Идеальное будущее общество

ещали его в еще большей степени, стали переос­мысливаться как предвестники гибели. Сон разума начал про­изводить чудовищ.

, как оно раз­вивалось между временами Луи-Себастьяна Мерсье и Герберта Уэллса, было спокойным, разумным пространством, где от­дельные граждане свободно и добровольно способствовали общественному благу.

Исходя из допущения, что люди представляют собой чис­тые листы, индивидуальность которых определяется окружени­ем и образованием, утопические писатели верили в податливость человеческой природы. Как только управление окружающей средой и системой образования будет в руках просвещенных лидеров, все станет возможным. Новый, математически осдсно-ванный язык сделает ошибки невероятными; опасные книги будут сожжены; все, что может подорвать этику, будет из пьес и романов вымарано; социальный проступок будет подвергнут исправлению в соответствии с жесткими программами перс-воспитания, а преступники будут раскаиваться в своих грехах, не дожидаясь наказания. К концу XIX века евгеника сместила эти размышления на другой план: селективное размножение искоренит слабость и создаст лучшую, богоподобную расу муж­чин и женщин.

Личная свобода была неотделима от общественного поряд­ка и не было никаких крайностей богатства и бедности. Опре­деление равенства было переменчивым: оно могло означать

172

Дэвид А. Уилсон

равенство возможностей или равенство условий. Иными слова­ми — меритократические принципы воспреобладали и творчес­кий талант будет вознаграждаться деньгами или социальным уважением. В то же время в мире Уэллса будут заботиться о бед­ных и больных, хотя им и не будут позволять иметь детей. Будет всестороннее медицинское обслуживание, первоклассные боль­ницы и социальные программы для тех, кто не может помочь себе сам. И так как люди — разумны и добродетельны, в Уто­пии не будет алкоголя, табака и азартных игр. Каждый будет счастлив и здоров; долголетие увеличится, и нет ничего невоз­можного в том, что люди в конце концов будут жить вечно.

В то же время технология освободит человечество от моно­тонной работы, тяжелого физического труда, позволит людям жить в комфорте и обеспечит их достаточным количеством сво­бодного времени для совершенствования их умственных и мо­ральных способностей. Машины повысят производительность сельского хозяйства и промышленности; воздушное простран­ство будет полно воздушных шаров, переносящих людей от го­рода к городу; железные дороги пересекут страну; и новые фор­мы энергии создадут самодвижущиеся транспортные средства вместо движимых лошадьми. Станет также возможной переда­ча звука на большие расстояния и качество жизни будет повы­шено концертами классической музыки, которые можно будет слышать в каждой комнате дома.

В этом будущем мире порядка, свободы, равенства и высо­кой технологии царила всеобщая убежденность, что больше не будет эксплуатации или угнетения женщин. Что это означало конкретно, тем не менее с течением времени менялось. В кон­це восемнадцатого столетия женщины будущего станови­лись свободными благодаря жизни в гармонии с природой. Так как природа создала женщин, чтобы они были матерями и женами, утверждалось, что они найдут истинное счастье в се­мейной жизни.

К середине XIX века семейная роль женщины приобрета­ла более широкое социальное, моральное и политическое зна­чение. Как хорошие республиканские жены и матери, будущие женщины Америки удержат мужчин от пьянства, драк и вооб-

История будущего

173

ще от склонности быть грубыми и агрессивными. В то же время мелькали проблески будущего, в котором женщины будут спо­собствовать общему благу своим научным творческим потенци­алом. К концу столетия традиционные понятия, которые ог­раничивали жизнь женщин «естественным» семейным бытом, начали исчезать, мужья и дети начали выпадать из их поля зре­ния и женщины будущего все в большей мере изображались как участники государственной политики.

Итак, это был род смешанного будущего, которое возник­ло из утопических произведений восемнадцатого и девятнад­цатого столетий. Оно ассоциировалось с оптимизмом, прогрес­сом, а циклические теории о подъемах и спадах цивилизаций были заменены линейными концепциями неограниченного развития. До него было не ближе, чем до небес, но его желан-ность была вне всяких обсуждений.

И все же с точки зрения действительного, а не воображае­мого в XIX веке 2000 года в таком будущем есть нечто тревожа­щее. Представляется, что в нем можно скорее задохнуться, чем освободить человеческий дух. У футуристической уто­пии немало положительных особенностей, она—очарователь­ное место для посещения. Но кто захочет в ней жить?