнести к определенному периоду, но нельзя было узнать длительность этих периодов, а также эр и эпох.

Количественные показатели привнесла в историю Земли физика. Она всегда спорила с униформизмом и его идеологией невероятно длительной истории. Респектабельные ученые поначалу приняли униформизм в штыки.

Здесь снова нужно вспомнить о той энтропии мысли, которая дейст­вовала в отношении достижений и высказываний Аристотеля и Ньютона. Ясное указание Аристотеля на внутренний, душевный источник времени, на то, что причина времени не содержится в движении тел, что не обра­щение каких-нибудь небесных пифагоровских сфер формирует течение времени, было в течение последующего культивирования знаний проиг­норировано. Потомки упорно связывали время с движением тел, и в осо­бенности тех из них, движение которых естественно представляется не­возмутимым и постоянным - небесных светил, то есть звезд.

Точно также и ньютоновская дихотомия времени и пространства, его осторожное отношение к источнику формирования времени и отнесение его к прерогативе Высшего Существа не принято во внимание. Оно было неудобным, невыполнимым, трудным для понимания. Абсолютным вре­менем стали считать то, которое сформулировали другие творцы механи­ки, оно касалось всеобщего движения материи во всеобщем абсолютном пространстве - космическом вместилище.

He лучше судьба центральной идеи Хаттона о вечности геологиче­ских явлений, и созданного Лайелем на ее основе униформизма, обоб­щившего огромный фактический материал. Логическое развитие и дове­дение идеи до конца приводило к необычным, даже невероятно отважным выводам: никакой космической истории кроме геологической истории - нет. Если исходить из постулата о неизменности законов природы, самое основное событие в космосе не жизнь звезд, а жизнь планет с их геологи­ческими событиями. Иначе говоря, логически непротиворечиво следует думать, что, будучи в одном месте силой, формирующей поверхность Земли, геологические и биологические события должны действовать и на других небесных телах. И мы увидим еще в дальнейшем приключения этой непростой мысли, отрицавшей начало времен.

Конечно, такие идеи были весьма преждевременными. Сила мышления могла поколебать, но не изменить могущественную общераспространенную традицию, то есть те простые и понятные сведения о природе, которые за­кладывались в сознание людей в первых классах любой европейской шко­лы. Логически развивавшие идеи Хаттона геологические мысли Лайеля ос­новывались на новой идеологии, чрезвычайно непривычной вообще для ев­ропейского и даже шире - для основанного на библейской идеологии образа мира. Христианское и мусульманское сознание и натурфилософия предпо­лагала идею начала мира, его сотворения Богом. Основанный на ней креа­ционизм бьш отринут с точки зрения здравого смысла и науки уже в сере­дине позапрошлого века. Ho тем не менее сохранено что-то более фунда­ментальное: принцип непременного старта бытия и его порядок от простого к сложному. Традиция действует и до сих пор. Ha ее общем фоне, да еще в начале XIX века совсем сумасшедшей казалась противоположная ей идея Хаттона о циклическом круговороте: море - суша - море - суша, и так без начала и конца. Идея геологического безначалия не привилась.

Ho именно в развитие этой нетривиальной мысли Чарльз Лайель считал возраст планеты понятием неопределенным, отвлекающим от существа гео­логического дела. «Геометр измерил области пространства и относительные расстояния между небесными телами - геолог, не прибегая к арифметическим выкладкам, счел мириады веков..., которые дают уму понятия о громадности протекших веков более определенные, чем дали бы цифры», - писал он¹⁰⁴.

Лайель и его сторонники считали более практичным не отвлекаться на поиски старта планеты как тела, а сосредоточиться на определении от­носительного возраста горных отложений и пород. Прежде всего, надле­жало выяснить отношение между слоями, их сравнительную продолжи­тельность. He дело геологии открывать дебаты о сроке начала всего и вся.

Тем не менее, духовная традиция требовала цифр. Воображение дразнил вызов Бюффона религиозной модели хронологии, согласно которой начало мира практически совпадало с формированием Земли, а возраст исчислялся в астрономических единицах - годах. И как бы в пику Лайелю был дан старт и сегодня не законченного научного шоу под названием «Возраст Планеты».

Когда сформировалась планета? Ведь если она возникла из газово­пылевой туманности, из которой образовалось и Солнце, а именно так гласила общая парадигма того времени, основанная на гипотезе Канта- Лапласа, то возникал естественный вопрос о том, когда это произошло? «Мог ли Бог создать мир на год или век раньше или позже, чем создал?» Этот коварный вопрос Августина не останавливал ученых. B книге «Ве­ликие геологические споры» Э. Хеллем приводит полную драматизма историю поисков конкретных цифр возраста планеты, которая разверну­лась после трудов Лайеля¹⁰⁵.

Дискуссия началась после выступления возмущенного его концепцией стабильной Земли известного ученого В. Томсона, известного как лорд Кель­вин, обладавшего огромным авторитетом в ученом мире. Кельвин резко кри­тиковал идею Лайеля на основании второго начала термодинамики, в соот­ветствии с которым планета должна непрерывно остывать и отдавать тепло окружающему пространству. Он произвел опыты, исходя из предположения о первичной расплавленной Земле, которая постепенно рассеивала тепло, а темп охлаждения принял за основной процесс. B 1863 году Кельвин выступил со статьей, где описывал свои опыты и дал оценки возраста Земли приблизи­тельно в 98 миллионов лет с крайними пределами в 20^00 миллионов лет.

Цифра явилась ориентиром для многих естествоиспытателей. Одни пытались ее опровергнуть, другие - подтвердить. Физики Ньюком и Гельм­гольц подсчитали, что солнечной системе - не более 100 миллионов лет. Геолог Джон Филипс по скорости речного сноса и осадконакопления на морском дне вычислил, что возраст планеты 96 миллионов лет. Примерно столько же - 100 миллионов лет - получил Арчибальд Гейки в 1868 году, рассчитав ее по скорости эрозии горных пород, а Джон Джоли в 1899 г. по изменению солености океана оценил возраст в 80-90 миллионов лет¹⁰⁶.

Оживились и совершенно новую интригу приобрели поиски начала формирования планеты с открытием радиоактивности. Стало ясно, что в природе существует естественная радиоактивность, что некоторые, в ос­новном тяжелые, элементы распадаются, и что темп этого распада абсо­лютно не зависит от внешних условий, в которых находится содержащая их горная порода. Темп распада зависит только от внутриатомных процес­сов. Пьер Кюри, Эрнест Резерфорд и многие другие ученые сразу поняли революционное значение этого явления для геохронологии. Если найдется метод, заявили они, использования естественной радиоактивности, она станет природными часами для определения не только относительного, сравнительного, но и абсолютного возраст любой горной породы, то есть - от начала существования данной горной породы вообще.

Уже к 1907 году относятся первые уцачные опыты по определению аб­солютного возраста канадским радиохимиком В. Болтвуцом. Он основывался на определении количества в породе свинца как конечного продукта распада радиоактивного урана. Болтвуц дал определения для 26 образцов различных пород, содержащих радиоактивный свинец, и получил цифры их возраста от 92 до 570 миллионов лет. Наконец-то в руки исследователям пришло оружие обнаружения возраста любых комплексов горных пород, содержащих радио­активные элементы, и они не преминули им воспользоваться.

Совершенно естественно, сразу возникла идея, что наибольшая най­денная на данный момент цифра абсолютного возраста одновременно бу­дет свидетельствовать не только о времени формирования данной горной породы, но и всей планеты в целом. To есть ее нужно считать как бы ос­колком ее первичного тела. Очень быстро рекорд был поставлен. B начале 20-х гг. XX в. он составил 1,3 миллиарда лет.

Ho споры и стремление отыскать самую древнюю породу с помощью радиологических методов имели замечательное следствие, совсем отличное от первоначального стремления, как это часто бывает. Цифры оживили гео­хронологическую шкалу. Артур Холмс и его сотрудники, начиная с 1911 г., провели огромную работу по идентификации образцов и сопоставления их с периодами, эрами и более мелкими подразделениями геохронологической шкалы. Вот теперь наконец-то шкала заговорила. Каждая система и группа слоев получила более или менее точную длительность. Стало известно, что, например, мезозойская эра длится 26 300 тысяч лет, из которых на мел при­ходится 14 000 тысяч лет, на юру - 6 000, на триас - 6 300. Общая длитель­ность хорошо описанных периодов и эр составляла 570 миллионов лет. Этот период ныне называется фанерозоем - периодом явной жизни. Ниже шел архей, а общая длительность составляла от 1600 до 3000 миллионов лет¹⁰⁷.

Методы совершенствовались, кроме свинцово-уранового возникли и другие, с использованием углерода, аргона, рубидия. Следует ли гово­рить, что цифры непрерывно увеличивались, что возникла сама геохро­нология как наука и она стала оперировать цифрами в 2, затем 3 милли­арда лет. B настоящее время считается общепринятым, что возраст Земли совпадает по порядку цифр с возрастом солнечной системы, поскольку исследования коснулись и внеземного материала, в частности, метеори­тов. A их возраст составляет около 5 миллиардов лет. Совершенно по той же основной модели начала сущего ищут и возраст всей Вселенной, ко­торой отпущено по разным, уже не геохронологическим эмпирическим цифрам, а по чисто теоретическим выкладкам то ли 7,5, то ли 15 или 20 миллиардов лет.

Однако геологические события ничего не говорили о причине вре­мени. Они только свидетельствовали о продолжительности событий, со­поставляемых с годовыми оборотами, да и то крайне ограниченно, в со­ответствие с неполнотой геологической летописи. Геологические явле­ния, несмотря на свою непрерывность и ясное движение от прошлого K будущему, никак нельзя было реферировать как источник, инициатор времени. Никто ведь не мог сказать, что время шло потому, что воздви­гались и разрушались горы и образовывались моря и океаны. Эти геоло­гические события шли в текущем общем, физическом времени и привя­заны к нему. Есть абсолютное время абсолютного мирового пространст­ва, небольшой частью которого была история Земли, начавшаяся тогда- то. To есть время шло, а планета в нем появилась.

A кроме того, среди множества проблем, возникших в связи с геоло­гическим временем, выделялась одна: явная повторяемость, цикличность, обратимость, затруднявшая выявление временной определенности. 06 этом было сразу заявлено основателями принципа униформизма: беско­нечная смена моря и суши не дает никакого понятия о начале и порядке времен. K какому времени относить тот или иной комплекс каменного ма­териала, если было неясно, когда он образовался? Накопление геологиче­ских знаний приводило к твердому, хотя и необъяснимому выводу о том, что один и тот же комплекс, одни и те же, или чуть отличающиеся по хи­мическому составу минералы и горные породы могли образовываться в самые разные эпохи истории Земли. Иначе говоря, только по материаль­ным каменным остаткам прежних геологических периодов, нельзя было определить, к какому именно периоду их отнести.

И уже в начале XIX в. проблема приняла совсем неожиданный пово­рот. У системы по имени Земля собственное поведение оказалось значи­тельно более сложным, чем представлялось оно только из геологии. B полном согласии с требованием Хаттона к ней нужно было отнестись, действительно, как к живому организму.