Философия как знание о трансцендентном

Сознание человека есть сознание не только познающее, но и мораль­ное. Что такое «моральное»? B том, что мы называем моралью, мы прежде всего сталкиваемся с целым рядом предписаний и норм, кото­рые значительно варьировались в разные исторические эпохи и даже у разных индивидов.

Что такое долженствование? Долженствование запредельно тому, что «есть»; оно представляет собой, в точном смысле слова, то, что «должно быть». Ho характер долженствования может быть самым разным. Чтобы построить дом, я должен сделать то-то и то-то. Я дол­жен сделать это потому, что этого требует природа строительных ма­териалов, и т.д. Следовательно, долженствования такого рода двояко обусловлены чем-то, что «есть»: они обусловлены тем фактом, что я хочу построить дом, и законами естества. Стало быть, речь идет об обусловленных долженствованиях. Иначе обстоит дело в случае мо­рального долга. Моральное долженствование абсолютно, оно не за­висит ни от каких условий. To или это должно быть сделано, несмот­ря ни на какие природные условия; причем не только тогда, когда я этого пожелаю: я должен желать этого абсолютным, или чистым, как говорит Кант, актом воли. To или это должно быть выполнено в силу чистого долженствования: как долг ради долга. Так вот, такое долженствование не является актом чувствования. Дело обстоит пря­мо наоборот: оно есть долг, продиктованный разумом. Как таковое, долженствование представляет собой абсолютный императив — или, как говорит Кант, не обусловленный, а категорический импера-

тив. Разум же, поскольку он выполняет эту функцию предписыва­ния императива, есть то, что еще много веков назад было названо '1 практическим разумом. Здесь «практический» соотносится с прак- сисом, а праксис состоит не в том, чтобы тем или иным способом быть, а просто в том, чтобы поступать сообразно «должному быть». •' Поступок, совершенный в силу абсолютного долженствования, есть > единственное действие, которое довлеет себе: высшая форма прак- сиса. Никогда не будет лишним вновь подчеркнуть, что для Канта 'l'. категорический императив, сознание долга ради долга, есть акт ра­зума, а не чувства. Это до такой степени верно, что, как говорит сам Кант, не чувство приводит к долженствованию, а сам разум есть то, чем пробуждается нравственное чувство.

Нравственный долг, категорический императив являет себя на­шему сознанию. Это не созерцание в собственном смысле, потому что созерцание всегда есть созерцание чего-то, что «есть», и лишь поэтому «дано».

Практический разум и чистый разум — не два разума, а один и тот же. Это сущностно важно для нашей проблемы. Разум всегда Щ представляет собой способность употребления понятий рассудка, и не более того. Если эти понятия употребляются для того, чтобы об­рести, как таковые, познания о том, что «есть», а не о том, что «долж­но быть», то этим понятиям не соответствует никакого созерцания, и употребление этих понятий ведет не к знаниям, а к регулятивным ;^: идеям. Ho моральное сознание, не будучи созерцанием, есть Faktum, а не фикция или нечто подобное. И этот Faktum неизбежно опреде­ляет разум к употреблению понятий рассудка не для того, чтобы при- ^ ложить их к некоему созерцанию, а для того, чтобы помыслить этот

Faktum. Таким образом, понятия рассудка, которые в порядке науки достигают в своем трансцендентальном употреблении лишь воз­можных мыслей, чистых регулятивных идей, в мышлении мораль­ных Faktum'ов достигают строгого знания. To, что мыслится в иде­ях, постигается как нечто реальное. Такое постижение не является, конечно, наукой в стогом смысле, потому что такой Faktum не тож­дествен созерцанию чего-либо данного. Другими словами, это иное употребление чистых понятий рассудка не приводит к пониманию, к уразумению, к научному объяснению того, каковы «вещи», образую­щие моральный порядок. Ho оно приводит к такому мышлению о его реальности, которое представляет собой настоящее строгое знание. Поэтому, когда Кант говорит нам, что об этих вещах нет знания, он имеет в виду, что о них нет науки, в смысле естествознания или пси­хологии; не более того. Ho о них есть строгое истинное мышление, и, стало быть, есть строгое знание. Таким образом, речь идет не о том, чтобы с другого конца восстанавливать разрушенное чистым ра­зумом, как это обычно утверждают; речь идет о том, чтобы мыслить как истинную реальность то, что чистый разум провозгласил возмож­ным. B порядке знания о реальности речь может идти только о двух употреблениях разума: о научном, или теоретическом употреблении, которое определяется чувственным созерцанием; и об употребле­нии, которое Кант называет практическим и которое определяется Faktum'ou морального сознания. Кант называет такое употребление «практическим» не потому, что мы нуждаемся в нем в практической жизни, в отличие от чистой науки, а потому, что речь идет об упот­реблении, которое определяется праксисом, то есть абсолютным и самодостаточным характером поведения сообразно категорическому императиву, сообразно Faktum' у морального сознания.

Если использовать понятия рассудка таким образом, мы прихо­дим к тому, что человек есть субстанциальная вещь, но не как посто­янный объект, данный в мире феноменов, а как вещь в себе. Человек есть нечто такое, что представляет собой не просто еще один объект среди прочих объектов опыта. Речь идет, разумеется, не о внешнем опыте. Ho человек не является также исключительно «внутренним объектом», исследовать который естьдело науки психологии. Будучи объектом категорического императива, человек не является объектом в смысле функции, зависимой от других объектов: в своем абсолют­ном «должно быть» он превосходит все прочие объекты. Человек есть нечто такое, что пребывает ради самого себя: он не объект, он — лич­ность. Таким образом, если приложить категорию субстанции к мо­ральному порядку вещей, она приводит к человеку как вещи в себе, как личности. Более того: в качестве субъекта категорического им- рератива человек запределен любой объектной связи, то есть запре­делен любой естественной причинности, потому что категорический императив вынуждает человека быть абсолютно и безусловно чис­тым «должно быть». Ero моральная причинность, взятая в качестве !моральной, свободна от естественной причинности: это «свободная» «причинность. Личность и свобода: вот две характеристики человека, этой субстанции и причины, поскольку он есть реальность и вещь в себе. Разумеется, мы не понимаем, как это происходит, и не даем Этому теоретического научного объяснения. Ho мы обладаем строгим Дознанием того, что это так. B самом деле, Кант говорит нам, что мо­ральный Faktum «доказывает» (это слово принадлежит самому Канту: beweifi) существование свободы и личности. Стало быть, речь идет не о смутной сентиментальности и не о психологической науке.

,, Такое доказательство заключается втом, что употребление чистых !рассудочных понятий в приложении к моральному Factum'y удосто­веряет существование соответствующего умопостигаемого объекта: того объекта, который разум, в его теоретическом употреблении, Провозгласил возможным. Речь идет не о расширении теоретическо­го знания, в смысле науки; мы никогда не поймем, каким образом (осуществляется свободная причинность, не поймем ее механизма; но мы знаем, доказательно постигаем, что наше «я» свободно.

Так вот, человек как вещь в себе, как личностная и свободная ре­альность, конституированная в качестве чистой воли, обладает чем- то таким, что определяет его волю к волению; в противном случае она бьша бы пустой волей. B расширительном смысле Кант называет это нечто «объектом». Этот объект есть Благо. Кант говорит не о бла­ге как чистом понятии морали, а о благе, которое реально, о благе как реальности, потому что речь идет не о том, чтобы помыслить чистую волю, а о том, чтобы реально детерминировать саму реальность че­ловека: реальность, «продемонстрированную» в качестве вещи в себе ратегорическим императивом. Что представляет собой эта реаль- рость-благо? Мы не можем иметь о ней теоретического знания в на­учном смысле. Когда наука ведет нас от одного объекта к другому, не данному непосредственно, однако необходимому, этот другой объ­ект именуется «гипотезой», судитьокоторой естьдело опыта. Такова гипотетическая необходимость. Ho здесь это невозможно. Речь идет о другом типе необходимости: о «требовании», которое, в силу сво­ей собственной природы, строго помысленной разумом, приводит к признанию реальности-блага. Без него нравственный императив, личность и свобода не были бы определены к чистому благу. Такое требование есть то, что Кант называет «постулатом». Здесь «посту­лат» отнюдь не означает нечто бездумно принятое, просто и беспеч­но утверждаемое. He означает он и эмоционального требования. Речь идет о том, чего с необходимостью — необходимостью умопостижи­мой и умопостигаемой — требует объект чистой воли. Постулат оз­начает просто «умопостигаемое требование». A поскольку постулаты соотносятся с человеческим разумом как с праксисом, строго дока­занным посредством категорического императива, Кант принужден будет сказать, что речь идет о постулатах практического разума. Здесь не имеется в виду их необходимость для нужд практической жизни; просто теоретический разум приводит к гипотезам, а практический разум — к постулатам. Эти постулаты суть бессмертная душа и Бог. Мы не можем здесь входить в подробности этого обоснования, пото­му что нашей целью не является изложение философии Канта.

Бог не есть объект теоретического знания в научном смысле. Ho Он есть реальность, которую мы познаем в умном постижении. Ра­зумеется, эта реальность не подлежит прямому доказательству, как подлежат ему свободная и личностная природа человека; но так как она является необходимым условием, в силу которого возможно реальное определение чистой свободной воли ее объектом, оказы­вается, что относительно нее имеется нечто вроде косвенного дока­зательства. Кант называет его не доказательством, потому что Бог и бессмертие души не участвуют в категорическом императиве (как участвуют в нем личностная природа и свобода), а условием объек­та категорического императива: условием, в силу которого он может иметь объект и быть категорическим императивом. Стало быть, Бог и бессмертие души суть реальности, необходимость которых мыслит­ся и утверждается в качестве реальной строгим интеллектуальным знанием — таким знанием, которое представляет собой хотя и не те­оретическое научное знание, но, тем не менее, строгое мышление. Чистый теоретический рассудок не приводит к существованию Бога: для этого Бог должен был бы бьггь наивысшим объектом среди всех прочих объектов опыта, а это не так. He приводит он и к уразумению, к научному объяснению того, каким образом возможна реальность Бога. Ho практический разум приводит к умному утверждению ре­альности Бога, не объясняя, каким способом Он есть. Человек, взя­тый в качестве объекта, представляет собой, как мы видели, часть природы; но как субъект категорического императива он есть свобод­ная личность, стоящая превыше природы. При этом, однако, мы не можем научно (в кантовском смысле) объяснить, каким образом эта личностная и свободная реальность есть. Аналогичным образом и че­рез нравственный императив рассудок постигает, что имеется некая реальность в себе, реальность Бога, причинность которой превышает всецелую причинность природы (понятой как система объектов); но при этом мы не можем объяснить этот тип бытийности и причиннос­ти. Подобно платоновской идее Блага, говорит Кант, Бог запределен всему данному и всему, что может быть дано: Он трансцендентен лю­бым объектам. Кант не только не отрицает мышления о Боге, но и настаивает на признании всех Ero классических атрибутов: творчес­кой активности, всемогущества, всеведения, предвидения будущих случайных событий и т.д. Единственное, о чем он предупреждает, так это о том, что мы не можем теоретически уразуметь и научно объяс­нить, каким способом существует эта реальность, — не более того. Такое мышление есть мышление о Боге посредством практического разума и в порядке вещей в себе. Этот разум — тот же самый, что и чистый разум, но здесь он рассматривается в перспективе праксиса.

Так три идеи чистого теоретического разума обретают реальное измерение. Они обретают его потому, что только вместе с ним и в нем веления разума имеют и могут иметь «объективное основание (Grund) в природе вещей». Сверхчувственное, говорит нам Кант, — это не басни (Erdichtung), а нечто имеющее основание в вещах самих по себе. И поскольку разум в его практическом употреблении выхо­дит за пределы чистого теоретического разума, Кант утверждает, что практический разум имеет «первенство» перед разумом теоретичес­ким. Речь идет не о первенстве практического (в обыденном смысле слова) перед рациональным, а о первенстве в порядке интеллекту­альной трансценденции.

Мышление трансцендентного не тождественно познанию в смысле чистого теоретического разума, но представляет собой насто­ящее мышление — мышление, необходимое для разума. Поскольку оно не является научным, Кант называет его «верованием». Ho ве­рование для Канта не сводится к смутному иррациональному чувс­тву: верование — это состояние, определяемое признанием того, что нечто является истиной (FUrwarthaIten) в силу не теоретической, но, тем не менее, мыслительной необходимости. Подобно тому как OH называет «достоверностью» (Gewissheit) надежность теоретического знания, точно так же Кант называет «верованием» (Glauben) надеж­ность мышления о трансцендентном. Так как речь идет о двух раз­ных видах надежности, Кант употребляетдва разных наименования. Стало быть, когда он противопоставляет верование знанию (Wisseri), «знание» означает аподиктическую достоверность теоретического знания, которое он прямо называет совершенным образцом аподик­тической достоверности; но речь вовсе не идет о противопоставлении интеллектуального знания верованию как чувству. Как верование, так и достоверность суть нечто порождаемое разумом в познании, но не то, чем первично и формально конституируется знание: ни те­оретическое знание, ни знание трансцендентного. B обоих случаях мы имеем дело с интеллектуальным знанием в строгом смысле слова. Недопустимо превращать философию Канта в карикатуру — а тех, кто занимается этим, легион, — и утверждать, что речь идет о сле­пом сентиментализме, призванном заткнуть дыры теоретического атеизма. Верование у Канта означает состояние ума, когда он в силу строго мыслительных необходимостей преодолевает, не понимая, «каким образом», границы трансцендентального. Понимать и объяс­нять — не единственно возможный способ мыслить; и наоборот, не понимать и не объяснять не значит не мыслить. Кант не отрицает ни трансцендентной реальности, ни ее мыслительного основания. Этим основанием выступает Factum нравственного сознания как модуса реальности. И Кант не колеблясь добавляет, что, в конечном счете, именно эти путем люди приходят к признанию существования Бога. Есть ли кто-нибудь, спрашивает он, кто пришел бы к существованию Бога посредством тончайших умозрительных рассуждений расхожей физики и метафизики? Недопустимо денатурализировать мысль Канта и безоговорочно утверждать, что Кант отрицает познание

Бога. Отрицая познание Бога, Кант имеет в виду теоретическое поз­нание, познание естественнонаучное, то есть подведение созерцания под понятие. Нельзя брать здесь слово «познание» в другом смысле и приписывать Канту отрицание мышления о Боге, как если бы речь шла об иррациональном чувстве. C точки зрения Канта, существует мышление о Боге, и это мышление основывается — интеллектуально основывается — на мышлении той вещи, каковой является человек как личностная и свободная реальность. B действительности Кант говорил только одно: мышлению недостаточно быть истинным, что­бы быть теоретическим познанием в том смысле, какой он вклады­вал в это понятие. Ho при этом Кант решительно утверждал, что: 1) трансцендентное абсолютно реально; 2) о трансцендентном имеют­ся абсолютные истины; 3) эти истины опираются на мыслительную необходимость, основанием которой служит первое «продемонстри­рованное» постижение — постижение свободной реальности. Стало быть, совокупность этих истин составляет подлинное знание.

Отсюда следует, что философскому знанию, с точки зрения Кан­та, присуще единство. Это последний пункт, который мы должны рассмотреть.

та лишена единства — именно потому, что эти два вида знания не сводимы друг к другу. Ho это не совсем так. Двойственность, о ко­торой идет речь, затрагивает познаваемые вещи и способы их поз­нания. Теология и этика — знания иного типа, нежели физика. Фи­зика дает возможность познавать исключительно объекты; теология и этика суть знания о трансцендентном. Дело, однако, в том, что ни физика, ни этика, ни теология сами по себе не являются философи­ей. Философия имеет свой собственный объект. Здесь слово «объ­ект» употребляется не в том смысле, какой в него вкладывают, говоря о теоретическом познании, а в обыденном смысле: в смысле того, на что обращено познание. Каков же этот собственный и единый объ­ект философии?

Как для Аристотеля, так и для Канта философия есть знание о первых и наивысших началах всего, и в этом смысле она представля­ет собой метафизику. Ho для Аристотеля это «всё» и это первоначало имеют совершенно определенный характер: речь идет о сущем как таковом. Ho, с точки зрения Канта, это невозможно, потому что в том, что Аристотель называет «сущим», Кант усматривает непреодо­лимую двойственность. Если понимать под сущим то, что нам дано в созерцании, Кант напомнит о том, что в качестве данного это пред­полагаемое «сущее» — не более чем феномен, то есть объект; если же понимать под «сущим» сверхчувственное, то такое «сущее» не дано в созерцании. Эта двойственность диктует нам два типа знания, не сводимых друг к другу: теоретическое знание и знание практическо­го разума. Отсюда следует, что искать первоначало философии нуж­но в другом направлении.

Найти его нетрудно, так как и теоретическая наука, и знание практического разума достигаются одним и тем же разумом и пос­редством одних и тех же понятий. Разум есть употребление понятий чистого рассудка. Будучи нацеленным на познание вещей, такое употребление может осуществляться в двух направлениях: либо пу­тем приложения понятий к созерцанию ради обретения научного знания, либо путем их приложения к Factum’у нравственной реаль­ности. B первом случае понятия суть не что иное, как трансценден­тальные условия опыта относительно объектов; во втором случае они суть постулаты мышления, которых требует «продемонстрирован­ная» реальность свободной личности. Ho в обоих случаях речь идет об одном и том же разуме и об одних и тех же понятиях. Поэтому нам предстоит узнать, что представляет собой этот разум сам по себе, как начало познания. Это и будет собственным предметом философии. Философия есть наука о разуме, о принципах разума, приводит ли этот разум в одном случае к научному познанию объектов или ж£, в другом случае, к мышлению трансцендентного. Тем самым филосо­фия перестает быть онтологией и превращается в науку о принци­пах разума, о принципах знания. Это и есть метафизика как наука о разуме. Мы говорили о том, что разум — это орган употребления рассудочных понятий. Следовательно, он есть орган, или начало, вы­сших истин нашего знания. Философия, которая со времен Аристо­теля была наукой о вещах как о сущих, наукой о сущем как таковом, становится отныне наукой о высших истинах. Согласно принципам разума, то, в чем совпадают все помысленные вещи, есть не «бытие», а «истина». Истина разума есть то первоначало, которое исследует философия. Только усматривая в разуме основание умопостигаемос­ти вещей, возможно, говорит Кант, направить метафизику по верно­му пути науки.

Эта философская наука, в этой конкретной форме, — эта наука о нашем знании, — представляет собой, по словам Канта, единствен­ную мудрость: ту мудрость, к которой по природе неудержимо стре­мится человек. Ho мудрость не имеет ничего общего с чувством. «На­ука — это узкие врата, которые ведут к мудрости», — говорит Кант в последних строках «Критики практического разума». Как и для Аристотеля, для Канта мудрость является философской наукой. Ho если Аристотель видел в ней аподиктическую науку, то Кант усмат­ривает в ней умозрение о принципах разума, о высших истинах ра­зума. Намекая на свое время, Кант пишет: «Только такой критикой можно подрезать корни материализма, фатализма, атеизма, неверия, Свободомыслия, фанатизма и суеверия, которые могут приносить все­общий вред, и, наконец, идеализма и скептицизма, которые больше рпасны для школ и вряд ли могут распространяться среди широкой Нублики»^[3].

Эта наука о принципах разума открывает горизонт перед новым Измерением в человеке. Теоретическая наука есть знание о том, что

нечто есть; этика есть знание о том, чем нечто «должно быть». Так вот, сопряжение этих знаний, понятых в кантовском смысле, от­крывает возможность особого вида знания: знания о том, что нечто «есть», потому что «должно быть». Знания надежды. Тем самым пе­реплетение природы и разумного блага разрешается у Канта в умо­постигаемый динамизм человеческой жизни. Человек не есть ни чистая данность, ни чистая личность: человек есть нечто, что под­лежит созиданию. «Положенное», или «данное» (das Gegebene), есть «за-данное» (das Aufgegebene). Помыслив человека таким образом, Кант не только преодолевает Просвещение, но и дает набросок буду­щего идеализма и романтизма.

Ho Кант не питал иллюзий относительно того, что его поймут. B самом деле, одни восприняли критику чистого разума как нечто исключительно негативное. Они забывают о том, отвечает им Кант, что эта критика выполнила преимущественно позитивную задачу: освободила пространство для нового типа философской науки и для верования. Отрицать это, говорит Кант, — все равно что утверждать, что полиция не приносит никакой пользы, потому что выполняет негативную функцию, тогда как в действительности она является га­рантом безопасности и свободы. Другие видели в кантовской «Кри­тике» хитросплетение новых слов и устаревших понятий. По поводу одной из рецензий на «Критику чистого разума» Кант пишет: «Это подобно тому, как если бы кто-то, кто никогда не слышал о геомет­рии, сказал, пролистав Геометрию Эвклида: «Эта книга представляет собой систематическое пособие по черчению; автор пользуется осо­бым языком, чтобы дать темные и невразумительные предписания, которые в конечном счете не говорят ничего, кроме того, что каждый мог бы выполнить с одного взгляда»». C другой стороны, «Критика» Канта натолкнулась на высокомерие и деспотизм школ, для которых философия превратилась, по словам Канта, в «филодоксию».

Протесты школ не замедлили о себе заявить. C одной стороны, сами университетские профессора увидели в Кантедокучливого сосе­да, пренебрегавшего ими и их образованностью и своей «Критикой» подрывавшего, по их мнению, основы их учености и авторитета. Дру­гие почувствовали себя уязвленными в своих религиозных чувствах. За некоторое время до того Кант опубликовал книгу «Религия в гра­ницах только разума», где речь шла не о религии Откровения, а о том, что в течение столетий называли «естественной религией». To была эпоха «естественного права», «естественной морали» и т.д. Замысел Канта состоял в том, чтобы изложить свои взгляды относительно знания о трансцендентном и о вере. Ero ссьшки на христианство не только всегда были уважительными, но и провозглашали христианс­тво наиболее совершенным историческим осуществлением разумной веры. Тем не менее, протестантские теологи встревожились. Как это обыкновенно бывает, все эти сомнения сделалисьдостоянием публи­ки. Кант писал: «Если правительства находят уместным заниматься делами интеллектуалов, то их усердной предусмотрительности (как в отношении наук, так и в отношении людей) подобало бы благопри­ятствовать свободе подобной критики — единственной, которая спо­собна придать прочное основание построениям разума. Неуместно поддерживать нелепый деспотизм школ...». Однако по прошествии нескольких лет этот шум достиг ушей самого Фридриха Прусского. B адресованном Канту письме он упрекал его за то, что его фило­софией «злоупотребляют для... низвержения основополагающих и важнейших учений Священного Писания и христианства». Фрид­рих запрещал Канту проповедовать свои идеи, добавив, что «в случае неповиновения непременно нужно будет ожидать неприятных pac- цоряжений» короля. Кант ответил: «Чтобы удалить малейшие сом­нения, я считаю самым надежным заявить Вашему Величеству, как положено вернейшему подданному: впредь я воздержусь от любых публичных высказываний относительно религии, как естественной, так и откровенной, как в моих лекциях, так и в моих сочинениях». И объяснил свою позицию следующим образом: «Отказ от внутрен­них убеждений, их отрицание есть низость; но молчать в случае, по­добном этому, естьдолгподданного. И если верно, что все сказанное Должно быть правдой, не менее верно, что никто не обязан публично высказывать всю правду». Заговор авторитетных профессоров, про­тестантских теологов и публичной власти вынудил к молчанию этого колосса мысли. 06 этой позиции Канта высказывались и продолжа­ют высказываться самые разные суждения.

Как бы то ни было, Кант бьиі непоколебимо убежден, что фило­софия — это метафизика, и что метафизика должна быть строгой и точной наукой. Единственная возможность выстроить метафизику как науку состояла в том, чтобы сделать ее наукой о высших при­нципах разума, рассматриваемого как начало умопостигаемости ве­щей для меня. «Принципах» не в смысле первых очевидностей, на которых покоилась бы вся силлогистическая диалектика понятий, а «принципах» в смысле исходных допущений умопостигаемости для меня. Они пользуются рассудочными понятиями в двух направлени­ях, составляющих два главных порядка принципов разума. Речь идет о познавательном (теоретическом) употреблении понятий и об их чисто мыслительном употреблении. Первый порядок определяется созерцанием, второй — Factum^fOu нравственности. B первом порядке разум приводит к рассудку как системе трансцендентальных условий возможности всякого объекта, то есть возможности опыта. Bo вто­ром порядке он приводит к уразумению и мышлению трансценден­тного. Философия всегда представляет собой умозрительную науку об этом двойном употреблении разума: как начала трансценденталь­ной умопостигаемости объектов и как интеллигибельного принципа трансцендентной реальности. Или, если угодно, разум есть принцип теоретического — но только трансцендентального — знания объек­тов и принцип практического, основанного на веровании, но мысли­тельно достоверного знания трансцендентного. Трансцендентальная истина и истина трансцендентная, ставшие возможными благодаря самой структуре разума: вот существо философии, с точки зрения Канта. Философия есть умозрительная наука о принципах разума как основания умопостигаемости вещей для меня. Только таким пу­тем мы выйдем, по убеждению Канта, на верную дорогу, на которой любая метафизика будущего сможет явить себя как наука.

Ї