«Взгляд назад», конечно, отразил чувство, что Соединен­ные Штаты были разорены проблемами.

Бостон 1887 года, пи­сал Беллами, был «гниющей массой человеческого убожества», характеризуемой бедностью, грязью и развратом. Он сравнил американский капитализм с «чудовищным вагоном, в который впряжены массы людей и тяжело тащат его по очень холмис­той и песчаной дороге».

История будущего

165

Но Беллами не разделял циклических теорий истории и не поддавался пессимистическому видению будущего. Предлагая утешение там, где была неуверенность и тревога, «Взгляд назад» утверждал, что под видимостью хаоса все же работают силы про­гресса. По сравнению с концом XIX века, утверждал Беллами, Соединенные Штаты 2000 года будут социальным раем.

Путешествие в будущее было предпринято двадцатилетним Джулианом Уэстом, который в 1887 году был загипнотизиро­ван и сто тринадцать лет спустя вышел из своего транса с пол­ностью невредимыми умом и телом. Он пробудился в Босто­не, который был богат, спокоен и чист: первое, что порази­ло его, было отсутствие дымоходов и дыма. Вскоре он обна­ружил, что отсутствовали магазины, банки и (классическая характеристика всякой уважающей себя утопии!) — юристы.. Все выглядели здоровыми и счастливыми, они разгуливали по улицам, на которых общественные рекламные объявления больше не оскверняли пейзаж, и жили в домах, которые были оборудованы всеми последними изобретениями — включая «музыкальные телефоны» или громкоговорители, через кото­рые можно было слушать классические концерты, просто по­вернув винт.

Расспрашивая о том, как возникло такое положение дел, Уэст узнал, что концентрация монополистического капитала в Америке XIX века стала настолько высокой, что в конце кон­цов государство, реализуя пожелания людей, всю экономи­ческую деятельность взяло на себя. Этот переход был Совер­шен новой «национальной партией», которая реорганизова­ла производство и распределение товаров на рациональных принципах. Государство было теперь «единственным пред­принимателем, окончательной монополией, которая погло­тила все предшествующие и более мелкие монополии, моно­полией, прибыли и экономические интересы которой разделя­ли все граждане». Все граждане были теперь государственными служащими, и в силу общей заинтересованности в общем благе они охотно жертвовали свои «производственные или интеллек­туальные занятия поддержанию нации». Как и в предшеству­ющей утопии Мерсье, внешнее принуждение к работе в моти­вации людей было заменено внутренним чувством долга.⁴¹

166

Дэвид А. Уилсон

Каждый в возрасте между двадцать одним и сорока пятью годами был солдатом многочисленной индустриальной армии, в которой люди выбирали свои занятия по своим способностям и интересам. Рабочие были разделены по различным разрядам, соответствующим уровням их способностей. В этой системе имелось множество возможностей для талантливых индивиду­умов повысить свой разряд.

Это распределение, естественно, поставило вопрос о сти­мулировании. Уэст настаивал, что люди произведут больше лишь при соответствующем вознаграждении за свои усилия. Его хозяин, д-р Лит, согласился, но указал, что понятие «на­грады» нельзя сводить к денежным отношениям. Существова­ли также «высшие мотивы» чести, престижа и патриотизма. «Усердие на государственной службе, — узнал Уэст, — являет­ся единственн ым и верным путем к общественной хорошей ре­путации, общественному признанию и к официальной власти. Социальный статус человека определяется ценностью его слу­жения обществу».

Нашлось, это верно, несколько человек, которые отказы­вались работать. Их рассматривали как социальных изгоев и приговаривали к одиночному заключению. Но хотя заключе­ние было возможно, действующих тюрем в Бостоне 2UOO года не было. «У нас сейчас нет никаких тюрем, — говорит д-р Лит. — Все случаи атавизма лечатся в больницах». Отвергающий сис­тему становился паразитом; ставший паразитом должен был-страдать формой душевной болезни; одиночное заключение на хлебе и воде должно было лечить такие антиобщественные тен­денции.⁴³

История будущего

167

Все в этом обществе подчинялось общему благу, а не лич­ному карьеризму. Купля и продажа расценивались как анти­общественные деяния. Все рабочие в начале года получали кре­дитные карточки и товары им выдавали непосредственно из го­сударственных складов. Бланки заявок путешествовали по сети труб, пока не достигали центрального склада, а сами товары по­ставлялись по трубам большего диаметра к отдельным здани­ям. И вообще в Бостоне Эдварда Беллами было больше труб, чем в «Бразилии» Терри Джиллиана. Люди питались в обще­ственных столовых и стирали в общественных прачечных. Ра­бота по дому была делом прошлого и женщины были освобож­дены от нудной домашней работы.

В представлении Беллами о будущем причастность женщин к домашней сфере была давно выброшена за борт. Они состав­ляли отдельную, но равную часть индустриальной армии, со своими женскими офицерами и главнокомандующим. Женщи­нам давали более легкую работу, более короткий рабочий день и более длительный отпуск на том основании, что они были физически слабее мужчин. Они могли взять столь длительный декретный отпуск, какой им требовался. Брак и дети, как ни странно, продвигали их в карьере, а не препятствовали ей. «Бо-лее высокие положения в женской армии, — сказали Уэсту, — доверяются только женщинам, которые являются и женами, и матерями, ибо лишь они полностью представляют свой пол». Всем женщинам независимо от их ситуации платили точ­но столько же, сколько мужчинам, — что Уэст находил весь­ма маловероятным. В результате женщины 2000 года наслаж­дались личной независимостью, свободой, здоровьем и счас­тьем — явный контраст с их предшественницами XIX Бока, с «их опустошенной, непроработанной жизнью, чахнущей в бра­ке», с «их узким горизонтом, зачастую ограниченным, физичес­ки — четырьмя стенами дома, а морально — узким кругом лич­ных интересов».⁴⁴

В этом изменении была и другая сторона. Уэст отметил, что люди в 2000 году женились по любви, а не ради денег или вла­сти. Его хозяин сказал ему, что это развитие было еще более существенным, чем он себе представлял: «Впервые в челове-

168

Дэвид А. Уилсон

ческой истории принцип полового отбора, с его тенденцией со-хранятьи передавать лучшие расовые типы и позволять низшим типам выбывать, наконец беспрепятственно действует». Этот отбор происходит потому, что «богатство и социальный статус больше не отвлекают внимание отличных качеств». «Одарен­ность личности, ум и характер, красота, остроумие, красно­речие, доброта, великодушие, сердечность, храбрость надеж­но передаются потомству, — поведал д-р Лит Уэсту. — Каждое поколение просеивается через немного более тонкое сито, чем предыдущее».⁴⁵

Упоминание о сохранении и передаче «лучших расовых ти­пов» добавляет в историю будущего новый тон — Бостон 2000 года часто посещает призрак Чарлза Дарвина. «Ныне мы можем обратить пророческий взгляд в будущее, чтобы предсказать, что оно будет общественным и широко распространенные виды... в конце концов воспреобладают, — писал Дарвин за несколько лет до того, как Беллами начал свою книгу. — Следовательно, мы можем смотреть с некоторой уверенностью в долгое и на­дежное будущее. И так как естественный отбор работает ис­ключительно для каждого существа и его блага, то все телесные и умственные способности будут иметь тенденцию прогресси­ровать к совершенству».⁴⁶

В представлении Беллами только социальный, экономи­ческий и политический порядок автоматически продвинет этот процесс и улучшит виды. Другие авторы, такие как Фрэнсис Гелтон, кузен Дарвина, развили эту идею еще дальше и при­шли к выводу, что государство должно предпринимать созна­тельные и преднамеренные попытки улучшать население пу­тем управляемого искусственного отбора. Здесь мы вступаем в крайне беспокойную область евгеники.

С нашей укоренившейся точки зрения евгеника обычно ас­социируется с фашистскими теориями расовой чистоты и ужа­сами холокоста. И нас удивляет, когда мы узнаем, что лрогрес--сивный демократический социалистический интеллектуал, ко­торый сделал больше, чем кто-либо в англоязычном мире, что­бы ввести евгенику в Утопию будущего, — не кто иной, как

История будущего

169

Герберт Уэллс. В утопических произведениях Уэллса мы стал­киваемся с людьми, которые дегуманизировались во имя чело­вечества.

Рассмотрим, например, его «Современную утопию», издан­ную в 1905 году. Здесь Уэллс ставит в один'ряд «врожденных инвалидов, идиотов и сумасшедших всего мира, его пьяниц и людей с порочными наклонностями, его жестоких и скрытных душ, его тупых людей» и утверждает, что «виды должны быть заинтересованы в их устранении». Младенцы с уродствами или больные не представляют никакой проблемы: все они будут убиты при рождении. Однако само по себе это не решит про­блему; «Есть еще идиоты и сумасшедшие, извращенцы и люди неспособные, слабохарактерные, которые становятся алкого­ликами, наркоманами и т.п. Есть люди с неизлечимыми и за­разными болезнями. Все эти люди портят мир других». Убивать таких людей было бы жестоко, сказал Уэллс. Вместо этого они должны быть изолированы на отдаленных островах, где они были бы вольны делать все что им угодно, за единственным исключением — иметь детей. Им лишь воспрепятствуют заг­рязнять генофонд и вообще «портить жизнь» людям, столь же просвещенным, сострадательным, добрым и интеллектуальным,

как сам Уэллс.⁴⁷

Это разграничение было лишь началом. Наряду с устране­нием «базы» Уэллс хотел искоренить тех, которых он определил как «тупые». «Тупые, — объяснял он, — являются людьми в це­лом неадекватного воображения, людьми, которые, как пред­ставляется, никогда не учатся основательно, или не слышат от­четливо, или не мыслят ясно... Это люди бестолковые, не­компетентные, формалистичные, подражающие, которые в любом правильно организованном государстве должны как класс сдвигаться в сторону минимальной и ниже минимальной зарплаты, дающей право на брак». Чтобы воспрепятствовать им производить потомство, государство должно настоять на том, что только людям, которые удовлетворяют основным стандар­там ответственности, здоровья и платежеспособности, можно разрешать иметь детей. И если они нарушат правила, родите­ли будут оштрафованы или заключены в тюрьму, а их дети бу­дут воспитываться государством.⁴⁸

170

Дэвид А. Уилсон

Благодаря таким методам, считал Уэллс, люди будущего достигнут умственного и физического совершенства. В конце концов все поднимутся до уровня просвещенной элиты, осуще­ствляющей контроль евгеники Утопии. В своем произведении с подходящим названием «Люди как боги» Уэллс представил результат; «в Утопии есть несколько тупых, но явно не дефек­тивных людей; люди же с наследственной ленью, со склоннос­тью к летаргии или со слабым воображением главным образом вымерли; тип меланхолика ушел в прошлое; недоброжелатель­ные и злобные характеры исчезли».⁴⁹

Вместе с евгеникой проводится более широкая проработ­ка окружающей среды. Жители Утопии достигли совершенства в «систематическом истреблении неинтересных и вредных ви­дов», включая почти всех насекомых. Как и в мире «2135 года» Мэри Гриффит, там нет собак; а также в том же духе — никаких кошек. Совершенные люди теперь осуществили совершенный контроль природы. Чего Гриффит достигала путем морализиру­ющего влияния эмансипированных женщин, Уэллс достиг стро­гим интеллектом разумных ученых.⁵⁰

Все это было прекрасно, если, конечно, вам посчастливи­лось не быть ребенком с задержкой развития и у вас не оказа­лось слабости характера, гневливости или депрессии, склонно­сти к пьянству или к наркотикам, наследственных болезней, неспособности к учению, а также любви к собакам или кошкам. В противном случае вы — один из *тупых», один из «дефектив­ных», отягощающих общество и мешающих всем. Даже если ваш интеллект не в состоянии постичь, что меры, предпринятые, чтобы препятствовать вам производить потомство, действитель­но — к лучшему. Вы смогли бы по крайней мере получить неко­торое утешение от научно доказанного факта, что ваша «основ­ная расовая порча» неуклонно искореняется ради блага умных, способных, честных и творческих членов общества.⁵¹

Это, конечно, касается больше Уэллса, чем евгеники, и мы обратимся к другим аспектам его мысли в главе 6. Мы также столкнемся со многими из центральных характеристик футу­ристической утопии, только обнаружив их в намного более чер-

История будущего

171

ном свете. Сами перемены, которые в конце восемнадцатого столетия, казалось бы, предвещали совершенствование, а в XIX веке предв