III. Интенциональная семантика Джона Сёрла как интерпретация «прагматического поворота» в философии сознания

По существу, Сёрл основывает первичность философии сознания, т.е. интенциональную семантику, на следующем аргументе: Интенциональные условия сознания, как, например, убеждения, желания, страхи, надежды, и интенциональные действия в узком смысле в конечном счёте определяют условия выполнимости, с точки зрения которых может быть понято значение речевых актов (Сёрл, с.

Детерминация «условий выполнимости» речевых актов посредством интенциональных условий сознания, согласно Сёрлу, имеет место следующим способом. Интенциональные условия могут быть выражены «физическими сущностями» – звуками или письменами – и, таким образом, они навязывают результирующим «выражениям» «условия выполнимости специальных речевых актов»; так, например, высказыванию навязываются условия принятия факта, в чьём существовании уверен говорящий; или на команду, которая адресована кому-то, говорящий накладывает условия желаемой ситуации; или на обещание говорящего условия накладывает слушающий, желающий получить определённый результат. Согласно Сёрлу, в случае высказывания направленность на подгонку условия выполнимости определяется скрытым убеждением говорящего; т.е. в смысле направления соответствия от слова к миру. В случае команды и обещания направленность на подгонку условия выполнимости определяется в смысле активно навязываемого соответствия от мира к слову. Сёрл так суммирует семантическую суть своего аргумента:

Ключ к решению проблемы значения состоит в том, чтобы увидеть, что в исполнении речевого акта сознание налагает на физическое выражение выраженного ментального состояния те же самые условия выполнимости, которыми обладает само ментальное состояние (Интенциональность, с. 164).

Основываясь на этом аргументе и способах, в которых условия выполнимости речевых актов могут быть определены на основе интенциональных состояний сознания, Сёрл приходит к следующему тезису, касающемуся взаимоотношения интенциональности и лингвистического значения:

…Выражение значения говорящего всецело определимо с точки зрения более примитивных форм интенциональности … которые не являются внутренне лингвистическими…

При таком подходе философия языка является ответвлением философии сознания. В своей наиболее общей форме она равносильна взгляду, что некоторые фундаментальные семантические понятия, такие как значение, анализируемы с точки зрения ещё более фундаментальных психологических понятий, таких как убеждение, желание и направленное действие (Интенциональность, с. 160).

Таким образом, вызов позднейшего подхода к «интенциональной семантике» находит ясную и адекватную формулировку. Остаётся вопрос, какие возражения могут быть поставлены защитниками «лингвистического поворота» и, стало быть, защитниками методологической первичности априорности языка.

IV. Слияние «лингвистического поворота» с «прагматическим поворотом» в современной философии с точки зрения трансцендентально-прагматической интерпретации теории речевых актов

Прежде всего, я хочу указать на результат нашего предыдущего рассуждения, а именно на Витгенштейнову априорность пропозиционального языка и феноменологическую защиту априорности сознания. Установлено было следующее. Согласно перцептуальной очевидности феноменально данного факта, утверждаемого в пропозиции, априорность сознания действительно имеет место a priori, ибо в этом отношении она должна для меня, ментального субъекта, определить, выполняется ли данным феноменом интенциональность моего убеждения в существовании факта.

Тем не менее мы также осознаём, что зависимость наполнения перцептуальной очевидности от интенциональности сознания не способна опровергнуть Витгенштейнову точку зрения относительно априорности пропозиционального языка, описывающего факты опыта. Учитывая тезис Сёрла, мы теперь можем выдвинуть следующую формулировку. Относительно наличия или отсутствия чисто феноменальной очевидности интенциональные состояния сознания несомненно накладывают условие выполнимости на выражение речевого акта; однако относительно интерпретируемости феноменальной очевидности накладываемость условий выполнимости (а до этого интенциональное содержание сознания, касающееся убеждения в данном факте) зависит от пропозиционального высказывания языка, посредством которого может описываться значение факта.

Если абстрагироваться от предварительных определений пропозиционального значения и даже предваряя интенциональное содержание сознания, относительно априорности языка всё равно остаётся непосредственное свободное от интерпретаций отношение между интенциональностью сознания и данным феноменом. Например, я могу подразумевать, что после меня существует точно такая вещь, которая подразумевается неинтерпретированной фотографией путешественника. Фактически через эту лингвистически независимую интенциональность было определено некоторое условие выполнимости. Я могу утверждать его исполнение, изворачиваясь и устанавливая: «Да, я подразумевал именно это». Однако что же в этом случае я подразумевал как данный факт? Допустим, в этом случае я не был в состоянии утверждать это публично или в интерсубъективно понимаемой форме. В определённой степени моё лингвистически независимое определение и исследование выполнимости фактической интенции интерпретировалось согласно методическому солипсизму долингвистически ориентированной феноменологии очевидности Эдмунда Гуссерля.

Мне кажется, что Сёрл фактически возвращается, вольно или невольно, к той же самой позиции, когда он утверждает одностороннюю зависимость лингвистического значения от якобы более фундаментальной интенциональности сознания. Пока в свете нашего анализа можно уже установить принцип взаимонезависимости априорности сознания и априорности языка.

В отношении детерминации свободной от интерпретации очевидности выполнимости фактически существует методологическая зависимость пропозиционального значения утверждения от интенционального содержания убеждения в сознании. (И эта зависимость действительно соответствует эмпирико-генетической первичности интенциональности сознания в противовес первичности языка.) Однако с точки зрения интерсубъективной обоснованности значения интенционального содержания моего убеждения, а также как результат относительно возможной интерпретируемости детерминированной очевидности выполнимости, наоборот существует зависимость интенциональности сознания от априорности языка.

Однако до сих пор при обсуждении интенциональной семантики Сёрла мы просто использовали «лингвистический поворот» в версии раннего Витгенштейна. Это подразумевало, хотя мы и ввели понятие речевого акта, например, утверждения, что мы просто акцентировали пропозициональное содержание речевого акта в смысле интерсубъективно обоснованного значения априорности языка. Последнее действительно уместно с точки зрения априорности описания и интерпретации, когда она касается возможности публичного значения убеждения как репрезентации данного факта. Однако помимо этого, теория речевых актов – в том виде, в котором она находит оправдание в работе Дж.Л.Остина и с которой, в частности, имеет дело Сёрл в своей ранней работе Речевые акты, по моему мнению, демонстрирует следующее.

Каждое публично обоснованное значение наших значимых интенций должно рассматриваться как предопределённое языковыми конвенциями не только в отношении репрезентации факта посредством пропозиционального содержания речевых актов, но, помимо этого, и в отношении так называемой «иллокутивной силы» наших речевых актов. Даже это прагматико-коммуникативное значение речевых актов может быть предварительно запечатлено посредством предложений или отдельных фраз в соответствии с семантикой отдельного языка. Это как раз то, что Остин продемонстрировал своим открытием перформативных фраз^[108]. Суть этого открытия состоит не столько в демонстрации таких институализированных сообществом перформативных выражений, как «Настоящим я крещу Вас …», «Я назначаю Вас …» или «Я заявляю об отставке …» и т.д., сколько в последующей демонстрации того, что все лингвистические предложения могут быть эксплицированы с точки зрения выражающих их иллокутивных актов. Так, я могу выразить утверждение «Я утверждаю, что р», приказ «Я приказываю Вам выполнить (или предотвратить) р», обещание «Я обещаю Вам выполнить (или предотвратить) р». Это показывает, что возможное публичное значение коммуникативных приспособлений с точки зрения иллокутивной силы речевых актов, так сказать, конвенциально институализировано на уровне языка ещё до специфической социальной институализации перформативных формул.

Мне кажется, что именно эту точку зрения выражает Сёрл в своей книге Речевые акты (1969) посредством «принципа выразимости» и его объяснений. Возьмём, например, следующий характерный пункт:

1. «Существуют, следовательно, не два несводимых друг к другу различных семантических исследования, одно из которых касается значения предложений, а другое – характеристики речевых актов. Ибо так же, как частью нашего понятия значения предложения, буквального выражения этого предложения с этим значением в определённом контексте была бы характеристика отдельного речевого акта, так же и частью нашего понятия речевого акта является то, что возможное предложение (предложения), которое выражено в определённом контексте посредством своего (своих) значения, конституирует характеристики речевого акта» (Речевые акты, с. 17).

2. Другая важная иллюстрация принципа лингвистической выразимости дана в отрывке, который проясняет взаимное соотношение условий моноязыковых конвенций и универсальных правил исполнения речевых актов:

«Семантическая структура языка может быть понята с точки зрения реализации последовательности базовых конститутивных правил, основанных на конвенциях» (Речевые акты, с. 59).

И далее:

«Различные человеческие языки можно рассматривать как подчинённые одним и тем же правилам, зависящим, в той степени, в которой они взаимопереводимы, и основанным на различных конвенциально обоснованных реализациях. То, что по-французски можно обещать, говоря «Je promets», а по-русски «Я обещаю», есть предмет конвенции. Однако то, что выражение служит средством для исполнения обещания (при подходящих условиях), подразумевается как принятие обязательств, зависящих от правил, а не от конвенций во французском или русском языке» (Речевые акты, с. 64).

Я всегда понимал эти и сходные с ними программные замечания в тексте как утверждение обоюдного взаимодействия между конвенциально зависимой семантикой специальных языков и прагматикой, которая подчинена универсальным правилам коммуникативных речевых актов. Таким образом, я представлял себе программу возможной интеграции между семантикой и прагматикой^[109]. Соответственно, я принимал «принцип выразимости» в двойном значении:

– Во-первых, в том смысле, что то, что подразумевается в принципе можно высказать (несмотря на фактически всегда присутствующее прагматическое различие между лингвистической компетенцией и коммуникативной компетенцией в общем, так что последняя вынуждена и способна компенсировать недостатки чьей-то собственной лингвистической компетенции или конвенционально коммуникативных навыков посредством использования невербального языка и посредством использования паралингвистических знаков).

– Во-вторых, в том смысле, что мы вынуждены выражать все интенциональные значения лингвистически эксплицитным образом, если претензия последних на обоснованность исполняется публично с точки зрения интерсубъективной доступности.

По крайней мере, эта вторая интерпретация находится в очевидном противоречии с удивительным поворотом позднего Сёрла, который утверждает одностороннюю зависимость лингвистически выраженного значения от более фундаментальной интенциональности сознания. В свете имплицитного учения Остина и теории речевого акта раннего Сёрла, по моему мнению, можно прийти к следующему выводу. Наши значимые интенции зависят от лингвистических конвенций не только в отношении фактической репрезентации лингвистическими пропозициями, но также в отношении лингвистических конвенций, определяющих иллокутивную силу речевых актов, которая выразима в частных перформативных предложениях как условие интерсубъективной обоснованности значения. Короче говоря, можно сделать вывод, что понятие интерсубъективно обоснованного значения можно было бы определить с точки зрения перформативно-пропозициональной «двойной структуры» лингвистически выразимого значения, как говорит Хабермас^[110].

Если всерьёз принять такую прагматически расширенную экспликацию «лингвистического поворота», относительно концепции значения будут достигнуты следствия, которые значительно отклоняются от интенционалистски ориентированной теории значения позднего Сёрла.

Попытаемся проиллюстрировать это двумя альтернативными трансформациями известной экспликации понимания лингвистического значения в понятии возможных истинностных условий предложений, что возвращает к Витгенштейну.

В Трактате раннего Витгенштейна мы находим следующее высказывание: «Понять предложение – значит знать, что имеет место, когда оно истинно» (4.024). Согласно Вайсману, Витгенштейн позднее заменил этот тезис следующим: «Значение предложения есть метод его верификации»^[111].

Относительно позднего Сёрла интенциональная трансформация экспликации лингвистического значения, касающаяся понятия возможных истинностных условий, вероятно, может привести к следующему заключению: Схватить значение речевого акта – значит знать, какие условия выполнимости для него предопределены посредством базового интенционального содержания сознания. Например, в случае утверждения это влечёт, что необходимо знать, какое согласование с фактом – с точки зрения того, что выраженное утверждение «направляет соответствие от слова к миру» через интенциональное содержание – навязывается речевому акту убеждением говорящего. С другой стороны, в случае приказа это подразумевает, что необходимо знать, какие активные изменения в мире (или их отсутствие) – с точки зрения того, что выраженный приказ через интенциональное содержание «направляет соответствие от мира к слову» – навязываются речевому акту, выражающему подразумеваемое желание.

Действительно, Сёрл должен понять это объяснение с точки зрения нашего предыдущего мысленного эксперимента, а именно изоляции возможной перцептуальной очевидности сознания радикальным абстрагированием от лингвистической интерпретации публично понимаемого значения интенционального содержания. Ибо, грубо говоря, его приведёт к этому тезис, что значение речевых актов в конечном счёте зависит от интенционального содержания сознания. Однако он едва ли выведет это заключение из интенциональной семантики; скорее, он молчаливо предполагает лингвистическую интерпретацию интенционального содержания, как, например, интерпретацию интенционального содержания убеждения, что кот лежит на коврике, посредством интерсубъективно обоснованного значения соответствующего русского предложения. Однако даже если рассматривать его экспликацию условий выполнимости речевых актов таким способом, его рассмотрение всё ещё остаётся неадекватным относительно публичности, лингвистически обусловленной понятности речевых актов в свете тех прагматических условий, которые предопределены их иллокутивной силой.

Ибо, как показал Хабермас, иллокутивная сила коммуникативных актов выполняет обоснованные заявления, затрагивающие не только отношение сознания, т.е. речи, к миру объектов, но также апеллятивное отношение речи к социальному сообществу (Mitwelt) и его выразительное отношение к субъективному внутреннему миру говорящего^[112].

По моему мнению, фундаментальная истина публично обоснованного заявления значения речи, дополненного иллокутивной силой, состоит в следующем. Всегда одновременно указывать на все три референции к миру, а соответственно, не только на «репрезентативную» функцию языка, но также на аппелятивную функцию и выразительную функцию языка, как полагал К. Бюлер. (Эти две последние функции языка согласно перформативно-пропозициональной двойной структуре эксплицитных лингвистических предложений, также могут быть выражены символически, а не только посредством паралингвистических функций симптомов и сигналов)^[113].

Сходные соображения имеют место для истинного заявления речи, посредством которого предопределяются не только непосредственное отношение соответствия убеждения и его факта (как показано, такое притязание, разумеется, могло бы иметь место только в отношении к чисто феноменологической очевидности соответствия). Кроме того, посредством истинного заявления речевого акта устанавливаются также претензии интерсубъективного подтверждения в смысле принципиальной способности к согласию относительно имплицитно лингвистической интерпретации мира. Точно так же нельзя отделить истинное заявление речевого акта – в противоположность возможной истине абстрактных предложений, как полагал Больцано? – от соответствующей достоверности заявления с точки зрения выраженных условий сознания. Это означает следующее. Я, как субъект убеждения, не могу высказать истинное заявление без того, чтобы в то же самое время не высказать также имплицитно достоверное заявление.

В данный момент кто-то уже заметил отклонение следствий хабермасовского понятия «общезначимые утверждения» от сёрловского понятия «условий выполнимости», отклонение, которое, по существу, основано на том факте, что истинное утверждение как общезначимое утверждение не только определяет условия «направления соответствия от слова к миру», но, помимо этого, условие социального признания, которое не ограничено в принципе. Основываясь на этом утверждении и по потребности мобилизуя его причины, приобретается социальное одобрение высказывания убеждения как приемлемой информации.

Итак, это отклонение последовательно лингвистико-прагмати-ческого анализа от интенциональной семантики Сёрла не является особенно явным из-за того, что, как уже отмечалось, Сёрл действительно не принимает во внимание передачу интенционального содержания убеждений и, следовательно, иллокутивную силу ассертивных речевых актов. Для сравнения: это обстоит иначе для директивных речевых актов, как, например, команд. Здесь становится видно, что сёрловская интерпретация значения с точки зрения наложения условий выполнимости на самом деле не может принять в расчёт специфически общезначимые утверждения в речевых актах в качестве значимых компонентов, которые действенны из-за иллокутивной силы речевых актов. Это демонстрируется непосредственно, когда кто-то пытается объяснить различие между, например, значением формальной команды и значением требования.

Согласно Сёрлу, условие выполнимости, которое навязывается речевому акту желанием говорящего как интенциональное состояние сознания, в обоих случаях состояло бы в том, что адресат обязан исполнить или воздержаться от исполнения чего-то с точки зрения обеспечения «направления соответствия от мира к слову». Кроме того, для сравнения языковой анализ специфически общезначимых утверждений в речевых актах должен был бы принимать в расчёт последующие различия между значением команды и значением требования.

Команда легитимируется посредством своей иллокутивной силы, и, вследствие этого, её принимают и ей подчиняются, по крайней мере, в отношении существующих дозволенных законом установлений. Требование, наоборот, не может быть легитимировано в этом формальном смысле, даже несмотря на то, что легитимацию можно гарантировать в моральном смысле. В последнем случае требование может отстаивать свою приемлемость посредством обоснованных доводов с точки зрения общезначимых аргументов. Это показывает, что в обоих случаях значение директивного речевого акта никоим образом нельзя понять, если его можно эксплицировать с точки зрения условий выполнимости, предопределённых желанием или волей говорящего. Более вероятным это выглядит в третьем случае, например в случае требования, которое выражено предложением «Кошелёк или жизнь!». Однако даже в этом случае публичное значение директивного речевого акта конституируют не только условия выполнимости, накладываемые интенциональным состоянием уединённого сознания, но, вдобавок к этому, необходимо также рассматривать эквивалент, так сказать, лишённого общезначимости притязания речевого акта. Ибо даже в случае нелегитимированного требования грабителя адресат должен понять, что у него есть обоснованные причины подчиниться, причины не в смысле притязания с восстановленной общезначимостью, но в смысле насильного принуждения к страху^[114].

Таким образом, приобретается некоторое представление о возможной социальной дифференциации лингвистического значения, поскольку последнее определяется как публично общезначимое значение через иллокутивную силу различным образом возможных речевых актов. В данном контексте я не могу далее эксплицировать импликации трансцендентально-прагматической интерпретации теории речевых актов. Я лишь могу утверждать, что коммуникативное, и вместе с этим социальное, измерение априорности языка содержит основание общезначимости не только для теоретической философии науки, но также и для практической философии, для этики^[115].