Глава З ВЛАСТЬ В СИСТЕМЕ СУБСТАНЦИОНАЛЬНЫХ И ФОРМАЛЬНО-ЮРИДИЧЕСКИХ ПРИЗНАКОВ ГОСУДАРСТВА И ГОСУДАРСТВЕННОСТИ*

Для сведения властных отношений к насилию есть определенные основания. Дело в том, что власть оказывается неполной, когда субъект не достиг поставленных целей. Если желаемые результаты не достигну­ты, то колоссальные трудности, связанные с преодолением сопротивления других людей, свидетельствуют не о триумфе власти, а об ее ущербности. Однако неясно, почему мобилизация людей на достижение общественно значимых целей должна осуществляться только на основе принуждения и насилия. Ведь существует множество других способов влияния. Поэтому нам ближе позиция тех авторов, которые исходят из того, что понятие «власть» означает право и возможность одних повелевать, распоряжать­ся и управлять другими; способность и возможность одних осуществлять свою волю по отношению к другим, оказывать определяющее влияние на их поведение и деятельность, используя при этом авторитет, право, при­нуждение и другие средства¹.

Этот тезис о природе власти верен и по отношению к власти политичес­кой с одной существенной оговоркой — политическая власть не тождест­венна любой общественной власти и в отличие от власти индивиду альной она существовала не всегда. В примитивных обществах, т. е. в обществах, социально не структурированных, общая власть еще не носит политическо­го характера, так как нет классовой стратификации и борьбы за доминирова­ние соответствующих страт. Таким образом, политическая власть:

— возникает в обществе, где люди разделены разными интересами, неодинаковым положением, в примитивном обществе власть ограничена родственными племенными связями;

— определена пространственными, территориальными границами;

— предполагает наличие четко выраженных, зачастую жестких разли­чий между управляющими и управляемыми;

— осуществляется всегда (или, по крайней мере, как правило) мень­шинством, элитой;

— возникает на основе взаимосвязи двух компонентов: людей, кото­рые сосредоточивают в себе власть, и организационных структур (учреж­дений, организаций, институтов), через которые власть концентрируется и реализуется;

— всегда носит публичный характер, затрагивая интересы коллектив­ных субъектов общественных отношений.

Публичный характер присущ и государственной власти, которую, как правило, рассматривают как составную часть власти политической, как цель реализации политических властеотношений и, одновременно, как средство реализации политики.

Понятие политической власти шире понятия власти государственной. Известно, что политическая деятельность осуществляется не только в рам­ках государства, но и в других составных частях социально-политической системы: в рамках партий, профсоюзов, международных организаций и т. д. Политическая власть реализуется не только в рамках одного государства, но и на межнациональном уровне, институализируя различные формы и виды надгосударственных и межгосударственных властных институтов, напри­мер законодательных (Европарламент, Межпарламентская Ассамблея СНГ) и исполнительных (Комиссия Европейских Сообществ)^{[166] [167].}

Таким образом, категория «политическая власть» в широком смысле включает в себя и государственную (публичную) и «надгосударственную» (межгосударственную) формы властной организации и общения людей, однако эта констатация не раскрывает сущность самой государственной власти, понятие которой, по мнению А.Ф. Малого, остается невыяснен­ным¹, и эта «неопределенность» имеет достаточно давнюю историю.

Так, еще Л.И. Петражицкий отмечал неясность и спорность при­роды государственной власти, эта же мысль с теми или иными нюанса­ми прослеживается в работах видных дореволюционных правоведов Н.М. Коркунова, П.А. Сорокина, В.М. Хвостова^{[168] [169] [170]. Многочисленные трак­товки государственной власти в работах современных ученых нередко но­сят скорее политологический, чем институциональный характер[171]. Между тем государственная власть является не только политологической кате­горией, но и конституционно-правовым институтом[172], хотя основопола­гающие конституционные термины, касающиеся этого института, не име­ют четко выраженных дефиниций.}

Использование термина «государственная власть» в российском за­конодательстве позволяет говорить о существенных различиях его пони­мания законодателем. В то же время важно иметь в виду, что не каждое научное определение может быть формализовано, т. е. найти адекватное отражение в норме закона. Например, понимание государственной власти как волевого отношения, о чем пишет В.Е. Чиркин, или нормативно-цен­ностного норматива, о чем пишет А.П. Плешаков, вряд ли может быть пе­реведено на язык права. Определить государственную власть как правовой институт возможно только через юридические, а не философские или по­литологические категории.

На первый взгляд, наиболее простым вариантом может показаться формализация понятия «государственная власть» через отождествление ее с органами государства. Такой подход достаточно распространен сре­ди представителей некоторых отраслевых наук. Однако Конституция РФ не исходит из такого понимания власти. Более того, содержание ее норм позволяет прийти к выводу о преобладающем понимании государственной власти как совокупности полномочий, реализуемых специально учреждае­мыми органами¹.

Государство как целая система органов, структур, использующих са­мые разные ресурсы, занимает особое, центральное место в системе со­циальных властеотношений. Структура власти или распределение власти фактически является разделением права на ее использование^{[173] [174]. В силу этого государственная власть с юридической точки зрения всегда носит инсти­туализированный характер. Это означает, что не следует смешивать лиц, временно осуществляющих эту власть, с самой властью, принадлежащей политической общности (государству). Лица, входящие в элиту, меняются, однако институализированная власть государства от этого не исчезает, за исключением случаев, когда эти изменения сопровождаются уничтоже­нием государства вследствие таких причин, как гражданская война или подчинение другим государством.}

Государство, существуя как система, обладает высокой способностью самосохранения, восстановления и обновления своих подсистем. Для обес­печения своей деятельности оно должно быть сильным, то есть хорошо ор­ганизованным, иметь надежный бюджет с устойчивым реальным доходом, эффективную администрацию, достаточные силовые структуры; обладать способностью интерактивности, то есть воздействия одних органов влас­ти на другие, подчинения нижестоящих структур вышестоящим.

Сформулируем понятие и содержание института государственной власти в виде ряда обобщающих выводов.

Первое. Власть как сложный социальный и правовой феномен суще­ствует с момента образования социума и характеризуется реальной воз­можностью управлять действиями людей, согласовывая противоречивые индивидуальные или групповые интересы, подчиняя их единой воле с по­мощью убеждения или принуждения. В силу этого власть уже в архаиче­ских обществах носила публичный и охранительный характер. Опираясь на моральные, религиозные, экономические и физические санкции, со­держащиеся в протоправовых нормах (первонормах) — нормах-обычаях, которые носили запретительно-предписывающий, публичный характер¹, власть, вместе с тем, оставалась властью не публично-политической, а пуб­лично-социальной. Будучи связанной своим происхождением и функцио­нированием с властными родоплеменными структурами^{[175] [176], она фактически выступала как общественная воля, а «эта общественная воля по существу сводилась к одной-единственной норме — запрету»[177].}

Истоки возникновения властеотношений оказывают мощное влияние на понимание феномена «власть» в современном обществоведении, в том числе в политологии, социологии, государствоведении. Согласно западной традиции первичным видом власти является власть индивидуальная, как производная от естественного права на свободу действия, распоряжения собой, вещами, всем, что доступно. Поэтому распространенными моде­лями власти являются межперсоналъные конструкции, отношения между двумя и большим числом субъектов. Согласно позитивистскому подходу основу определения власти составляет признание асимметричности от­ношений между субъектами, существующая в связи с этим возможность одного субъекта влиять или воздействовать на другого субъекта^[178].

Власть интерпретируется и как способность или менять отношения лю­дей, или сохранять их, как способность добиваться цели. Весьма показатель­но в этой связи замечание классика американской политико-правовой мысли Г. Лассуэлла о том, что власть начинается там. где информация, рекоменда­ция, решение реализуются, переходя в достижение цели¹. Известно и став­шее классическим определение власти М. Вебером, рассматривающим ее как «возможность проводить собственную волю даже вопреки сопротивлению»^{[179] [180]. Английский социолог Э. Гидденс определяет власть как «способность вме­шиваться в данный ряд событий так, чтобы некоторым образом изменять их»[181]. Такого подхода придерживаются сторонники и так называемой «си­ловой модели», возникшей в рамках англо-американской школы «полити­ческого реализма», представленной работами таких ученых, как Рейнхольд Нибур, Фредерик Шуман, Джордж Кеннан, Джордж Шварценбергер. Генри Киссинджер, Эдуард Карр. Бесспорными лидерами этого направления явля­ются Ганс Моргентау и Реймонд Арон[182]. С точки зрения такого подхода и во внутренней, и в международной политике власть выступает как силовое воз­действие политического субъекта, контролирующего определенные ресурсы и при необходимости использующего даже прямое насилие[183].}

Второе. По мере формирования государственности в качестве объ­екта приложения социальной власти начинает выступать политика, т. е. сфера общественных отношений, складывающихся по поводу борьбы за власть в государстве. Одновременно с этим происходит формирование органов государства как субъекта политических отношении, призванных обеспечить реализацию государственной воли в политике.

Государственная власть, являясь производной от власти социальной и политической, сохраняет с ними некоторые общие признаки, связанные с фундаментальными генетическими связями (связь возникновения и раз­вития), но не тождественна им и обладает собственными специфическими признаками.

Общим между политической и государственной властью является их публичный характер, схожесть в использовании некоторых средств реали­зации, например убеждение. Вместе с тем сферой действия политической власти является весь комплекс отношений, складывающихся в рамках по­литической системы, борьба за доминирование на политической арене. Движущей силой политической власти является политический интерес, суть которого в завоевании, удержании и укреплении власти в государстве или союзе государств. Сферой государственно-властного воздействия явля­ется область отношений, связанных с реализацией интересов самого госу­дарства как самостоятельного субъекта политической системы общества.

Сферы действия политической и государственной власти взаимо­связаны и взаимозависимы. Государство, с одной стороны, опирается на политические институты для реализации своих целей, с другой стороны, используя механизмы правового регулирования, устанавливает границы и направления их деятельности.

Третье. Гипотетически у государства нет своих собственных целей, или, по крайней мере, целей, отличающихся от общесоциальных целей, це­лей всего общества. Другое дело, что в зависимости от типа государства, по­литического режима оно как бы интерпретирует общественные потребности (общественные цели) и с помощью государственного механизма как опреде­ленной упорядоченной, сбалансированной системы средств, форм и мето­дов функционирования государственных властных институтов обеспечива­ет их реализацию. Если абстрагироваться от значительного числа нюансов, сопровождающих и процесс интерпретации общественных потребностей, и механизм их реализации, роль и назначение государства традиционно рас­сматривались под двумя углами зрения: 1) как механизм организованного насилия и 2) как механизм обеспечения общего блага. Между этими двумя «ипостасями» государства существует столь тонкая разделительная грань, что подчас трудно отделить демократическое государство от государства то­талитарного, государство правовое от государства полицейского. И все же эта грань существует, проявляясь прежде всего в механизме государствен­ной власти как определенной упорядоченной, сбалансированной системе средств, форм и методов достижения сформулированных целей.

Конституируя и реализуя эти формы и методы, государственная власть в принципе может обходиться без институтов гражданского общества и по­литического плюрализма, присваивая себе право на идеологический дик­тат и формирование обязательной для всех модели «общего блага», что и происходит в условиях тоталитарных режимов. Государственная власть при этом становится всепроникающей, тотально контролирующей все сферы жизнедеятельности общества.

С определенной долей условности можно утверждать, что при тота­литарных режимах политическая и государственная власть фактически слиты воедино. Зго единение особенно хорошо заметно в тех случаях, когда органы политической и государственной власти издают совместные акты нормативно-директивного характера, например совместные поста­новления ЦК КПСС и Совета Министров СССР, касающиеся вопросов государственного строительства, введения юридической ответственности за преступления и т. д. Зго единение заметно и в тех случаях, когда орган политического руководства создает специальные структуры политической и юридической репрессии¹, выводя их из-под контроля органов государст­венной власти (КГБ, гестапо и иные структуры политической полиции).

В условиях демократических режимов «дистанция» между полити­ческой и государственной властью заметно увеличивается. Политический плюрализм и реальная многопартийность не позволяют той или иной по­литической силе узурпировать государственную власть. Однако и в демо­кратическом правовом государстве политическая власть доминирует над властью государственной в том плане, что, действуя строго в правовом поле, вырабатывает идеологию государственной и общественной жизни, предоставляя государству возможность реализовывать ее лишь ему одно­му присущими формами и методами, среди которых монопольное право государства на законотворчество, правосудие и государственное прину­ждение. Не менее важно и то, что в демократическом обществе помимо политической и государственной власти существует еще один вид публич­ной власти — власть местного самоуправления. Она также не позволяет государству узурпировать всю полноту власти.

«Чем более развивается общество, — писал известный российский государствовед И.Е. Андреевский, — тем шире делаются его предприя­тия относительно создания условий безопасности и благосостояния и тем более может сокращаться непосредственное участие правительства»^{[184] [185] [186]. Не случайно поэтому доминирующей идеей российского права фактически на всем протяжении XIX в. была идея рассосредоточения власти между го­сударственными и общественными институтами. «Одно только правитель­ство, без участия органов общественных, — отмечал И.Т. Тарасов, — не в состоянии удовлетворительно выполнить всех взятых на себя ... задач»’.}

Четвертое. Государственная власть обладает прерогативой в осу­ществлении законотворчества и правосудия, а также в реализации мер го­сударственного принуждения. Принуждение как способ реализации госу­дарственной власти является ее атрибутом. Попытка раннего марксизма смоделировать общество будущего, где будет господствовать социальное равенство, к минимуму сведу тся различные противоречия, где отпадет не­обходимость в государственном принуждении и преступность начнет ис­чезать без специальных полицейских мер¹, является социальной утопией.

Вместе с тем сущность государственно-властных отношений не мо­жет сводиться только к насилию и принуждению: мобилизуя людей на до­стижение общественно значимых целей, государственная власть должна опираться на прину ждение лишь как на крайнюю меру, используя в пер­вую очередь иные рычаги влияния, в частности, сбалансированную и отве­чающую потребностям позитивного развития общества систему законода­тельства^{[187] [188], институты гражданского общества.}

Следует иметь в виду и то, что государственная власть по определе­нию не может быть аполитичной хотя бы потому, что призвана проводить в жизнь политику — экономическую, социальную, национальную, правовую и т. д. Далеко не всегда отношение общества к формам и содержанию, на­пример, экономической или социальной политики однозначно, многие меры носят непопулярный характер. Для обеспечения общественного согласия государственная власть должна опираться на авторитет власти, который, базируясь на ее легитимности, свидетельствует о способности государства к достижению общественных целей, обеспечению оптимального баланса пуб­личных и частных интересов в государственном управлении.

Пятое. Понятие «публичная политическая власть» не сводится ни к собственно политической власти, ни к государственной власти, ни к власти местного самоуправления, выступая как обобщающая когнитивная и соци­ально-нормативная категория, отражающая публичность власти в любом организованном обществе и ее отличие от власти личной, индивидуальной. Эта категория выполняет ряд объяснительных функций, содержательно развернутых, во-первых, к процессу эволюции публичной власти, во-вто­рых, к эволюции ее территориального распределения, в-третьих, к эво­люции механизмов ее осуществления. Эти функции позволяют с единых методологических позиций рассматривать институт публичной власти, его формирование и функционирование:

— в архаическом, догосударственном обществе, и в государственно организованном обществе:

— в масштабах как всего государства, так и отдельных его админи­стративно-территориальных единиц, вычленяя, в случае необходимости, особенности механизмов формирования и функционирования государст­венной власти страны в целом (например, федеральной государственной власти) или государственной власти территорий (например, государствен­ная власть субъектов федерации);

— реализуемой как государственным аппаратом (государственная власть), так и самостоятельно и под свою ответственность населением са­моуправляемых территорий (местное самоуправление).

Шестое. Для власти в государстве характерно ее единство и разде­ление. Т. Парсонс рассматривает власть как позитивную социальную спо­собность к достижению общественных целей¹. При этом американский социолог исходит из того, что власть рассеяна в пределах всего общества, а не сконцентрирована в руках правящей элиты, а в обществе существует некоторый ограниченный потенциал власти, поэтому любое увеличение власти одной социальной группы неизбежно влечет за собой уменьшение властных полномочий у другой группы. Политическая система выступает как открытая и плюралистическая, что позволяет всему обществу опре­деленным образом участвовать в политическом процессе. Власть в этой трактовке представляет собой некое особенное интегративное свойство социальной системы, имеющее целью поддержание ее целостности, коор­динацию общих коллективных целей с интересами отдельных элементов, а также обеспечивающее функциональную взаимозависимость подсистем общества на основе консенсуса граждан и легитимизации лидерства.

Привлекательность этой трактовки политической власти (а государст­венная власть всегда власть политическая) обусловлена тем, что концептуаль­но она фактически исходит из ставших классическими в правоведении идей о единстве и разделении власти в государстве, причем «учение о разделении государственной власти так же старо, как и само государство и право»^{[189] [190].}

Действительно, еще Аристотель выдвигал идею о том, что власть может быть разделена между институтами, которые представляли бы со­ответственно одного, немногих, большинство, ограничивая друг друга в гармонично сбалансированной политике^[191]. Уже в Древней Греции сущест­вовало ограничение власти малоазиатских королей властью геронтов; в Спарте существовала герусия и народное собрание; в Риме существовал не только царь, но и сенат и народное собрание — агора (comitia curiata, а позже и comita centuriata)¹. Не случайно поэтому В.С. Нерсесянц дела­ет вывод о том, что «дифференциация целостной государственной жизни имела место уже в древнем мире и античная мысль отразила этот факт. Однако, ввиду отсутствия в древности абстракции политического государ­ства, отсутствовала также и абстракция власти политической, о разделе­нии которой, по существу, и идет речь в Новое время»^{[192] [193].}

Такая «абстракция власти политической» связана с возникновением политико-правовых теорий, отражавших политические реалии — борьбу крепнувшей буржуазии против феодального абсолютизма. Стремясь к ог­раничению королевской власти, идеологи молодой буржуазии выдвинули тезис о необходимости разделения государственной власти на законода­тельную, исполнительную и судебную. Теоретически оформившаяся в пе­риод начавшейся борьбы с абсолютизмом и направленная, прежде всего, против произвола королевской власти абсолютистского государства, кон­цепция разделения властей Локка стала в XVII-XIX вв. лозунгом либе­ральной политико-правовой мысли. Разделение единой государственной власти между несколькими специальными властями имело своей целью установить иерархию властей, т. е. не только выполнить чисто техничес­кую задачу оптимального разделения труда, разделения различных государственных функций между властями, но и облечь каждую власть определенной степенью политической независимости, контрольной мощи и государственного авторитета^[194].

По мнению В.Е. Чиркина^[195], у Локка и Монтескье речь шла об организа­ционно-правовой концепции разделения властей, отвергавшейся француз­ским мыслителем Ж.-Ж. Руссо с социологических позиций. С такой трак­товкой трудно согласиться безоговорочно. Дело в том, что центральной идеей концепций Д. Локка и особенно Ш. Монтескье была гарантия безо­пасности граждан от произвола и злоупотребления властью и защита по­литической свободы в государстве. Право у Монтескье выступало в каче­стве подлинного регулятора отношений между обществом и государством.

Монтескье, подобно Локку, видел в разделении властей «единственну ю гарантию правового строя в конституционном государстве»¹.

Однако, в отличие от Локка, который разделение властей трактовал как их сотрудничество и тесное взаимодействие на основе преобладания законодательной власти над исполнительной, Монтескье подчеркивал не­обходимость полного равноправия, независимости и даже обособления властей, что, однако, не означало их неограниченности. По Монтескье, ни одна власть не должна была вторгаться в компетенцию другой, но каждая из них, защищая себя от возможного вторжения, могла контролировать и сдерживать другую власть, предотвращая превышения полномочий, злоу­потребления и деспотизм. Государство, где гарантированы свобода и безо­пасность граждан, полагал Монтескье, это государство с разделением го­сударственной власти на законодательную, исполнительную, судебную и ее распределением между различными органами и должностными лицами, принадлежащими ко всем социальным слоям и сословиям.

Как известно, политическим идеалом Монтескье была английская конституция, которая «благодаря разумному равновесию сил и разделе­нию властей не давала монархии выродиться в деспотическую тиранию»^{[196] [197]. Однако не сами по себе конституционные идеи, а их практическое вопло­щение обеспечивало в Англии свободу, которая «находит себе значитель­ную опору в разделении власти; разделите власть, и хорошо составленная конституция редко будет грешить против своих устоев и скоро исправлять свои погрешности»[198].}

Руссо утверждал, что вся власть должна принадлежать народу, а фор­мой ее осуществления должны стать народные собрания (для больших госу­дарств он допускал и существование представительных органов). Впрочем, детально вопрос о системе органов государства, о размежевании их ком­петенции Руссо не анализировал. Однако если и говорить об организаци­онно-правовом принципе в подходе к разделению властей, то скорее всего именно Руссо был его сторонником, поскольку основу государственной власти он видит в суверенитете народа, рассматривая законодательную, исполнительную и судебную власть лишь особыми проявлениями единой верховной власти^[199]. Несмотря на распространенное в государствоведении мнение о том, что именно у «Локка черпали последующие писатели идею... о пределах государственной власти, о праве на сопротивление в случае пра­вительственного гнета и нарушения естественных прав, от Локка они бра­ли учение об ограниченной монархии и о разделении властей как гарантии свободы»¹, идеи Руссо также не были забыты. Более того, с течением вре­мени в литературе и на практике произошло смешение концепций Локка, Монтескье и Руссо и ряда других мыслителей в общую идею конституцио­нализма о необходимости как единства власти, так и ее разделении, однако трактуется эта идея, особенно в части единства власти, по-разному.

Идея единства власти находит свое выражение в трех различных аспектах:

— социальное единство власти, что должно проистекать из единства природы господствующих в обществе социальных групп;

— единство принципиальных целей и направлений деятельности всех государственных органов, что обусловлено необходимостью согласованного управления обществом как условия предотвращения анархии и распада;

— организационно-правовое единство, когда отвергается разделение властей и органами государственной власти признается только определен­ный вид органов.

Социальное единство государственной власти как отражение единства природы господствующих в обществе социальных групп провозглашалось в Конституции СССР и конституциях союзных республик, в конституциях го­сударств «социалистического лагеря», олицетворяющих ее с принадлежно­стью политической власти трудящимся. С момента принятия Конституции СССР 1936 г. считалось, что эксплуататорские классы и элементы в ходе социалистического строительства ликвидированы, власть принадлежит «трудящимся города и деревни в лице Советов депутатов трудящихся» (ст. 3), а правом избирать и быть избранным пользовались все граждане СССР «за исключением умалишенных и лиц, осужденных судом с лишени­ем избирательных прав» (ст. 13 5)^{[200] [201], причем такая формулировка сохранялась и в более поздних редакциях вплоть до 7 октября 1977 г., когда понятие «трудящимся города и деревни» было заменено понятием «народ»[202].}

Но реального единства природы господствующих в обществе соци­альных групп в социалистических странах достигнуто не было: фактиче­ская власть находилась в руках партийно-государственной номенклату­ры, занимавшей привилегированное положение в обществе. Сохранялись и классовые противоречия, что показали дальнейшие события (в част­ности, политические забастовки рабочих в Польше, демонстрации в СССР, вооруженные формы борьбы в некоторых странах, в частности в Румынии).

В странах социалистической или просоциалистической ориентации социальное единство власти получало обычно более широкую трактовку. Конституции устанавливали, что власть принадлежит широкому блоку «патриотических сил», в состав которого включались не только трудящие­ся, но и часть нетрудящихся, поддерживавших проводимые правительст­вом преобразования. Считалось, что в патриотическом блоке, составляв­шем опору государственной власти, существуют два союза: союз рабочих и крестьян, который является основой блока, и союз трудящихся с про­грессивно настроенными нетрудящимися, складывающийся в результате давления рабочих и крестьян. Подобная трактовка социального единства власти допускала конституционно признанные противоречия в том, что находило выражение в принятой формулировке: союз и борьба одновре­менно. На деле реальная власть принадлежала крайне узкой группировке правящей элиты, характеризовалась глубоким персонализмом.

Следующий аспект единства государственной власти — единство принципиальных целей и направлений деятельности всех государствен­ных органов. Он отражен в социалистических конституциях и конститу­циях бывших стран социалистической ориентации, поскольку без такого единства невозможно целенаправленное управление обществом, а такое управление, хотя и в разной степени и в неодинаковом объеме, в обыч­ной ситуации существует во всех странах. Проблема заключалась лишь в том, что декларируемые в конституциях стран «соцлагеря» принципи­альные цели первоначально носили утопическо-абстрактный характер, затем — характер откровенно классовый и антидемократический, а на завершающем этапе существования «социалистической государственно­сти» — фактически невыполнимые в условиях существующего полити­ко-правового режима. Так, в Конституции РСФСР 1918 г. ставилась сле­дующая задача: «уничтожение всякой эксплуатации человека человеком, полное устранение деления общества на классы, беспощадное подавле­ние эксплуататоров, установление социалистической организации обще­ства и победы социализма во всех странах...», выражалась непреклон­ная «решимость вырвать человечество из когтей финансового капитала и империализма, заливших землю кровью в настоящей преступнейшей из всех войн...»¹.

«Высшая цель Советского государства, — провозглашалось в Кон­ституции СССР 1977 г.. — построение бесклассового коммунистического общества, в котором получит развитие общественное коммунистическое самоуправление. Главные задачи социалистического общенародного госу­дарства: создание материально-технической базы коммунизма, совершен­ствование социалистических общественных отношений и их преобразова­ние в комму нистические, воспитание человека коммунистического обще­ства. повышение материального и культурного уровня жизни трудящихся, обеспечение безопасности страны, содействие укреплению мира и разви­тию между народного сотрудничества»^{[203] [204].}

Третий аспект единства государственной власти — ее организацион­но-правовое единство. Он получил наиболее детальное закрепление в со­циалистических конституциях и доктринальную разработку в марксистско- ленинском правоведении как концепция советов — единственных органов государственной власти снизу доверху. Считалось, что все другие органы госу дарственной власти находятся под контролем советов и подотчетны им. Такие положения содержались во всех конституциях стран тоталитарно­го социализма, в конституциях бывших стран социалистической ориента­ции (Анголы 1975 г., Эфиопии 1987 г. и др.). На деле советы, в том числе парламент, лишь одобряли, возводили в форму закона решения, принятые ру ководством коммунистических партий. К тому же последнее зачастую принимало решения по важнейшим вопросам государственной жизни без оформления их правовыми актами, и они неукоснительно исполнялись.

В странах социалистической ориентации практически нигде концеп­ция советов как единственных органов государственной власти так и не была применена в полном объеме. Наряду с избираемыми на местах сове­тами центральные органы государства, а чаще правящая партия, назначали администраторов (например, комиссаров областей в Конго), которые обла­дали партийными и государственными полномочиями, сосредоточивали в своих руках полноту власти в административно-территориальной единице. Система избираемых на всех уровнях советов почти нигде не была созда­на. Что же касается «общегосударственного совета» (парламента), то он играл еще более незначительную роль, чем в социалистических странах: отсутствие демократических традиций, персонализм власти президента

(он же глава правящей партии), влияние трайбализма делали значение пар­ламента в государстве номинальным¹.

Идея организационно-правового единства государственной власти в концентрированном виде была воплощена в СССР, идеология которого, не приемля принципа разделения властей, не могла отказаться от специализа­ции деятельности («разделение труда») государственных органов. «Отвергая старые концепции разделения властей, — писал Ю.А. Денисов, — мы все же не можем пренебрегать тем, что наличие различных видов государст­венных органов и их деятельности, их самая строгая и четко очерченная компетенция увязываются с той ролью, которая принадлежит государству в правообразовательном и правоприменительном процессах»^{[205] [206]. В целом реа­лизуемый в СССР и союзных республиках вариант концепции организаци­онно-правового единства государственной власти имел авторитаристский характер, на практике ее осуществление вело к широкому использованию принуждения, а в отдельные исторические периоды — прямого внесудеб­ного насилия в государственном управлении.}

Вместе с тем не все из отмеченных выше аспектов единства власти име­ют только негативный характер. Требование социального единства власти может служить целям поиска консенсуса и согласия в обществе, когда власть становится определенной «равнодействующей» соревнующихся сил и тен­денций, разумеется, при условии, что соблюдены правила «честного» сорев­нования при плюралистической демократии. Единство власти как единство принципиальных целей и направлений в деятельности государственных ор­ганов может иметь позитивное значение при сосредоточении усилий госу­дарственного аппарата на решении стоящих перед обществом проблем.

Единство власти как сосредоточение всей полноты государственной власти в руках какого-либо органа или определенного вида органов (не имеет значения, будут это советы или президент) в принципе не является плодотворной идеей, в то же время при определенных условиях общест­венного развития — острейший политический кризис, анархия, иностран­ное военное вторжение и т. д. — единство власти может способствовать стабилизации положения, преодолению распада государственности. Юридически подобное единство в определенной степени предусмотрено такими правовыми режимами, как чрезвычайное или военное положение, однако такая ситуация допустима лишь на определенный период и имеет мало общего с концепцией единства власти, предполагающей постоянное единовластие определенного вида органов.

Седьмое. В юридической литературе нередко встречаются работы, в которых к традиционно выделяемым ветвям власти — законодатель­ной, исполнительной, судебной — добавляют четвертый — контрольную власть. Последовательным сторонником существования четвертой ветви власти — контрольной — является, например, В.Е. Чиркин, посвятив­ший ей самостоятельную главу в своем учебнике «Государствоведение»¹. О контрольной власти как самостоятельной ветви власти пишут и авторы справочника «Экономика и право»^{[207] [208].}

Экономисты предпочитают писать о власти экономической, правда, не придавая ей статус ветви власти. Ей посвящены работы таких круп­ных отечественных и западных экономистов, как Р. Аверитт, X. Альберт, С. Боулз, У Даггер, В. Дементьев, Г. Джинтис, А. Либман. А. Мовсесян, Дж. Маркине, Ю. Осипов, Ф. Перрукс, У Самуэльс, Ф. Хайек. Е. Ясин. Общепринятого определения экономической власти нет^[209]. Например, кон­цепция экономической власти является центральным элементом теории хозяйственного порядка, развитой В. Ойкеном, однако он в двух своих крупных работах не дает собственного развернутого определения концепта экономической власти^[210]. Власть понимается им как отсутствие свободы или как зависимость. Экономическая власть противопоставляется им свободе, это другая сторона проблемы свободы в современной инду стриальной эко­номике^[211], это власть «отдельных фирм, власть концернов, картелей, цен­тральных плановых органов или же союзов предпринимателей»^[212].

В отечественной экономической литературе экономическая власть определяется как «способность отдельного человека, руководства фир­мы, крупной корпорации или заинтересованной группы оказывать эконо­мическими средствами воздействие на отдельно взятого человека, груп­пу людей или общество в целом, с тем чтобы заставить их действовать в своих интересах»^[213]. При этом имеется в виду, что экономическая власть связана не с личной квалификацией, а различиями в доходах и имуществе.

Реально, в масштабах региона или страны в целом, субъектами экономиче­ской власти являются: а) крупные собственники, владеющие финансовыми и нефинансовыми корпорациями, компаниями; б) государство; в) формаль­ные и неформальные объединения предпринимателей.

Структура экономической власти представляет собой сложную сово­купность субъектно-объектных связей, опирающихся на разветвленную си­стем}' экономических и административных ресурсов, определяющих фор­му властного воздействия и использования тех или иных инструментов для формирования и/или расширения властного пространства. Объективными предпосылками формирования экономической власти выступают систем­ный монополизм субъектов экономической власти, включающий монопо­лизацию собственности на определенный вид ресурсов, а также монополь­ный доступ к информации между участниками обмена. Огромную роль в реализации экономической власти играет асимметричный характер распре­деления специфических ресурсов, что обеспечивается: наличием экономи­ческих ресурсов и монопольным доступом к ресурсам административным, включая принуждение и насилие (государственное или частное) как сред­ство ограничения экономической свободы конкурирующего или подвласт­ного субъекта.

Механизм проявления экономической власти выступает как процесс реализации специфических групповых (корпоративных) интересов круп­ных собственников посредством расширения своего властного простран­ства за счет перераспределения материальных и финансовых потоков в сторону' крупного капитала, теневизации экономики и широкого распро­странения неформальных сделок, получения индивидуальных гарантий властей, использования возможностей использования государства в целях присвоения монопольно-властной ренты. Эти средства реализации эконо­мической власти приводят к снижению спроса на универсальный правовой порядок, к дополнительным ограничениям уровня экономической свобо­ды, формируя особый тип экономического мышления, который по своим свойствам и внешним проявлениям весьма близок (а нередко — совпадает) с мышлением криминальным.

Не слу чайно поэтому среди форм реализации экономической власти в обществе помимо сосредоточения контрольных пакетов акций предпри­ятий и других видов собственности (земля, редкие ресурсы и т. п.) среди ограниченного круга экономических субъектов (концентрация собствен­ности) широкое распространение имеют теневизация экономики, «увод капиталов», коррупция, искусственно возводимые административные ба­рьеры развития конкуренции и демонополизации рынка.

Не следу ет ду мать, что экономическая власть является злом и всег­да по своей сути криминальна. Однако не следует забывать и о том, что экономическая власть, как и власть государственная, по своей приро­де трансгрессивна. Трансгрессивность как одно из ключевых понятий постмодерна, фиксирующее феномен перехода непроходимой границы, прежде всего, границы между возможным и невозможным, в социологии рассматривается и как способность переступать черту привычного, до­зволенного традицией, обычаем, законом¹. Государство, сосредоточивая в своих руках слишком большую публичную власть, как бы автоматиче­ски, в силу того, что является одним из ведущих субъектов экономиче­ских отношений и предпринимательства, сосредоточивает в своих руках и власть экономическую. Крупный капитал, располагая специфическим ресурсом влияния на публичную власть (лоббирование, подкуп, модное сейчас слово «откат»), не ограничивает себя только влиянием. Он стре­мится во власть с тем, чтобы получить еще больше возможностей для решения своих корпоративных задач.

В диалектике взаимосвязи государственных и экономических инсти­тутов политическая власть и сущностные характеристики государства, в частности его территориальная организация, тип правовой системы и государственного режима, реализуемая модель конституционно-право­вого регулирования общественных отношений, на первый взгляд играют ведущую роль хотя бы в силу монопольного права государства на зако- нодательствование, устанавливающее обязательные правила поведения, и государственное принуждение, обеспечивающее их соблюдение. Однако экономика и экономическая власть, «хотя и ... проистекают из закона и об­щественного мнения, легко приобретают определенную независимость: используя коррупцию, она может воздействовать на закон, а при помощи пропаганды — на общественное мнение»^{[214] [215].}

Обе эти тенденции — излишняя концентрация власти в руках госу­дарства или корпораций — в своем крайнем проявлении одинаково опасны для социума и государства:

— государственный интервенционизм^[216], понимаемый как принцип, теория и практика государственного вмешательства в экономику, присвое­ние себе экономической власти, способен нивелировать действие объек­тивных экономических законов, подчинить развитие экономики сиюми­нутным политизированным и идеологизированным целям государствен­ного управления;

— экономический интервенционизм, понимаемый как принцип, тео­рия и практика вмешательства экономики в процессы формирования и функционирования политической власти и государственных институтов, способен подчинить волю должностных лиц госаппарата интересам от­дельных финансово-промышленных групп, способствуя превращению чиновничества в «замкнутую и подчас просто надменную касту, понимаю­щую государственную службу как разновидность бизнеса» и использую­щую ее «для роста не общественного, а собственного благосостояния»¹, которые «мешают, сковывают руки, не дают развиваться»^{[217] [218].}

Опасность для прогрессивного общественного развития представляет не власть — политическая или экономическая, а любые формы ее бесконт­рольности. В ее преодолении правовые нормы, в первую очередь нормы конституции, играют ведущую роль, высту пая в двух «ипостасях», форма­лизуя как юридические средства сдерживания трансгрессивной природы государственной власти и власти экономической, ориентируя и ту, и дру­гую на формирование сильного государства с конкурентоспособной эконо­микой и эффективной социальной политикой. В этой связи характеристика государства как «персонифицированного правопорядка» (Г. Кельзен), как системы государственных институтов, функционирующих в рамках кон­ституционной доктрины разделения властей и обеспечивающих баланс го­сударственных, корпоративных и личных интересов, приобретает особую значимость, поскольку при существовании этого баланса в равной мере можно отвергнуть как догму, рассматривающу ю государство в качестве силы, подавляющей экономику, так и догму' об экономике, дикту ющей свою волю политической власти.