Социобиология и эволюционная психология в подходе к проблеме репродуктивного поведения

Сейчас пришло время рассмотреть отличие социо- биологического и эволюционно-психологического под­хода к пониманию проблемы «передачи собственных ге­нов потомству».

Социобиология как направление в настоящее время уже широко известна.

В рамках этого подхода действительно были получе­ны некоторые интересные результаты. В частности, было показано, что генетические вариации обусловливают изменения в когнитивных способностях, поведении, вос­приятии. Это касается цветового зрения, остроты слуха, способности различения запахов и вкусов. Это имеет от­ношение к психомоторным навыкам, экстравертирован- ности-интровертированности, времени овладения язы­ком, письмом, времени прохождения стадий Пиаже, а также к некоторым формам неврозов, фобий, психозов и т.п. Удалось также выявить единичные генетические вариации, которые обусловливают определенные когни­тивные способности. Было показано, что мутации в от­дельном локусе могут выразиться в глубоких, но очень специфичных изменениях в архитектуре мозговых тка­ней. Эти изменения не только модифицируют поведение на локомоторном и перцептивном уровнях, но влияют и на такие высокоуровневые функции, как осуществление выбора и принятие решения⁹.

Широко известные в настоящее время разработки в области социобиологии предлагают расширить круг ин­терпретируемых на этой основе явлений за счет включе­ния в число генетически обусловленных также и много­численных форм социальной жизни: это касается, напри­мер, организации поведения в сообществе (в частности, было установлено, что подчинение интересов индивида интересам сообщества является селективно ценным при­знаком¹⁰), эволюционной значимости различных форм представлений и верований (не только отдельного инди­вида, но и сообщества в целом¹¹ ) и т.п.

Еще одним параметром, базисным для эволюцион­но-эпистемологической модели, является представление о невозможности наследования благоприобретенных признаков, независимо от их ценности¹².

Но если полезные приобретенные признаки не на­следуются, как же в рамках социобиологических пред­ставлений объяснить эволюцию каждого данного вида организмов?

Считается, что это можно сделать следующим обра­зом: случайные мутации приводят к появлению различ­ных комбинаций генов, некоторые из которых обуслов­ливают адаптивно ценные качества. Эти качества обес­печивают более высокую выживаемость особей-носите- лей. Те же, в свою очередь, оставляют более многочис­ленное потомство, что означает возрастание частоты со­ответствующей комбинации генов, а следовательно, и обусловливаемых ими адаптивно ценных качеств, в по­пуляции. Апоскольку гены задают функционирование нервной, гормональной системы человека, работу его органов чувств, они влияют и на процессы научения.

Конечно, в таком упрощенном варианте данный под­ход довольно уязвим, поэтому используются многочис­ленные оговорки и опосредования, смягчающие предло­женный вариант детерминации. В частности, предлагается ввести понятие первичных и вторичных эпигенетических правил¹⁴ . И если первичные правила определяют возмож­ные направления развития систем, простирающихся от периферических сенсорных фильтров до восприятия, то вторичные регулируют функционирование внутренних ментальных структур, включая сознательно осуществля­емую оценку и принятие решений¹⁵.

Эти и подобные им модельные конструкты (культур- ген, геннокультурная коэволюция, ментальный эпигенез и т.п.) используются для того, чтобы расширить класс свойств, качеств, способностей, интерпретируемых в рамках эволюционной парадигмы, также и за счет слож­ных высокоуровневых форм поведения и мышления, которые не имеют очевидной генетической привязки. Так, введение в научный оборот понятия эпигенетичес­ких правил позволяет, по мнению сторонников, говорить также и о генетической обусловленности пусть и не са­мих качеств, но хотя бы предпочтений, в рамках разви­тия которых могли бы появиться сложные высокоуров­невые способности¹⁶.

Но так ли это на самом деле? Когда мы говорим о действии механизма в рамках популяции в целом и на протяжении длительных исторических периодов, когда, как предполагается, формирование соответствующей интеллектуальной способности происходило, такая мо­дель выглядит довольно привлекательно. Но если мы за­думаемся о том, может ли реализоваться подобного рода подход в действительности, все оказывается не столь оче­видным. Ведь для того, чтобы некоторая тенденция про­явилась и тем более закрепилась в процессе эволюции, необходимо, чтобы предложенная модель была реализу­ема хотя бы для одной, отдельно взятой особи. В против­ном случае, если она оказывается нереализуемой для от­дельного представителя популяции, как она окажется реализованной для сообщества?

И вот здесь, как представляется, возникают значи­тельные трудности.

Как я уже отмечала, наиболее сложные и интересные с точки зрения понимания эволюции человека когнитив­ные способности рассматриваются в рамках обсуждаемо­го подхода как формирующиеся в процессе длительного исторического развития вследствие давления естествен­ного отбора: селективно ценный признак увеличивает адаптивные возможности индивида-носителя, который, в силу своей большей приспособленности, оставит боль­ше потомства, что, в свою очередь, приведет к возраста­нию частоты данной комбинации генов в популяции. А поскольку носители такой комбинации также будут бо­лее адаптированными, ее частота (в результате действия естественного отбора) еще более увеличится и т.д.

Но как возможно давление естественного отбора, в основе которого лежит предпочтение носителя интере­сующего нас качества особями противоположного пола (иначе ни о каком преимущественном оставлении потом­ства и возрастании частоты данной комбинации генов в популяции и речи быть не может), если само это каче­ство сформируется через многие тысячелетия (что и по­стулируется в отношении эволюции высокоуровневых интеллектуальных способностей)? Только мутации, не­посредственно проявляющиеся фенотипически (напри­мер, рост, количество растительности на теле, цвет глаз ит.п.), имеют шанс (да и то при определенных оговор­ках) стать основанием для подобного предпочтения осо­бями противоположного пола, что и обусловит возмож­ность реализации механизма естественного отбора. Если же какая-то мутация и в самом деле через многие тысяче­летия обеспечит формирование некоторой адаптивно ценной когнитивной, социальной, поведенческой спо­собности, то как она может служить основанием для се­годняшнего предпочтения потенциального носителя данного качества?

Но допустим, что сторонникам рассматриваемого подхода в результате еще каких-то дополнительных ого­ворок удалось эти два процесса замкнуть на одну особь. Решит ли это проблему? Как представляется, нет. Само по себе обладание генетической комбинацией, обуслов­ливающей селективно ценное качество, автоматически не влечет возрастания репродуктивной способности. Ведь в конце концов, как справедливо заметил М.Рьюз (правда, в противоположном по смысловой направлен­ности контексте¹⁷), Коперник, Декарт и Ньютон — эти гиганты научной революции — умерли бездетными!

Таким образом, несмотря на кажущуюся перспек­тивность в плане возможности объяснения природы вы­сокоуровневых способностей, подход, основывающий­ся на идеях социобиологии, — в том виде, в каком он су­ществует на сегодняшний день, — на мой взгляд, сталкивается с весьма значительными трудностями.

Эволюционные психологи расходятся с эволюцион­ными биологами в нескольких моментах. Во-первых, они полагают, что требует уточнения сама основа понимания причин репродуктивного поведения. Если для биологов ха­рактерно представление о том, что его целью является пе­редача собственного генетического материала потомкам¹⁸, то эволюционные психологи ищут причины поведения человека в особенностях психологических механизмов, сфор­мировавшихся как средство адаптации к условиям (или, как часто говорят, к вызовам) окружающей среды.

Во-вторых, эволюционные биологи полагают, что, хотя идеи, верования, чувства необходимо принимать во внимание при анализе эволюционной картины, основ­ной упор они делают на поведении, считая, что именно оно вносит основной вклад в репродуктивную програм­му человека, а идеи, чувства и верования важны в той мере, в какой они воздействуют на поведение¹⁹.

В-третьих, поскольку в эволюционной биологии ак­цент делается на изучении поведения, а индивиды рас­сматриваются, как имеющие всегда и везде сходные цели, различие между предковой и современной средой стано­вится не принципиальным²⁰.

Теория, базирующаяся на этих положениях, стала известна как дарвиновская антропология или дарвинов­ская социальная наука²¹. Она критикуется эволюцион­ными психологами, подход которых может быть пред­ставлен следующим образом. Во-первых, хотя соответ­ствующие адаптации были в свое время отобраны, т.к. они максимизировали репродуктивный успех предков, это не значит, что они максимизируют его сегодня. На­пример, поиск пищевых ресурсов, содержащих сахар, действительно мог когда-то вносить свой вклад в репро­дуктивный успех предков. Однако неверно говорить, что индивидам нравится сладкое, потому что это помогает им делать вклад в их текущий репродуктивный успех.

Во-вторых, эволюционные психологи считают, что поведение само по себе не вносит определяющего вкла­да в привлекательность. Их тезис состоит в том, что «фо­кусом научного интереса должны стать психологические механизмы, которые продуцируют поведение. В центре научного интереса должно находиться не поведение, ориентированное на поиск сладкого, но возникший в ре­зультате естественного отбора рисунок (дизайн) психоло­гических механизмов, делающих вкус сахара сладким. В-третьих, они утверждают, что в фокусе эволюционной психологии должны находиться специализированные пси­хологические механизмы. Естественный отбор не может обусловить возникновение общецелевых ментальных ме­ханизмов, поскольку не было общих проблем в предковой окружающей среде. Наконец, учитывая эти три аргумента, различие между предковой и нынешней окружающей сре­дой становится очень существенным, поскольку специа­лизированные психологические механизмы, которые фор­мируют человеческую психику, были отобраны для функ­ционирования в конкретных условиях предковой окружающей среды. Если эти условия изменяются, психо­логические механизмы не могут функционировать так, как они были предназначены функционировать. Люди эволю­ционировали так, чтобы находить сахар сладким, потому что сладкий вкус побуждает индивидов совершать работу, которая необходима, чтобы получить его. В наше время са­хар может быть получен за счет небольших усилий, и по­этому его сладкий вкус может мотивировать нас съесть его больше, чем это полезно для нашего здоровья, и тем самым снизить наш репродуктивный успех.

Подход эволюционных психологов становится до­минирующей парадигмой эволюционного изучения поведения»²².

В эволюционной психологии меня привлекает то, что она позволяет, на мой взгляд, более точно оценить мотивы происходивших с человеком изменений. В част­ности, как уже отмечалось, психологи полагают, что кор­ни трансформаций надо искать не в стремлении челове­ка к репродуктивному поведению для увеличения пред­ставленности собственных генов в следующих поколени­ях, а потому, что «это приятно». Авот почему сложилось так, что репродуктивное поведение приятно, что есть слад­кое приятно, что много других вещей делать приятно — это особый вопрос. В этом, собственно, и состоит задача эво­люционной психологии: понять, почему психологические механизмы, которые по своей природе адаптивны, имеют тот или иной рисунок.

Итак, сопоставляя свою позицию с представления­ми социобиологов, эволюционные психологи пишут сле­дующее: «Как и провозглашает само название, социоби­ология совершает объяснительный прыжок непосред­ственно от уровня биологических механизмов к уровню социального поведения. При этом психологические ме­ханизмы, которые продуцируют поведение, игнорируют­ся. Эволюционные психологи, напротив, считают пси­хологические механизмы центральными для понимания человеческого поведения.

Социобиологи рассматривают поведение, как при­званное служить выполнению биологических функций,.. т.е. повышающее вероятность репрезентации генов дан­ной особи в будущих поколениях. Например, социобио­логи подходят к сексуальному поведению в терминах реп­родуктивной потребности или «компульсии воспроизве­стись». Действительно, биологический результат — оставление потомства, но на психологическом уровне по­требность обычно коренится в сексе самом по себе, а не в том, чтобы реплицировать наши гены. Мы делаем это, потому что нам это приятно»²³.

Подтверждением такого понимания источников реп­родуктивного поведения, которое и лежит в самом осно­вании естественного отбора, является ситуация с контра­цепцией: «Если механизм, который ведет к сексуально­му поведению — желание воспроизвести себя, появление контрацепции привело бы к исчезновению сексуально­го интереса. Тем не менее, этого не происходит. Напро­тив, устранение удовольствия, производного от сексуаль­ного поведения, драматически уменьшило бы вероят­ность сексуального взаимодействия, даже если бы репродуктивная возможность осталась»²⁴.

Все эти выводы интересны не только сами по себе. На мой взгляд, они позволяют нащупать уязвимые места в понятии репродуктивного поведения, как одного из ме­ханизмов естественного отбора, обеспечивающего эволю­цию человека. Эволюция человека — это, главным обра­зом, эволюция его когнитивных способностей (посколь­ку биологически человек изменился мало, основной же акцент пришелся на его когнитивные средства и возмож­ности, которые лежат в основе всей человеческой куль­туры и цивилизации). Поэтому, если нам удастся понять логику когнитивной эволюции, ее движущие силы и ме­ханизмы, мы сможем достаточно адекватно представить значительный отрезок эволюционной истории человека.

До этого я доказывала, что внутреннее противоре­чие лежит в основе логики обоснования эволюции ког­нитивных способностей путем ссылок на предпочтение особями противоположного пола тех носителей случай­ной благоприятной мутации, которые являются более ког­нитивно продвинутыми или социально лидирующими.

1.4.