Глава 8 Столбовая дорога или верстовые столбы?

Cue показывает, что обыкновеннейшее дело природы есть произведение органическое, что сие естъ деяние ее самое благоприятнейшее и что могущество ее в сем смысле немало не ограничено.

Всеобщая и частная естественная история графа де Бюффона

Итак, в геологическом прошлом, которое в конце восемнадцатого века некоторым ученым казалось основным содержанием естественной исто­рии, не содержалось никакого твердого представления о направлении вре­мени.

Отсутствие начала геологической истории знаменовало собой цик­личность, то есть неопределенную повторяемость событий геологическо­го движения. Причем постепенно становилось ясно, и особенно отчетли­во таким столпам науки как Лайель и Дарвин, что эта повторяемость не означала одновременность событий на всем земном шаре сразу. Обры­вочность геологической истории, так ярко выраженная Дарвином, шла как вглубь, так и вширь. To есть у натуралистов был не один том, от кото­рого остались несколько глав с немногими сохранившимися строками, а целая библиотека безнадежно испорченных книг. Ясно было хотя бы, что все ее тома написаны на языке, изменения которого стали более понят­ными, чем ранее, но сохранились они совсем не одинаково. B земной ко­ре похожие, одинаковые по виду слои могли находиться как на глубине, так и выходить на поверхность и нигде стройной последовательности слоев не наблюдалось, даже на самых спокойных равнинах, не говоря уж о гористых местностях.

Иначе говоря, общее представление о глубокой древности земного шара не подкреплялось представлением о последовательности напласто­вания в земной коре. Из самого геологического материала можно было по­черпнуть впечатление о цикличности, повторяемости, вечной смене собы­тий без всякого, казалось, единого порядка, а во множестве участков - по­рядка относительного. Геологическое прошлое казалось большой широкой дорогой без всяких указателей о направлении, о перекрестках и развилках, о встреченных особенностях и различных рубежах. Проезжаем явную границу, а что она обозначает, неясно.

И вот тогда на помощь геологии пришла биология и постепенно стала наводить порядок в путанице каменного материала, извлекаемого из недр и наблюдаемого на геологических маршрутах. B конце XVIII века английский инженер Вильям Смит, проектировавший и строивший каналы, совершил заметный творческий прорыв. Он заметил, что в слоях горных пород, между собой как будто не связанных и не похожих друг на друга по своему строе­нию, встречаются одинаковые окаменелости, остатки ископаемых организ­мов.

Так впервые ископаемые кости, окаменелости, которые до того бы­ли предметами коллекций, забавными диковинками природы, преврати­лись в объекты новой науки - стратиграфии, одной из главных геологи­ческих дисциплин, без которой геологическое прошлое слепо и глухо. Буквально за четверть века основные несущие конструкции новой дис­циплины были созданы. B мешанине горных пород, а в особенности в складчатых районах, где слои были нарушены извержениями, сбросами, смяты и раздавлены, перепутаны и вздыблены, начал проглядывать неко­торый порядок. Пласты одного возраста стали находить на разных высо­тах, в разных положениях относительно горизонта. И тем самым появи­лась возможность распутывать каменную летопись Земли, начала фор­мироваться та самая геохронологическая шкала, о которой говорилось в предыдущей главе и которая служит основой геологического понимания планеты. Стратиграфия установила главное - возможность сравнения слоев. Можно было найти совсем в разных, далеких друг от друга мест­ностях два одинаковых слоя. Иначе говоря, в двух соседних томах можно было найти одинаковые главы.

Однако все же идентичности было недостаточно. От того, что мы знаем, какие главы похожи друг на друга, еще не значит, что мы знаем, как они идут друг за другом. Мы не можем их пронумеровать. Мы нашли в двух соседних томах две одинаковые главы, пронумеровали их, допустим, решили, что это восьмые главы. Ho где седьмые и девятые? Нет твердых гарантий, что ниже­лежащие в обоих случаях слои есть седьмые, а вышележащие - девятые.

И все же палеонтологические остатки явились путеводными звездами, или, скорее некими верстовыми столбами вдоль дороги. Дорога - геологи­ческая история, столбы - скопления ископаемых остатков, по которым мож­но проследить продолжительность тех или иных ее участков. Еще ничего не зная о том, когда, где и как началась эта дорога, то есть о нумерации стол­бов, о возрасте, о продолжительности истории, геологи начали разбираться в относительной длительности отдельных отрезков в ее середине.

Верстовые столбы оказались врыты на дороге совсем не в соответст­вии с астрономическим временем, а в собственном, пока никому не ведо­мом ритме, или вовсе без всякого ритма. От одного заметного участка до другого в обнажениях данного слоя встречались определенные ископае­мые, потом они вымирали и появлялись другие. Появления и вымирания флоры и фауны далекого геологического прошлого стало центральной це­пью взаимосвязанных событий. Каждое появление - звеном в цепи, каж­дое вымирание - смена звена.

Ho где нужно поставить сам столб? Как отделить один участок или звено дороги от другого? To есть, как определить последовательность столбов или смену глав в дарвиновской книге? Ha этот вопрос ответил Жорж Кювье, давший начало сразу трем наукам: палеонтологии, сравни­тельной анатомии и исторической геологии. Выступить с книгой «Рассуж­дение о переворотах на поверхности земного шара» его побудило несогла­сие с этой скучной теорией Хаттона и его последователей о медленных ве­ковых изменениях геологических формаций, приводящих к крупным по­следствиям. Эта теория говорила о какой-то монотонной, циклической, бесконечной работе стихий, о накоплении по крупицам вещества данного состава и о формировании пластов, о незаметной смене их в рядах беско­нечных веков. Кювье посчитал такое представление вызовом себе и принял его. Дело в том, что он к тому времени очень хорошо изучил ископаемые остатки Парижского бассейна, и они позволила ему увидеть совсем другую общую картину в геологическом прошлом: животный и растительный мир изменялся до неузнаваемости, и каждый период характеризовался не сход­ными, как у Смита, а своими специфическими организмами.

Повсюду на суше мы видим многочисленные доказательства присут­ствия моря. До больших высот в горах поднимаются раковинные слои, сложенные остатками морских организмов, ныне не существующих. По мощности слоя можно заключить, что морское дно слагалось здесь долго. Затем оно отступало или дно поднималось, и наступал великий мор. Мол­люски вымирали. Что могло приводить к таким революциям? - только ка­тастрофы, геологические перевороты. «Итак, жизнь не раз потрясалась на нашей земле страшными событиями. Бесчисленные живые существа ста­новились жертвой катастроф: одни, обитатели суши, были поглощены по­топами, другие, населявшие недра вод, оказывались на суше вместе с вне­запно приподнятым дном моря; сами их расы навеки исчезли, оставив лишь немногие остатки, едва различимые для натуралистов»¹⁰⁸.

Суцьба учения Кювье неоднозначна. Te естественные причины ката­строф, которые он пытался находить в современных геологических собы­тиях, то есть работу вулканов, землетрясений, текучих вод, дождей и мо­розов, разрушающую горы, осыпи, береговые обрывы, наступление бере­говых дюн, - были недостаточны для таких гигантских событий и не гло­бальны, они скорее свидетельствовали в пользу медленных и постепенных изменений. Из-за слабой обоснованности его учение не получило большо­го распространения, хотя время от времени возрождалось. И даже сегодня существует международная программа «геологические катастрофы», ко­торая ищет причину массового и повсеместного вымирания гигантских ящеров и конец их господства, и наступления эры млекопитающих 65 миллионов лет назад. Программа заставляет вспоминать о Кювье и его идеях. Правда, сегодня в поисках причин глобальных катастроф обраща­ются чаще уже к космическим, а не к чисто земным событиям.

Однако для нас важно, что произошедшее тогда, еще в конце первой четверти девятнадцатого века объединение стратиграфии Смита и палео­нтологических работ сотрудника и последователя Кювье Александра Броньяра все же состоялось и привело к созданию биостратиграфии. Ка­тастрофическая идеология помогла установить если не относительную продолжительность геологических эпох, то стимулировала поиски и на­ходки временных границ периодов и более мелких подразделений. Лишь после внедрения ее стала ясна последовательность слоев.

Для нашей узкой темы о понимании в науке природы времени здесь важно вот что. Геологическая история как бы неожиданно, но как-то очень быстро наполнилась биологическим содержанием. Геологам как будто бросили якорь спасения. Биологические события примешались к геологи­ческим событиям, и отныне уж навсегда, а сама наука палеонтология че­рез биостратиграфию стала пограничной дисциплиной. Стало расти осоз­нание, что длительность естественной истории определялась не временем остывании раскаленной или расплавленной планеты. Астрономические явления и события отошли на второй план, а на первый вышли собствен­ные земные события, в которых стал проглядывать определенный времен­ной порядок, порядок становления, следования развивающихся событий.

Двойной смысл времени у Аристотеля: оно текло непрерывно и гладко и вместе с тем делилось на некие отграниченные части - таким оказалось и в механике, чаще всего неосознанно. Ho теперь и в натураль­ной истории, которая установила время как продолжительность истории Земли, длительность геологических и параллельно биологических собы­тий, оказалась такой же двуединой. Ясно было, что оно текло непрерывно как с астрономической, так и с геологической точки зрения, но если в космическом смысле было гладким, то в геологическом делилось на яв­ные отрезки, на какие-то события. C одной стороны они казались типо­выми отрезками, единицами длительности, продолжительностями перио­дов, с другой - непохожими, неповторимыми явлениями. Если согласно Кювье животный и растительный мир менялся до неузнаваемости в про­шлом, то все же эта смена шла как-то последовательно.

Огромную роль в установлении этой естественной последовательно­сти событий сыграли эволюционные учения XIX века. Оба великих уче­ния, сначала Ламарка, затем отменившая его теория Дарвина основыва­лись на новом понимании времени и длительности жизни на Земле. Когда Ламарку пришла мысль об изменчивости живых форм, он живо предста­вил себе, что для осуществления ее требуется какое-то плохо представи­мое, но невероятно громадное по сравнению с человеческими мерками количество лет. Вот откуда появилось его уже цитировавшееся заявление о том, что мы никогда и не узнаем, вероятно, подлинный возраст Земли. Более определенно он высказался о длительности в той же «Гидрогеоло­гии»: «Насколько должно еще возрасти в глазах человека признание древности земного шара, после того, как он составит себе истинное пред­ставление о происхождении живых тел, о причинах постепенного разви­тия и совершенствования организации этих тел и, в особенности, после того, как он поймет, что для того, чтобы могли существовать все виды живых тел такими, какими мы их видим теперь, необходимы были время и соответствующие обстоятельства, и что сам человек являет собой лишь конечный результат и наивысшую степень того совершенства, предел ко­торого, - если таковой вообще существует, - не может быть постигнут нами»¹⁰⁹. Ламарк в отличие от других натуралистов того времени считал, что вымерших видов как таковых вообще нет. Te непохожие на современ­ные раковины, например, которые находят в слоях земли, принадлежали моллюскам, представляющим собой промежуточные ступени. Они свиде­тельствуют о медленном дрейфе животных к новым формам, возникаю­щим и медленно изменяющимся в соответствии с новыми условиями жизни. Отсюда и потребность такой уймы времени на эволюцию.

Дарвин во всем расходился со своим предшественником, и его эволю­ционная теория оказалась более обоснованной и более известной, но данный пункт - учет времени, наверное, был единственным, в чем он соглашался с Ламарком. Да, писал он, «наш разум не может охватить полного смысла, свя­занного с выражением «миллион лет»; он не может подвести итог и усмот­реть конечный результат многочисленным незначительным изменениям, на­коплявшимся в течение почти безграничного числа поколений»¹¹⁰.

Таким образом, описательное естествознание девятнадцатого века достигло, кроме всего прочего, двух больших результатов. Во-первых, из­менило статус времени. Из физического, то есть некоего абсолютного все­ленского, идущего с невозмутимой точностью в каких-то безграничных мировых далях, в «коробке» универсума, безразличной к существованию Земли и к населению его, оно приблизилось к человеку. Оно обозначило вектор от классического истолкования времени по направлению к миру, близкому человеку по своим формам. Хотя бы тем, что время стало связы­ваться с существованием жизни в течение геологической истории. Эта связь в течение всего девятнадцатого века была еще чрезвычайно слаба, но она понемногу восстанавливала или втайне культивировала до-механи- ческое или немеханическое мировоззрение, когда мир и человек казались скрепленными божественным промыслом прочнейшей связью. C развити­ем естественных наук эта связь в некоторых областях наук о Земле скорее укреплялась, чем ослаблялась.

Весь восемнадцатый век и по инерции еще половина примерно де­вятнадцатого царила механика, бурно развивались науки теоретические. Начиная с «героического» становления геологии и биологии на заметное место выходят науки описательные, эмпирические, как бы неточные в гла­зах образованного человечества. Они сделали своим главным приемом на­блюдение и опыт, а не теории и гипотезы. И в полном согласии с Кантом чувственное, эмпирическое познание природы Земли основывалось на том ощущении времени, которое владело естествоиспытателями.

И, во-вторых, решалась судьба понятия «причина времени». Ta гео­логическая история, невероятная глубина которой за каких-нибудь сто лет распахнулась на глазах у нескольких поколений ученых, шла ли она в «течение времени» или сама составляла время? Относилось ли время как таковое к ней самой, ко всем событиям на поверхности Земли, шло ли оно потому, что шла геологическая история, или эта история никак не влияла на характер времени и его течение? И еще более трудный для мышления того века вопрос: непременное присутствие в самой геологи­ческой истории жизненных, палеонтологических событий - являлось ли оно закономерным строительством времени в геологическом прошлом, или попутным удобным репером, теми самыми верстовыми столбами, поставленными после того, как проложена дорога для удобства проез­жающих? Иначе говоря, биологическая эволюция, глубину которой от­крыли эволюционисты, являлась ли генератором времени или просто она существует во внешнем, постороннем времени? Большинство натурали­стов, конечно, продолжали считать время механическим, астрономиче­ским, космическим фоном для событий на поверхности Земли и только некоторые, как мы видели, единичные исследователи сомневались в этом, хотя глубоких доказательств и верных доводов для опровержения физи­ческого смысла времени привести не могли.

Характерно высказывание на данную тему одного из глубоких есте­ствоиспытателей, антидарвиниста и создателя научной эмбриологии Кар­ла фон Бэра. B 1860 г. он говорил: «Внутренняя жизнь человека или жи­вотного может в данное пространство времени протекать скорее или мед­леннее, и эта-то внутренняя жизнь есть основная мера, которою мы изме­ряем время при созерцании природы»¹¹¹. Здесь слышатся отголоски, и, вероятно, неслучайно, кантовского учения о неразрывности и доопытно- сти времени и познавательной способности человека. Бэр был одним из немногих, кто сохранял дух учения Ньютона и Канта об абсолютном времени. Большинство же в кантовские категории и в ньютоновский «аб­солют» вкладывали сниженный по сравнению с их учениями усреднен­ный, механический смысл.

Ho все же связь человека и понятий времени с пространством укреп­лялась с развитием наук о Земле тем, что они увязывали биологию и гео­логию в единый поток. Недаром Дарвин, оказавший такое огромное воз­действие на умы людей той эпохи, был одновременно и органично геоло­гом и биологом, как и большинство из тех, кого мы называем старинным словом «натуралист». B «геологических» главах» своего сенсационного труда он писал: «Мне трудно представить читателю, не занимающемуся практической геологией, факты, позволяющие дать хотя бы слабое пред­ставление о продолжительности минувшего времени»¹¹². И далее в той же работе: «Хотя каждая [геологическая] формация может обозначать со­бой весьма длинный ряд лет, но каждая из них, вероятно, коротка сравни­тельно с периодом времени, необходимым для изменения одного вида B

- 113

другой» .

Таким образом, нашлось поле согласия, где эволюционисты и анти­эволюционисты могли договориться и согласиться, а именно на идее о глубине земной истории и о связности времени с живой природой. Плане­та Земля получила то, чего раньше не имела, а именно - «человеческое измерение». Земля, как и каждый человек в своей обычной жизни, благо­даря трудам натуралистов приобрела главный временной признак - воз­раст, направление из прошлого в будущее и представление о некоей необ­ратимости состояния, о невозвратности прошлого, несмотря на циклич­ность всех отдельных процессов. Наука девятнадцатого века начала фор­мировать наиболее трудное из всех временных понятий - необратимость. Ha всем протяжении его, то затихая, то усиливаясь, вращалась в умах одна и та же проблема: как одни и те же геологические процессы, одни и те же камни, песок, вода, лед, минералы, число которых все же не пугающе мно­го, всего 3 с половиной тысяч, как они складывали в геологическом про­шлом совершенно разные, непохожие комплексы формаций?

Поэтому для наиболее глубоких умов той поры связанность геологии и биологии имела огромное будущее. Пока еще обычное привычное по­зитивистское к тому времени сознание ученых при сопоставлении этих двух явлений отдавало пальму первенства безжизненным структурам. B общем мнении Земля как огромное небесное тело есть явление первич­ное. B порядке шестидневного творения, который каждый воспринимал в нежном возрасте, сначала появлялась твердь, а затем уж на ней - твари земные. Основная масса ученых перешла на эволюционную платформу, стала мыслить о гигантской, а не шестидневной истории, но вот порядок происхождения, растянувшийся теперь не на дни, как в Библии, и не на эпохи, как у Бюффона, а на миллионы лет, остался тем же. Исключили Творца, все стали объяснять естественными причинами, но неизменным оставалась умственная последовательность творения. Земля явилась вна­чале, а потом возникла на ней жизнь. Только стало считаться, что вместо творческого руководства Всевышнего живые организмы возникали есте­ственным образом, сами собой в соответствии с законами природы. И ес­ли пока в дарвиновской теории законы эти не очень хорошо обоснованы, не беда, с развитием науки обоснуются. Есть принципы: изменчивость, отбор, дивергенция признаков, закрепление изменений, они обеспечива­ют прогрессивное восхождение видов от самых примитивных к более со­вершенным. Поиски наугад, в случайном порядке в силу их бесконечных проб и ошибок все равно ведут по восходящей линии. Вот чего-чего, а уж времени для того хватает, как оказалось.

Однако почему-то в рассуждениях о времени у нас несколько в сторо­не осталось понятие пространства. Оно представляется более простым, в сознании большинства образованных людей прочно связывается с устой­чивым веществом вокруг нас. И все же в развитии биологии наступил тот момент, о котором и предупреждал Кант, открыв левое и правое направле­ние пространства, что эта загадка однажды встанет во весь рост. И так произошло с открытиями Луи Пастера, к которому мы переходим. Ho для начала остановимся на базовом понимании пространства, которое вырабо­тало описательное естествознание девятнадцатого века.