Лукиан.

Лукиан из Самосаты (125 — ок. 200 гг.), так же, как и Аристофан, не оставил специальных теоретических трудов по пробле­ме смешного. Тем не менее высказывания о смехе, которые можно найти в ряде его произведений, дают достаточно полную картину по­нимания им сущности комического; позже эти идеи оказали значи­тельное влияние как на теоретиков смеха, так и на его практиков¹ .

Лукиан знаком с теорией смеха Аристотеля (диалог «Продажа жизней») и воспринимает ее с определенной иронией, в особенности общие места. Так, по поводу изучения Аристотеля он замечает: «Ты услышишь, что человек — животное смеющееся, а осел — нет, и что осел не может строить дома и корабли»² . Более сочувственно он относится к теории Демокрита, воспроизводя в этом же диалоге некоторые поло­жения легенды о «смеющемся философе». Мысли, сходные с его идея­ми, как будет показано ниже, достаточно часто встречаются в произве­дениях Лукиана. Однако наиболее явственно в них прослеживается обличительная традиция Аристофана, которого Лукиан, уже без тени иронии, называет «мудрым и правдивым мужем»³ .

В диалоге «Икароменипп» Лукиан представляет мир как сцену, где каждый играет свою мелкую роль, будучи убежденным в величии и исключительности своих устремлений. Глобальный взгляд со сторо­ны на этот человеческий муравейник превращает власть, славу, богат­ство в мелочи, недостойные самомнения их обладателей: «И все, что происходит на этой пестрой и разнохарактерной сцене, — заключает Лукиан, — действительно достойно смеха»⁴ . Писатель призывает до­вольствоваться настоящим, жить разумом, а не стремлением к богат-

¹ См.: Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневе­ ковья и Ренессанса. М., 1990. С. 81.

² Лукиан. Собр. соч.: В 2 т. М., 1935. Т. 2. С. 381, 390.

³ Лукиан. Избр. М., 1996. С. 330.

⁴ Там же. С. 176.

2 0

ству и власти: «Преследуй только одно: чтобы настоящее было удоб­но; все прочее минуй со смехом»¹. Своего заочного учителя Мениппа Лукиан наделяет «постоянным смехом». Такой взгляд на смех как на цельное мировоззрение близок идеям Демокрита; однако смех послед­него был скорее созерцательным, связанным с еибицгп, а Лукиан под­черкивает активное, обличительное начало смешного. Он риторичес­ки спрашивает, глядя на современный ему упадок античной культуры, искусства, философии и политики: «Откуда взялось бы у Демокрита достаточно смеха?»².

Основным объектом смеха Лукиан называет стремление к вла­сти. «Присматриваясь к всевозможным житейским явлениям, я очень скоро стал понимать, насколько они смешны, жалки и непостоянны, — я говорю о богатстве, власти и могуществе»³. Достаточно подробно то, что достойно осмеяния, описывается в диалоге «Нигрин». В «Разгово­рах в царстве мертвых» названы «пресмешными вещами» ложь, неве­жество, чванство, пустословие, мелочность, любовь к наслаждениям и

др.⁴

Лукиан не только отмечает социальное зло, но и обличает его, срав­нивая себя с богом насмешки Момом, «общественным обвинителем». В «Собрании богов» Мом описывает свои принципы таким образом: «…позволь мне говорить откровенно, иначе я не могу; ведь все знают, что я вольноречив, что я не умею молчать, видя неладное.

Таким образом, смех, согласно Лукиану, должен ставить перед со­бой серьезные цели. Произведения философа не являются всецело комическими; они скорее основаны на смешении смешного и серьезно­го (a7rau5oys^oiov) — принципе, ранее использованном Аристофаном и киниками: «…говоря языком музыки, диалог и комедия звучат как самый высокий и самый низкий тона, разделенные дважды полною гаммой. И все же я дерзнул соединить и согласовать столь далекие друг другу роды искусства»⁷. Современную ему философию Лукиан сравнивает с Фалесом (из известного анекдота), который упал в яму, наблюдая звезды. Сделав смешное серьезным, Лукиан пытается «учить философию ходить по земле», желая увидеть ее более понятной, доступ­ной и интересной. С другой стороны, он с непредвзятой точки зрения здравого смысла проверяет серьезное на прочность, прежде всего мо­ральную.

168.

В отличие от Платона и Аристотеля Лукиан специально не рассмат­ривает этические границы смеха, соглашаясь со словами Аристофана: «Издеваться над негодным — в этом вовсе нет греха»¹ . Истина и добро не могут пострадать от насмешек; только мертвое и непрочное боится смеха: «…А все потому, что я знаю: от насмешки никакого худа не рождается, а, напротив, самое что ни на есть добро — словно золото, очищенное чеканкою, ослепительнее сверкает и выступает отчетливей»² . Соответственно с этим тезисом он не видит препятствий для свободного смеха даже над самым священным и неприкасаемым.

Таким образом, символика смеха у Лукиана тесно связана с симво­ликой свободы. Смех он представляет слитым с древней «вакхической свободой», ссылаясь на санкционированные традицией вольности, которые может позволить себе комедиограф или обличающий философ-киник. Вышучивающего всех Мениппа он представляет как «мужа безгранично свободного, не считающегося ни с чем»³ . Такая свобода — несомненный идеал Лукиана; однако он сомневается в возможности существования истинной свободы в современном ему обществе. Он полагает, что препятствием к этому служит прежде всего социальное неравенство. В своих утопических построениях он находит единственное идеальное место, нивелирующее имущественные и сословные различия; этим местом, по иронии жизни, оказывается потусторонний мир: «в преисподней царит равенство и здесь все друг другу подобны»⁴ . Царство мертвых становится у Лукиана своеобразной смеховой утопией: «На земле тебе мешали смеяться кое-какие сомнения, вроде постоянного: „Кто знает, что будет после смерти“. Здесь же ты беспрестанно и без всякого колебания будешь смеяться… в особенности, когда увидишь богачей, сатрапов и тиранов такими приниженными, такими невзрачными, что их только по стонам и узнать можно»⁵ . Не случайно, что на Елисейских полях пирующие, по мнению Лукиана, пьют из двух источников — радости и смеха⁶, уподобляясь богам, пьющим нектар и амброзию.

Влияние Лукиана на последующую теорию и практику комиче-ского можно сравнить только с влиянием Аристотеля. Связь смехового начала и свободы духа и слова, идея очищения истины смехом, образ смеховой преисподней отражены во всей средневековой и в особенности ренессансной культуре — у Эразма Роттердамского, Франсуа Рабле, Томаса Мора. Позднее, у Вольтера, Свифта, Гете и многих других, ощущается явное или опосредованное влияние стиля, идей и смеха Лукиана.

2 2

¹ Аристофан. Указ. соч. С. 139.

² Лукиан. Собр. соч. Т. 2. С. 400.

³ Там же. С. 151.

⁴ Лукиан. Избр. С. 154.

⁵ Там же. С. 125.

⁶ Там же. С. 339.

Можно сказать, что Лукиан завершает историю развития как тео­рии смеха, так и высокой культуры античности в целом. В известных словах по поводу иронии истории молодой Маркс упоминает Лукиа-на: «…последний фазис всемирно-исторической формы есть ее коме­дия; богам Греции, однажды уже трагически раненным насмерть в „Прометее прикованном“ Эсхила, пришлось еще раз комически уме­реть в „Разговорах“ Лукиана»¹.