Позиция наблюдателя и конфликты современного человека

Почему во главу угла в рамках анализа динамик человече­ской телесности-ментальности я помещаю вопрос о формирова­нии позиции наблюдателя? Потому что в основе сначала ощу­щения, потом переживания, а затем и соответствующего этому переживанию понятия «самость» лежит именно вынесение себя за скобки единого процесса жизни.

Такое «я», производное от подлинной объемности человече­ской природы и обусловленное пережитой диссоциацией, нуж­дается в собственных средствах постижения, поскольку спо­собность прямого, непосредственного усмотрения оказывается утраченной для человека, функционально отождествившегося с уровнем «управленческой надстройки» (эго, самость). Когни­тивным ресурсом, соответствующим этому уровню, легшим в основу всех последующих приобретений ментальной эволю­ции, и явилось эго-сознание, представляющее собой трансфор­мированную изначальную и присущую человеку по природе способность постижения, реализованную в той форме, в кото­рой она проявляется после его диссоциации.

Итак, как уже отмечалось, именно диссоциация, пережитая человеком на уровне «организм как новая действующая в мире единичность», определила все особенности его последующей когнитивной эволюции. Диссоциация выразилась в распадении ранее единой, целостной структуры «человек» на изолированно переживаемые и по-иному, чем прежде, ощущаемые «ум» и «тело» («плоть»), причем «я», с которым он постепенно начал отождествлять себя, со временем оказалось соотнесено с умом. Как следствие, тело стало восприниматься как в некотором роде чуждое, не вполне подконтрольное человеческому «я» и потому, с одной стороны, по факту, мое, но с другой, - по проявлениям, по возможностям знания и понимания происходящих в нем процессов, а также контроля за ними, - как бы и чужое.

Как уже отмечалось, характер разворачивающейся перед живым существом реальности полностью соответствует осо­бенностям его внутренней природы. B частности, дуальному, поделенному на противоположности уму мир откроется как двойственный, наполненный борьбой, бесконечно конфликту­ющий и сопротивляющийся. И это одна из причин того, почему жизненная реальность современного человека действительно оказывается пронизанной конфликтами. Само объяснение глу­бинной причины их возникновения помогает понять, из-за чего так трудно изменить сложившееся положение вещей и привнести в мироощущение человека гармонию.

Глубинная предпосылка неблагоприятных психоэмоцио­нальных состояний коренится не B том или ином ситуативном положении вещей, хотя мы и привыкли выстраивать именно такую объяснительную модель происходящего: «нам плохо, потому что некая ситуация в нашей жизни неблагоприятна».

Для изменения положения вещей на глубинном уровне не­обходимо то, что Дж. Кришнамурти назвал единственно под­линной трансформацией, а именно отказ от насилия (которое неизбежно применяется в отношении и самого себя, и других существ, и мира в целом), порождаемого вынесением себя за скобки общемирового процесса, заниманием позиции наблю­дателя по отношению к происходящему^[182]. Сделать это непросто именно потому, что с позицией наблюдателя (вместе с лежа­щей в ее основе диссоциативностью) связаны самые глубокие и устоявшиеся схемы мировосприятия и мироосмысления совре­менного человека.

Здесь интересно обратить внимание на то, что с вынесением себя за скобки процесса великие духовные учителя связывают все беды омраченного функционирования сознания, когда че­ловек оказывается не в состоянии непосредственно восприни­мать вещи «в их таковости», а видит иллюзии, порожденные собственным умом, причем безгранично доверяет им, прини­мая за подлинную реальность. B этой связи вспоминается за­мечательная суфийская поучительная история.

Один ищущий оставил дом, семью и отправился странство­вать по свету в поисках Возлюбленного^[183]. Много дорог исходил, много событий пережил и вот однажды пришел к заветной две­ри. Постучав, услышал: «Кто там?» «Это я», - промолвил странник. «Здесь нет места для двоих», - донеслось в ответ. Дверь осталась закрытой.

Человек ушел и опять долго бродил по свету, пока спустя годы вновь не очутился у заветной двери. Постучав, услышал: «Ктотам?» «Этоты», -ответилищущий.Дверьоткрылась.

Лучше, мне кажется, и сказать невозможно. Любое «ты» и «я», какими бы близкими, подобными, слитыми они ни мысли­лись, - уже вне сферы целостности, потому что в ней нет HH «ТЫ», HH «я», ни тем более «я» и «оно». И вынесение себя за скобки общемирового процесса, связанное с позицией наблюда­теля, сразу вводит в мир человека диссоциацию, разделенность, сопровождаемую конфликтами, драмами и непониманиями. Ha ментальном уровне избрание позиции наблюдателя сопрово­ждается утратой способности воспринимать процессы, проис­ходящие в мире, как «во-мне-самом-совершающиеся», что естественным образом влечет потерю способности эмпатийного вчувствования во внутренний мир другого.

Таким образом, до раннего эпизода филогенетической исто­рии, представленного в мифе о грехопадении (который я связы­ваю с диссоциацией), человек не чувствовал себя поделенным на тело и душу; после грехопадения такое изменение происхо­дит. To, что прежде составляло единое, нераздельное целое, где плоть была пронизана духом, а дух овеществлен, распалось на полностью лишенный качества вещественности «дух» и полно­стью лишенное качества о-духо-творенности «тело». Именно с такой телесностью человеку с тех пор и приходится сталкивать­ся в жизни. Поэтому некоторые духовные традиции настойчиво подчеркивают необходимость привнести свет сознания в теле­сные процессы. Как говорил шестой патриарх дзэн Хуэйнэн, «культивировать собственное тело - это и есть заслуга, культи­вировать собственное сознание - это и есть добродетель»^[184].

2.5.5. Недуальность и продуктивное мышление

Отказ от диссоциативного мировидения может привнести много гармоничного и положительного в непростую, полную напряжений и конфликтов, жизнь современного человека. Од­нако этим не исчерпывается то благотворное, что мы можем из­влечь из его возможностей, если постараемся грамотно к ним отнестись.

Как уже упоминалось, одной из ярких особенностей relic является возможность непосредственного, прямого усмотре­ния происходящего вовне как во-мне-самом-совершающегося. Она самым тесным образом связана с эмпатийным вчувствова- нием в глубинную природу «другого» (в широком смысле: будь то человек, предмет или мир в целом). A такое непосредствен­ное, личностно вовлеченное, восприятие-вйдение природы «другого» в свою очередь соотнесено с зоной творческой спон­танности, является по самой своей природе творческим, уни­кальным, неповторимым. Например, в китайской живописи считается, что, для того чтобы изображение предмета было со­вершенным, художник должен вжиться, вчувствоваться B него, в определенном смысле стать им. И тогда не художник водиткистью, изображая, допустим, растение, арастение, «ов­ладевая кистью художника», выражает себя через него.

Вот как об этом говорит Д.Т. Судзуки: «Можно задаться во­просом, как художник углубляется в дух изображаемого?^[185]... Се­крет в том, чтобы стать растением. Ho как человек может стать растением?.. Ha практике это достигается посредством интро­спективного рассмотрения растения. При этом сознание долж­но быть полностью свободно от субъективных эгоцентрических мотивов. Оно становится созвучным Пустоте, или таковости, и тогда человек, созерцающий объект, перестает осознавать себя отличным от него и отождествляется с ним. Это отождест­вление дает возможность художнику чувствовать пульсацию жизни, которая проявляется одновременно в нем и в объекте. Вот что имеют в виду, когда говорят, что субъект теряет себя B объекте и что не художник, а сам объект рисует картину, овла­девая кистью художника, его рукой, его пальцами»^[186].

Внутреннее погружение в недвойственное состояние, до­стигаемое за счет стопроцентной концентрации на объекте ин­тереса, позволяет убрать границы, разделяющие человека и мир. Об этом красноречиво свидетельствует создатель нового направления в методологии самосовершенствования Толли Бёркен:

«Когда мы полностью фокусируемся на происходящем, все наши мысли заняты только настоящим, мы не думаем о том, что было, или о том, что будет. B момент полного сосредоточе­ния человек не сравнивает переживаемое событие с какими- либо другими, ведь любая попытка сравнения сразу же заста­вит его ум отвлечься, и внимание рассеется. Когда вы научи­тесь быть настолько внимательными, не останется ни одной части вашего сознания, которая должна наблюдать за вами или осознавать, что с вами что-то происходит. Вы целиком станете тем, что переживаете в данный момент.

Когда вы ощущаете вкус земляники на сто процентов, вы становитесь земляникой. Когда вы вдыхаете запах розы на сто процентов, вы становитесь запахом розы. Вы буквально сливаетесь с тем, что переживаете в данный момент, и пере­стаете быть получающим опыт»^[187].

He менее важно уважительное, бережное отношение к воз­можностям, даруемым недвойственным мироощущением, и для реализации креативных потенций, связанных с научны­ми исследованиями. Целостное, эмпатийное, непосредствен­ное отношение к миру, восприятие происходящего вовне как во-мне-самом-совершающегося, - всё это самым очевидным образом соотнесено с интуитивной способностью, возможно­стью прямого постижения, непосредственного усмотрения вну­тренней природы процессов.

Как уже говорилось, на ранних этапах филогенеза, когда человек еще не пережил драму диссоциации, ум и тело высту­пали как одно целое, поэтому информация могла органично ощущаться как телесно представленная, телесно оформлен­ная. Соответственно способы ее преобразования существенно отличались от тех, которые практикует человек, природа кото­рого диссоциирована. Одно дело, когда мы продумываем вари­анты комбинирования и модификации имеющегося, и совсем другое, когда мы прочувствуем их.

Сложные творческие задачи обычно связаны с наличием противоречивых компонентов информации, которые трудно увязать в единую картину, в силу чего общее видение ситуа­ции, объединяющая модель не выстраиваются. Фрагменты знания предстают как разрозненные, конфликтующие, подчас взаимоисключающие. B этих условиях обработка имеющейся информации с использованием, так сказать, «головы» состав­ляет лишь первый этап творческого процесса - сбор и осмыс­ление наличествующих данных. Наиболее же значимые этапы, непосредственно соотнесенные с рождением нового, - это эта­пы инкубации и озарения, когда основной акцент переносится на неосознаваемые процессы. B это время сознание не просто отвлечено от работы над проблемой. Приветствуется своего рода ее «забвение»: человек, убедившись в бесплодности уси­лий, предпринятых в рамках первого (осознанного) этапа, мо­жет или просто отстраниться от ее решения, или переключить­ся на что-то другое, или вообще забыть о ней (часто озарения приходят во сне, на отдыхе, когда голова занята чем-то дру­гим). И именно в это время подготавливается рождение под­линно творческого результата.

Почему такая странность: настойчиво размышляя над про­блемой, требующей творческого подхода, мы не добиваемся ее решения; забывая о ней, нередко получаем его в готовом виде, как бы и вовсе без усилий?

Я думаю, это связано с особым способом оперирования ин­формацией, который преобладает на стадии инкубации идеи. Обычно ее характеризуют как бессознательную. Ho это мало что проясняет в плане позитивного понимания механизмов, а указывает лишь на то, что сознание для решения задачи актив­но не задействовано. Можно ли сказать что-то по существу данного процесса?

Я полагаю, специфика его в том, что на стадии инкубации осуществляется переработка информации в режиме преиму­щественного оперирования ее телесными репрезентатами. Подчеркиваю: речь идет не об «умственных», локализованных «в голове» человека содержаниях (комбинирование которых преобладает на стадиях сбора и осмысления данных по пробле­ме, а также этапах проверки гипотез и выведения следствий из них, когда первую скрипку играет сознание), а о тех составля­ющих смысла понятий, которые представлены в телесных ди­намиках на базовых уровнях организации телесности. Если опираться на идеи интергративно-объемного подхода, то сле­дует рассматривать смыслы понятий как объемные паттерны организации личностного опыта человека, которые - наряду с привычными формами поверхностного проявления (в виде со­держаний, зафиксированных в естественном языке и катего­риальном аппарате мышления) - включают фундаменталь­ную глубинную составляющую, представленную динамиками телесности на первых двух уровнях ее организации.

Как уже отмечалось, обычно человек функционирует, раз­мещая локус самоидентификации в эго. Именно в этом состоя­нии мыслительные процессы идут с преимущественным задей­ствованием эго-сознания и ресурсов, основанных на его ис­пользовании. Если же по тем или иным причинам сознание оказывается отстранено от управления процессом мышления (допустим, во сне или когда человек увлечен какой-то другой деятельностью, не связанной с решением творческой задачи), исчезает фильтр двойственности, связанный с вынесением себя за рамки процесса и восприятия происходящего (в том числе происходящего с тобою самим) с позиции наблюдателя. Стано­вясь тем, что его так сильно захватило, человек получает воз­можность ресурсами собственной телесности не только «ощу­тить пульс, биение жизни» в том, что стало предметом его ин­тереса, но и непосредственно прожить-прочувствовать проис­ходящее на базовых уровнях организации собственной теле­сности. Снимается барьер «инаковости», отделяющий его как от внешнего мира, так и от внутреннего мира собственных суб­систем, делавший происходящее недоступным прямому непо­средственному переживанию-усмотрению. Как следствие, та фундаментальная подоплека смысловых коннотаций имею­щихся по проблеме данных (в целом укорененных на уровне со­знания), которая представлена динамиками телесности и кото­рая прежде блокировалась, не проникая в сознание человека, начинает свободно проживаться-ощущаться, обеспечивая со­вершенно другие стандарты сочетаемости и ассоциирования информации. Кроме того, в таком состоянии стереотипы созна­ния, диктующие схемы размещения и преобразования воспри­нятого, оказываются серьезно ослаблены. B результате смеще­ния акцента в сторону оперирования телесными коррелятами символьно-образных конструктов, функционирующих на уровне сознания, оказывается возможным переструктуриро- вать всё поле наличного знания по проблеме и за счет этого по­лучить совершенно другие возможности для нахождения ре­шения в ситуации, не решаемой с опорой на средства уровня эго-сознания. Если выражать обобщенно, то можно сказать, что человек, которому удалось перевести рассмотрение пробле­мы на уровень вне позиции наблюдателя, - это не тот человек, который пытается рассматривать проблему с позиции наблю­дателя. Как в приводившемся выше примере с Нан-ином: хотя субстанциально это один и тот же человек, но функциональ­но это разные люди (условно говоря, «дровосек» и «Учитель»).

Главное отличие функционального состояния «вне пози­ции наблюдателя» - отсутствие барьера инаковости, отделяю­щего «управленческую надстройку» от базовых уровней орга­низации телесности, который как раз и делает происходящее в этих глубинных пластах человеческой экзистенции недоступ­ным прямому, непосредственному усмотрению. Перед таким изменившимся субъектом, трансформировавшим свои базо­вые параметры организации внутреннего опыта, из глубин­ной реальности - в соответствии с принципом диады - развер­нется индивидуальная объективная реальность, отличающая­ся от той, которая была доступна ему же (субстанциально этому же человеку), но в том его состоянии, когда он был функцио­нально отождествлен с собственным эго, самостью.

B момент своего поступления информация кодируется все­ми имеющимися в распоряжении человека системами парал­лельно: это и аудио-, и видео-, и тактильная, и кинестетическая репрезентация. Мыслительная репрезентация в нашей тради­ции рассматривается как некая универсальная форма ком­плексного представления данных, статус которой выше всех прочих. А, например, в некоторых восточных школах ум вы­ступает как своего рода шестое чувство. И тогда ментальная со­ставляющая - не столько интегральная, высшая форма пред­ставления и переработки данных, сколько система, рядополо­женная остальным пяти, хоть и имеющая свою специфику.

Если мы посмотрим на процессы переработки информации под этим углом зрения, то поймем, что операции и процедуры, осуществляемые умом, далеко не всё, что может быть с ней сде­лано и на деле делается в ходе решения задач (особенно творче­ских). Акцент на телесной компоненте представления знания, на мой взгляд, и оказывается той ключевой составляющей этапа инкубации идеи, которая обеспечивает возможность успешного снятия исходной противоречивости проблемной си­туации и нахождения креативного решения на том же поле исходных данных, характеристики которого до этого не позво­ляли получить искомый результат.

Здесь важно обратить внимание на один нюанс: я говорю не о той телесности, которая знакома нам по сегодняшнему вну­треннему опыту (переживание которой родилось после эпизода грехопадения, т.е. после утраты человеком целостности в ре­зультате диссоциации на «ум» и «тело», причем последнее ока­залось полностью лишено качества о-духо-творенности, света глубинной осознанности). Я говорю о том состоянии телесно­сти, которое ближе может быть передано понятием «тела-духа» (хотя и это тоже будет неправильно по отношению K состоянию, когда ни самих ощущений «тела» и «духа», ни тем более соот­ветствующих этим ощущениям понятий нет). B моем пони­мании это и есть то состояние телесного, которое характерно и для ранних этапов филогенеза (для «до-диссоциативной» стадии эволюции), и для его высших уровней («пост- диссоциативных»), связанных с достижением просветленно­сти, видения вещей в их «таковости», когда двойственная при­рода ума преодолевается (именно это состояние я выражаю по­нятием интегральной телесности).

Сегодня мы имеем очень слабый контакт с данной частью нашей природы именно вследствие того, что локус самоиденти­фикации по большей части размещаем в эго - плоскостной структуре поверхностного уровня, отличительной чертой кото­рой выступает ее диссоциированность. Более того, можно ска­зать, что наша сегодняшняя сущность до определенной степе­ни противоположна и эволюционно раннему, и эволюционно позднему (просветленному, позволяющему видеть вещи B их «таковости»)состоянию. Тем не менее такая система репрезен­тации в нас представлена. Интересно в этом плане замечание Георга Кюлевинда: «...в том, кто говорит о двойственности, кто ощущает раздвоение, в том должна действовать инстанция, не подлежащая раздвоению, иначе оно не было бы ощутимо. Эта инстанция так мало осознаёт себя, что само ее присутствие в большинстве случаев вообще не замечается. Нечто похожее происходит, например, при сравнении двух языков. Мы не за­мечаем, что для этого сравнения необходимо независимое от языка, сверхъязыковое мышление. Заметить это означало бы сделать первый шаг к осуществлению истинной самости»^[188].

Иными словами, и сегодняшняя телесность (доступная нам по нашему внутреннему опыту диссоциированных людей), и сегодняшнее сознание мало напоминают ту слитую, сплавлен­ную, синкретичную целостность «телесно-духовной» репре­зентации происходящего, которая свойственна как ранним, так и высшим этапам когнитивной эволюции. И законы опери­рования ею так же отличаются от законов оперирования ин­формацией средствами эго-сознания, как сама такая слитая форма репрезентации сигналов отличается от нынешней «би­товой» , двоичной системы представления данных (да-нет, а что сверх того - от лукавого).

Если мы примем во внимание все вышеперечисленное, ста­нет понятно, что этап, на котором и осуществляется подготов­ка неожиданного, творческого, креативного решения, самым непосредственным образом соотнесен с тем в человеке, что свя­зано с недуальным, что проявляется в отсутствии позиции наблюдателя по отношению к происходящему. Поэтому соз­нательное принятие такого опыта, имеющегося как в исто­рически ранних культурах, так и зафиксированного в свидетельствах-отчетах просветленных, достигших в своей практике высших стадий недвойственного мировидения и ми­ропонимания, уважительное и бережное отношение к тому, что сегодня знакомо нам как «тихий, иногда еле уловимый го­лос интуиции», самым благоприятным образом сказывается на возможности развития собственных творческих потенций.

Что же касается гармонизации общего психоэмоциональ­ного фона, то известно, что самое положительное влияние на самоощущение человека оказывает особое состояние концен­трации, когда беспокоящие мысли отступают, ум успокаивает­ся и человек чувствует нечто более глубокое, чем TO, с чем OH привык сталкиваться в повседневном функционировании.

B одних культурах такое состояние называют медитативным, в других - молитвенным. Ho название не так уж важно. Гораздо существеннее то, почему такие изменения происходят, в чем корни и истоки такого благотворного влияния.

Думается, причина в том, что подобного рода состояния, воз­никающие в рамках по-разному инициированных и разными мотивами направляемых усилий (будь то духовные, религиоз­ные или просто психотехнические предпосылки), позволяют че­ловеку на время погружаться в состояние недвойственности, которое в условиях современной жизни естественным, спонтан­ным образом труднодостижимо. A ведь оно представляет собой не менее важную часть человеческой экзистенции, чем режим отождествления с двойственной структурой, с эго, в котором мы пребываем большую часть бодрствования. Ho что особенно цен­но, - вместе с отказом от позиции наблюдателя человек снима­ет барьер, отделяющий его от мира, в результате чего доступ­ным оказывается переживание целостности, гармонии, едине­ния с окружающим, освобождения от конфликтов и проблем.

Вот почему опыт недвойственного восприятия и мироощу­щения является таким ресурсным и в творческом, и в личност­ном, и в психоэмоциональном отношении и так высоко ценит­ся теми, кто имел счастье пережить его.

2.6.