Филогенетические корреляции грехопадения

Моменту низвержения из Рая (символический ас­пект), пробуждению самости (онтогенетический) фило­генетически, на мой взгляд, соответствует стадия, когда человек начинает изготавливать орудия труда. Бог ска­зал: «Будешь в поте лица добывать хлеб твой».

Как известно, не только использовать орудия труда, но и производить их способны уже обезьяны. Например, в условиях эксперимента шимпанзе может удлинить па­лочку, чтобы из клетки дотянуться до банана, составить пирамиду из ящиков, чтобы достать приманку. Но еще интереснее, что и в естественной среде обитания они иногда изготавливают орудия труда. Известный натура­лист Дж. Гудолл многие годы наблюдала за жизнью обе­зьян в природном заповеднике. И ей доводилось нео­днократно видеть, как обезьяна, чтобы достать термитов из муравейника (любимое лакомство) срывала удобную по упругости веточку (а ходы в термитниках длинные и изогнутые, поэтому не всякая подойдет), очищала ее от листьев, облизывала и засовывала в муравейник. На па­лочку налипали термиты, которых она съедала. Еще шим­панзе собирают воду листьями. Для этого они измочали­вают лист, и когда он становится хорошо впитывающим, собирают им воду, а затем высасывают ее. Они чистят зубы, размягчая для этого палочку. Дж. Гудолл однажды видела, как запачкавшаяся в навозе обезьяна с выраже­нием брезгливости на лице отерла свою шерсть пучком собранных листьев, и еще многое другое. Причем инте­ресно, что новации используют молодые самки и дете­ныши. Из большого числа случаев, когда обезьяна ис­пользовала палку в качестве орудия, в трети всех случаев ее держали молодые самки, а в двух третях — детеныши. Обычно первенцы.

Итак, высшие приматы не только способны исполь­зовать орудия труда для достижения искомой цели, но и могут изготавливать их. Причем делают это как в экспе­риментальных условиях, так и в естественной среде оби­тания. В этой связи любопытно, что исследователи иной раз высказывают недоумение, почему же обезьяны не используют свои возможности систематически⁶². Дума­ется, причина в том, что им это не нужно.

Точно также и человек, пока его потребности в про­питании и защите удовлетворялись простым собиратель­ством, мог не заботиться о том, чтобы изготавливать кремневые наконечники к стрелам, рубила и ножи. За­чем, если то, что ему необходимо, он и так имеет? И толь­ко ситуация, в которой он оказался вынужден как-то по- новому добывать пищу, могла заставить его прилагать новые усилия.

А почему могло случиться так, что традиционное со­бирательство больше не позволяло удовлетворять насущ­ные потребности? Обычно говорят об изменившемся климате, о возросшем количестве людей — в общем, об истощении природных ресурсов. Вероятно, эти факто­ры действительно значимы. Но, на мой взгляд, они яв­ляются внешними по отношению к человеку, как пред­мету анализа. Ссылаясь на них, мы ищем причину про­исходящих радикальных изменений не в логике эволюции самого человека, а в случайных по отношению к нему событиях.

Вот интересный момент. Как известно, группы, заня­тые охотой и собирательством — наиболее примитивная форма общественного объединения у Homo sapiens. Она встречалась не только в древности, но и сейчас сохраняет­ся кое-где. Например, племена шошонов и алгонкинов в Северной Америке, бушменов и негритосов в Африке, ко­ренных жителей Австралии и Тасмании и др. живут имен­но по такому принципу. В состав подобной группы входит от 20 до 100 человек, образующих ряд семей, в которых имеются оба родителя. «Группа занимает определенную территорию и защищает ее. Ее члены собирают в пределах этой территории пищу, которую им удается найти и кото­рая варьирует в зависимости от времени года. В сборах уча­ствуют как мужчины, так и женщины. Ни запасов пищи, ни каких-либо других накоплений не существует»⁶³.

А вот интересно, почему они не делают запасов, ведь не может быть, чтобы им не случалось встречать места, где слишком мало или, наоборот, слишком много пищи? С точки зрения современного человека, в первом случае 66 страх остаться голодным должен подтолкнуть к запаса­нию продуктов, во втором — то же самое побуждение дол­жно возникнуть из-за их избытка: удовлетворил сиюми­нутные нужды, позаботься о завтрашнем дне. Почему же они этого не делают? Как мне кажется, причина — в ином мироощущении этих людей, ином отношении к миру. Стремление что-то запасти только кажется нам таким естественным и самоочевидным. На самом же деле оно связано со вполне определенной стратегией поведения: стремлением контролировать течение событий, брать ответственность на себя.

А ведь есть и совершенно другая стратегия: позво­лить «событиям течь», жить в режиме «здесь и теперь», не заботиться о завтрашнем дне, т.к. «он сам о себе поза­ботится». Как видим, первые две рекомендации принад­лежат восточной традиции, последняя — встречается в Библии, где Господь укоряет маловеров, пытающихся обо всем позаботиться самостоятельно.

Тогда что же мы видим? Такая элементарная вещь, как запасание продуктов впрок, оказывается проявлением на­столько серьезного диссонанса с миром, что попадает в раз­ряд тех положений, которые регламентируются духовны­ми традициями, причем единодушно: не только восточны­ми, но и западными. (И, кстати говоря, линия поведения современного человека расценивается как неверная.).

Именно это обстоятельство и заставляет меня усом­ниться в том, что причина перехода от собирательства к земледелию — только в изменении климата, или росте населения, или в чем-то другом, подобном же. Я пола­гаю, что фундаментальное изменение образа жизни, предполагающее не просто запасание лишних найденных продуктов впрок, а огромный цикл работ, предшествую­щих такому запасанию, не могло не быть связанным с какими-то коренными изменениями в самом человеке и в его мироощущении.

Что же могло произойти с ним такого, что вынудило его от ощущения «о тебе позаботятся» перейти к убежде­нию «сам не побеспокоишься, никто не побеспокоится»? Как видим, первое является выражением чувства защи­щенности, когда ответственность о твоем благополучии лежит на ком-то, кто сильнее тебя и чьи возможности больше твоих. На мой взгляд, именно при таком мироо­щущении человек, живущий собирательством, не будет запасать продукты впрок. Это жизнь в режиме «здесь и теперь»: нет будущего, о котором надо думать, нет про­шлого, которое могло бы научить тому, что о будущем лучше позаботиться. Человек просто «позволяет собы­тиям течь». (Хотя для нас это очень непросто.) Он берет то, что дает ему природа и не думает о том, что будет, если она по какой-то причине перестанет это делать. У него есть сейчас. Ни завтра, ни вчера нет⁶⁴.

Напротив, мироощущение, выражаемое как «сам не позаботишься, никто не позаботится», совершенно про­тивоположно вышеописанному. Первое, что бросается в глаза, это, конечно, понятие «сам». В его основе — са­мость, самосознание. Представление о себе — как об от­дельном независимом существе. Второе — это чувство ответственности: должен «сам о себе позаботиться». Такое мироощущение, на мой взгляд, предполагает: а) су­ществование границы между человеком и миром (в про­тивном случае понятие самости не могло бы сложиться); б) внутреннюю расщепленность, дисгармоничность че­ловека, самопринуждение (иначе никакого долженство­вания бы не было, а только одно «хочу»)⁶⁵; в) временное членение континуума (иначе откуда взялась бы идея обеспечить свое будущее?).

Итак, человек, начинающий огромный цикл работ, совершаемых в условиях отсроченного удовольствия, ради будущих целей и без упования на то, что кто-то за него обо всем побеспокоится, такой человек, как мне кажется, должен был пережить какую-то радикальную внутреннюю трансформацию по сравнению со своим предшественни­ком. Что это могло быть?

Я полагаю, именно эта трансформация символичес­ки представлена как грехопадение. Какие основания у меня для этого?

Как мы помним, библейский человек после сотво­рения жил в Раю, ни в чем не нуждался, не знал никаких запретов, кроме одного: не вкушать от древа познания добра и зла. Питался он плодами, которые собирал. Прав­да трудно представить себе, что такой человек решил сде­лать запасы на будущее? Он их и не делал. Жил совер­шенно гармонично: имел то, в чем нуждался, и тогда, когда нуждался, о будущем не заботился. Таково мироо­щущение человека в Раю.

Но вот он вкушает от древа познания. И что же про­исходит дальше? Он прячется от Господа. И чем он это объясняет? Как ни странно, не тем, что нарушил запрет, а тем, что «мы наги». Иначе говоря, нагота приводит его в большее смущение, чем нарушение Божьего запрета. Случайно ли это? С чем это может быть связано? Сму­щение от сознания наготы может возникнуть в том слу­чае, если у человека есть представление о том, что это — нечто неподобающее. Почему оно возникает? Самый простой ответ: получил, потому что вкусил от древа по­знания. Но здесь возможны два варианта: а) человек по­лучил колоссальный готовый набор конкретных сведе­ний (ну, как если бы он отучился в школе) и б) он полу­чил нечто такое, что позволило ему теперь по-иному видеть все окружающее. Второй вариант мне кажется предпочтительнее. Но что же тогда он получил?

На мой взгляд, в нашем восприятии истории эволю­ции все поставлено с ног на голову. Мы считаем, что че­ловек потому начал изготавливать орудия, что какие-то потенции (когнитивные, двигательные) достигли такого уровня развития, что сделали это возможным. Араньше этого не происходило (орудия не изготавливались) по­тому, что не было возможности (ума не хватало, двига­тельные навыки были недостаточными, окружающие условия не располагали и т.п.).

Мне думается, что к систематическому изготовлению орудий человек переходит потому, что это становится для него потребностью, что по-другому он уже больше не мо­жет удовлетворить свои нужды. А это, вероятно, связа­но с тем, что его внутренний мир — и, как следствие, от­ношения с внешним миром — претерпели какую-то се­рьезную трансформацию. В результате этого то, что было ранее лишь потенциально возможным (а мы видели, что уже обезьяны способны изготавливать примитивные орудия, тем более это мог делать человек, даже и на ранних стади­ях эволюции), становится актуально реализованным. Та­ким образом, развитие когнитивных и новых двигатель­ных возможностей, скорее, обусловлено новыми потреб­ностями и новыми формами активности человека, чем обусловливает их. Именно новое положение человека в мире (в результате чего оно возникло и в чем заключает­ся, рассмотрим позднее), на мой взгляд, является тем тол­чком, который и вызывает лавинообразное нарастание мыслительной и поведенческой активности человека.

Точно также, мы обычно думаем, что Homo habilis потому больше похож на обезьяну, а Homo erectus на со­временного человека, что у первого из них ум и способ­ности — примерно на уровне обезьяны, а у второго — уже на уровне человека. Ана самом деле? Поскольку физичес­кое и психическое — всего лишь две разные формы про­явления одних и тех же базисных параметров структуры, большее сходство с обезьяной или с человеком, на мой взгляд, является следствием того, что отношения с миром и с самим собой у первого из них ближе к тем, которые существуют у животных, а у второго — к человеческим.

Универсальные силы создали устойчивую структуру, для поддержания жизнедеятельности которой не требо­вались усилия извне. После диссоциации материи-созна­ния структура оказалась неустойчивой, и сохранение внешней формы стало невозможно без введения в действие некой дополнительной силы, призванной компенсировать деструктивные тенденции в рамках целого. Причем эта новая сила должна была быть сопоставима по мощи воз­действия на структуру с универсальными силами, ее фор­мировавшими. (В противном случае было бы невозможно сохранить внешнюю целостность структуры в условиях действия внутренних центробежных тенденций.)

Думается, что эта центрирующая компенсаторная сила есть «Я — позиция», т.е. самость, эго, самосознание, самоконтроль, способность видеть себя со стороны. Все перечисленное, несмотря на определенное несходство, в своей основе имеет нечто общее. А именно: а) расчле­нение целостного универсума на две взаимоисключаю­щие части — Я и иное; и б) помещение «центра тяжести» в Я. С этого момента все происходящее начинает рас­сматриваться с точки зрения «Я», которое оказывается функционально подобным выделенному миру в семан­тике возможных миров.

Итак, на определенном этапе своего развития чело­век начал систематически изготавливать орудия и ис­пользовать их для жизнеобеспечения потому, что изме­нилась его внутренняя природа, изменилось его вйдение самого себя, мира, своих отношений с миром. Именно это было подлинной причиной того, что существо, рас­полагавшее уж по крайней мере не меньшими возмож­ностями для саморазвития, чем обезьяна, перешло от пассивного потребления дававшегося миром (собира­тельство, жизнь без систематического производства и использования орудий) к активному взаимодействию с ним. По сути говоря, здесь был осуществлен переход от животного к собственно человеческому уровню: ведь как известно, многие животные живут группами, обезьяны способны производить и действительно иногда произво­дят орудия, добывают пропитание собирательством и мелкой охотой. В таком образе жизни нет ничего специ­фически человеческого. И сами по себе способности к определенным видам деятельности не обеспечивают их реализации. То, что является подлинно человеческим, — это функционирование в условиях отсроченного удоволь­ствия, когда значительный объем действий совершается в надежде на будущий успех, даже в тех случаях, когда сиюминутное подкрепление оказывается не просто ней­тральным, но даже отрицательным. Как оценивать такую особенность — другой вопрос, причем достаточно слож­ный. Но то, что на это способен только человек, причем находящийся на определенной стадии развития, — это действительно так.

2.7.