§ 2. Устойчивые когнитивные ошибки

Сверхоптимизм (overoptimism)

Так, среди различных экспериментально доказанных и многократно подтвержденных когнитивных ошибок широко признан так назы­ваемый фактор «сверхоптимизма» (overoptimism).

Это, пожалуй, самый яркий и одновременно самый важный в пра­ктическом плане пример когнитивного сбоя. Сверхоптимизм во мно­гом питает всю современную рыночную экономику, заставляя людей и инвесторов начинать все новые и новые бизнес-проекты на фоне доступной информации о том, что подавляющая часть из них на пра­ктике заканчивается провалом. Горожане, проживающие в крупных мегаполисах, регулярно наблюдают, как все новые и новые предпри­ниматели открывают рестораны и кафе, несмотря на очевидность того, что большая часть из них обычно не переживает и нескольких лет. Предприниматели, вдохновляемые яркими историями успеха (вроде судьбы Генри Форда, Стивена Джобса или Билла Гейтса), идут на риск, ставят на кон все, так как просто значительно переоценивают свои шансы и способности, считая их выше среднего. Но элементарная статистика говорит нам о том, что просто невозможно, чтобы все такие предприниматели имели перспективы выше среднего. Не вполне раци­ональная вера таких людей в свою исключительность создает динамику рыночного оборота. Большая часть из новых стартапов разоряется, но незначительное число действительно достигает успеха, способствует росту благосостояния предпринимателей, инвесторов и работников, удовлетворяет спрос людей на те или иные новые блага, двигает тех­нологический процесс, наконец. Ровно так же 500 лет назад все новые и новые авантюристы отправлялись на поиски Эльдорадо в далекие заморские и неизведанные земли, невольно расширяя наши знания о географии и устройстве мира, несмотря на то, что здравый смысл говорил о том, что в подавляющем числе случаев такие предприятия заканчиваются неудачей и смертью. Если бы не эффект избыточного оптимизма, наша экономика и в целом жизнь не были бы такими, какие они есть сейчас¹.

Эффект сверхоптимизма наблюдается повсеместно и характеризует далеко не только принципиально склонных к риску предпринимателей и авантюристов. Без сомнения, большинство людей не откладывало бы в достаточном количестве деньги на старость, предпочитая тратить их здесь и сейчас и оптимистично рассчитывая на свои возможности заработать достаточно в будущем, если бы патерналистская система обязательного пенсионного обеспечения не принуждала их к форми­рованию пенсионных накоплений. Именно поэтому многие туристы по своей доброй воле зачастую не тратят несколько сотен рублей на приобретение медицинской страховки, недооценивая вероятность того, что они могут оказаться на месте тех редких несчастных, кото­рым понадобится экстренная медицинская помощь в заграничной поездке.

Большинство из нас внимательно не читает условий заключаемых бытовых сделок, не считая нужным тратить на это время, несмотря на то, что в контракте, предложенном нам банками, страховыми или тури­стическими компаниями, могут оказаться абсолютно разорительные для нас условия. Мы, осознавая, что в редких случаях это может случиться, просто надеемся на то, что в нашем случае ничего страшного не прои­зойдет и в подписанной проформе договора не будет ничего необыч­ного. Риск столкнуться с подвохами в набранном мелким шрифтом до­говоре большинство потребителей всерьез не воспринимает. Более того, на практике даже корпоративные юристы, вычитывая коммерческий договор, серьезного внимания развернутым условиям о форс-мажоре не уделяют, а зачастую и вовсе их не читают. Почувствовать на себе по­следствия согласованного условия о форс-мажоре придется в будущем и в редких случаях возникновения каких-то необычных препятствий. Соответственно, так как риск столкнуться с издержками, вызванными данной формулировкой, крайне низок, юристы зачастую просто не считают его заслуживающим серьезного внимания.

Иначе говоря, то, что может произойти с небольшой вероятностью или в отдаленном будущем, люди склонны оценивать менее серьез­но, чем то предписывается теорией рационального выбора. Мы, как правило, верим в лучшее и не желаем трезво оценивать свои шансы на успех и риски столкнуться с неудачами.

В принципе, такую склонность к некоторому избыточному опти­мизму можно объяснить эволюционными и психологическими причи­нами и объявить вполне естественными адаптивными психологически­ми реакциями на непредсказуемость внешнего мира и эволюционно- детерминированным способом предотвращения депрессий^[71]. Тем не менее мы далее будем обозначать подобные когнитивные особенности проявлениями ограниченной рациональности.

Неадекватная оценка малой вероятности

Наше сознание с трудом справляется с адекватным реагированием на обстоятельства, риск возникновения которых крайне незначителен. Как уже отмечалось, с точки зрения логики рационального выбо­ра мы должны опираться на ожидаемое значение издержек и выгод, т.е. умножать номинальное их значение на субъективно оцениваемый процент вероятности их материализации. Но люди часто не способны верно оценивать небольшие показатели риска: мы либо полностью их игнорируем, либо придаем им слишком большое значение^[72].

Так, нередко люди вовсе игнорируют риски, материализация кото­рых возможна с очень низкой вероятностью, склоняясь к дисконти­рованию риска до нуля, а также нечувствительны к незначительным изменениям вероятности материализации рисков. Так, например, увеличение риска столкнуться с привлечением к административной ответственности с 1 до 2% чаще всего не влечет пропорционального изменения поведения. Люди реагируют на риски, только если их зна­чение достаточно высоко, а также на изменение рисков, только если эти изменения достаточно значительны^[73].

Одновременно, как показывает современная литература по пове­денческой экономике, люди часто склонны переоценивать вероятность на самом деле крайне маловероятных событий, если они вызывают у человека яркие воспоминания и ассоциации^[74]. Такого рода проблема в литературе по поведенческой экономике называется «эвристикой доступности» {availability heuristic). Яркие личные впечатления, вос­поминания или ассоциации заставляют нас завышать свою оценку вероятности того, что данное обстоятельство наступит. Например, человек, у которого близкий родственник умер от рака, не зная точной статистики, будет склонен переоценивать распространенность рака. В равной степени многие люди значительно переоценивают вероят­ность погибнуть в авиакатастрофе из-за того, что последние всегда сопряжены с громким освещением в прессе, демонстрацией горя род­ственников. Ровно таким же образом человек, который своими глазами или по телевизору видит неописуемую радость счастливчика, выиг­равшего в лотерею большую сумму, будет несколько преувеличивать вероятность такого выигрыша. Такие яркие картинки запечатлеваются в нашей памяти, становятся в рамках работы Системы-1 легкодо­ступными при необходимости ассоциировать вопрос о вероятности такого события с какой-то хранящейся в памяти информацией. В итоге это нередко порождает неоправданные фобии или ложные иллюзии и влияет на наше представление о распространенности тех или иных явлений и степени их вероятности.

Например, специфика работы судей приводит к тому, что они ре­гулярно сталкиваются с историями злоупотреблений или иными ано­малиями экономики. Это создает у многих из них ложное ощущение, что случаи злоупотреблений очень распространены в обороте и чуть ли не доминируют над нормальными рыночными практиками. Про­блема заключается в том, что такие судьи экстраполируют свой опыт столкновения с отдельными перверсиями рынка на весь рыночный процесс. Случаи рыночных патологий, которые судье приходится периодически разбирать, откладываются в памяти и создают соответ­ствующий стереотип, влияющий на представления судьи о поведении предпринимателей. Этот процесс происходит на подсознательном уровне и часто критически не оценивается. Ошибочность таких обо­бщений связана с тем, что на самом деле выборка очевидно нерепре­зентативна и оценка судьи искажается за счет эвристики доступности. Миллиарды сделок проходят мимо судебной системы, и в них никаких аномалий не наблюдается.

Эвристика доступности оказывает влияние и на оценку людьми ве­роятности быть привлеченными к ответственности за правонарушения. Если случаи раскрытия правонарушений (например, коррупционных) периодически превращаются в громкие медиасобытия, громко осве­щаются в СМИ, люди нередко начинают преувеличивать реальное значение уровня превенции таких правонарушений.

Эвристику доступности умело используют в своих грязных делах и террористы. Любой теракт становится событием национального мае­штаба, освещается телевидением, и в итоге у людей возникают серьез­ные страхи в отношении своей безопасности; вероятность оказаться жертвой теракта сильно искажается в сторону увеличения. И все это несмотря на то, что объективная вероятность столкнуться с терактом в тысячи раз меньше, чем вероятность погибнуть от рук грабителя или в автоаварии.

Неприятие потерь (loss aversion)

Также Д. Канеман и А. Тверски в свое время показали, что отно­шение реальных людей к риску куда более сложное и противоречивое, чем может показаться на основе простых представлений о последова­тельности рационального выбора. С точки зрения классической мо­дели рациональности люди либо склонны к риску, либо стремятся его избегать. Но, как показывает бихевио-экономический анализ, очень часто один и тот же человек может проявлять стратегию избегания риска в ситуациях, когда речь идет о риске возникновения ущерба, и одновременно устойчивую склонность к риску тогда, когда речь идет о вероятности получения выгоды (так называемый эффект избегания потерь, loss aversion). Расстройства, вызываемые возникновением по­терь, эмоционально сильнее, чем радость от аналогичного по объему выигрыша^[75].

По мнению ряда исследователей, этот же феномен наблюдается и у животных. Показано, что в многочисленных столкновениях между особями, контролирующими определенную территорию, и особями, претендующими на то, чтобы ее отнять, куда чаще победителями вы­ходят первые, так как их готовность на риск для защиты от возможной потери выше, чем готовность на риск атакующей стороны, претенду­ющей на некий выигрыш^[76].

Клиенты, например, как правило, готовы на куда более щедрую оплату услуг адвокатов, если оплата выражается в форме «гонорара успеха», а не в виде фиксированной платы. Клиенты склонны рискнуть большой частью возможного выигрыша, только чтобы избежать га­рантированных потерь в виде фиксированной оплаты услуг адвокатов.

Степень наших переживаний от прямых потерь выше, чем от не­получения некой выгоды. Кредитор, пострадавший от нарушения, куда меньше переживает в связи с тем, что он не смог взыскать с на­рушителя упущенную выгоду, чем в связи с невозможностью взыскать реальный ущерб. В экономическом плане эти категории практически идентичны, но наше сознание относится к ним по-разному из эффекта неприятия потерь.

Это же влияет на нашу оценку поведения и других людей. Так, люди по-разному относятся к попытке контрагента освободиться от договора из-за появления более выгодного варианта использовать свои ресурсы, с одной стороны, и выйти из договора по причине выявления убыточности сделки — с другой. Первое никогда не рассматривается как основание к расторжению договора из-за существенного измене­ния обстоятельств, в то время как второе в ряде случаев поддержива­ется общественной моралью и судами. Логика такого различия в том, что мы интуитивно осознаем различие между упущенной выгодой и реальным ущербом. Переживание в связи с упущенной выгодой не кажется столь же сильным и заслуживающим сострадания, в то время как переживания, вызванные возникновением реального ущерба, вызывает эмпатию и сочувствие.

Мы также по-разному относимся к причинению вреда активными действиями и неоказанию помощи. Лицо, которое причинило вред, должно быть жестко наказано. Лицо же, не оказавшее помощь, по­рицается куда меньше. В первом случае речь идет о прямых потерях жертвы, в то время как во втором — о неполучении ею некой выгоды.

Эффект неприятия потерь проявляется, в частности, в таком фе­номене, как неоправданное внимание к понесенным ранее и невоз­вратным издержкам {sunk costs) при осуществлении рационального выбора (т.е. sunk costs fallacy)'. Рациональный индивид не будет огля­дываться на уже понесенные и невозвратные затраты при осущест­влении оценки издержек и выгод для выбора оптимального с точки зрения своих предпочтений решения. Тот или иной выбор индивида уже не способен повлиять на такие невозвратные издержки, и при выборе было бы рационально ориентироваться исключительно на те издержки, которые такой выбор исключает или влечет, т.е. смотреть в будущее. Но реальные люди нередко склонны слишком переживать по поводу невозвратных издержек, принимать из-за этого не вполне эффективные решения и остаются заложниками прошлого. Так, ин­дивид, купивший билет, с большей вероятностью будет досматривать оказавшийся не вполне удачным фильм до конца, чем тот, кому билет достался бесплатно. Индивид же, намеревающийся продать некую вещь, которую он ранее приобретал за большие деньги, нередко будет готов продать ее за значительно большую сумму, чем если бы эта вещь ему досталась в подарок. Иначе говоря, его субъективное ощущение ценности принадлежащего ему блага может зависеть от того, за сколько оно ему досталось.

Или, например, компания, потратившая на ведение судебного спо­ра в первой инстанции значительные средства и силы, при принятии решения о целесообразности дальнейшего обжалования вынесенного против нее решения с точки зрения рационального выбора в идеале должна оценивать шансы на успех, соизмеряя их лишь с теми рас­ходами, которые ей предстоит понести в связи с обжалованием ре­шения. Но реальные участники процесса часто не могут отрешиться от сознания того, какие средства уже были потрачены, и склонны с учетом этого рискнуть, не желая «фиксировать свои убытки», даже тогда, когда было бы рационально воздержаться от дальнейшего ве­дения спора.

Эффект рамки

То, как подаются по сути идентичные альтернативы, в какой рам­ке структурируется выбор, сильно влияет на реальный выбор людей (эффект рамки, framing effect).

Сравним две ситуации. В первой цена в договоре купли-продажи установлена в размере 500 тыс. руб., оплата должна состояться не­медленно после поставки, и установлена исключительная неустойка (т.е. блокирующая взыскание каких-либо убытков поверх штрафа) за пропуск покупателем срока оплаты более чем на месяц в 50 тыс. руб. Во второй цена установлена в размере 550 тыс. руб., срок оплаты из­начально отодвинут на месяц, и предусмотрена скидка в 50 тыс. руб. за досрочную немедленную оплату после получения товара. На языке цифр и реальных правовых последствий два этих варианта практически идентичны. Но, думаю, мы не ошибемся, если предположим, что веро­ятность пропуска покупателем срока в первом случае несколько ниже, чем вероятность нереализации им права на досрочное исполнение во втором. То, что первый вариант смещения срока оплаты подается в форме правонарушения, а плата за нарушение — в виде санкции, в то время как во втором варианте речь идет о праве и скидке, меняет силу мотивации к скорейшему исполнению. То, как этот выбор подается, в определенной степени влияет на наше сознание, так как затрагивает некоторые когнитивные структуры и вызывает ассоциации, которые мы чаще всего не вполне контролируем своим разумом при совершении поступков. Неприятие потерь заставляет нас реагировать по-разному в зависимости от того, подается одно и то же решение как влекущее потери (штраф) или не позволяющее получить выгоду в виде скидки. Конечно же, как только человек осознает идентичность этих опций, различие во многом исчезает. Но все дело в том, что Система-2 наше­го мышления задействуется далеко не всегда и не столь интенсивно. И в той степени, в которой она отдыхает и отдает руководство нашими поступками Системе-1, эффект рамки срабатывает.

Эти результаты, подтвержденные многочисленными эксперимен­тами и демонстрирующие сбой в рациональности людей, позволили А. Тверски и Д. Канеману сформулировать тезис о том, что решения во многом зависят от того, в каком виде, какими словами соответству­ющие альтернативы и релевантная информация подаются индивиду.

Тесно связана с эффектом рамки и другая особенность нашей когни­тивной деятельности. Замечено, что люди при осуществлении выбора склонны предпочитать тот вариант, который выглядит как компро­мисс, некое среднее значение по отношению к предложенным ему крайним опциям (так называемый эффект компромисса, compromise effect), или изменять свой выбор в зависимости от наличия неких край­них, контрастных опций (эффект контраста, contrast effect). Выбор в пользу одной из доступных опций оказывается зависящим от того, на фоне каких иных альтернатив эта опция представлена. Контраст не только приводит к оптическим иллюзиям, но и искажает наше суждение в отношении невизуальных феноменов. Например, выбор между двумя опциями часто зависит от присутствия третьей. Так, человек может посчитать для себя непозволительно дорогим стейк в ресторане ценой в 1,5 тыс. руб. и предпочесть более дешевое блюдо за 700 руб., если этот стейк будет самым дорогим блюдом в меню, но этот же человек может согласиться заказать этот стейк, если рядом в меню окажутся блюда ценой более 2 тыс. руб.

В равной степени выбор судьи, определяющего срок заключения для преступника, может зависеть от верхнего предела уголовной ответ­ственности даже тогда, когда судья не намерен приговаривать преступ­ника к максимальному наказанию. Например, представим себе первую ситуацию, когда УК РФ устанавливает максимальное наказание в пять лет, и ситуацию, когда верхним пределом являются 10 лет заключения. При этом судья считает, что преступник однозначно не заслуживает ни пяти-, ни тем более 10-летнего срока заключения. Будет ли его выбор между одним, двумя, тремя или четырьмя годами заключения зависеть от того, какой верхний предел закон устанавливает? Поведенческий анализ предсказывает положительный ответ. При верхнем пределе в 10 лет судья будет склонен выбирать более серьезное наказание из рассматриваемых им опций, чем если бы верхний предел был уста­новлен в законе на уровне пяти лет. Это предположение нуждается в верификации, но мы не удивимся, если оно подтвердится. Контекст выбора оказывает влияние на сам выбор.

Игнорирование альтернативных издержек

Тесно связан с проблемой неприятия потерь и другой сбой челове­ческой рациональности, который проявляется в систематическом иг­норировании альтернативных издержек {opportunity costs) при осущест­влении оценки издержек и выгод различных альтернатив поведения^[77].

Любое решение обычно принимается на основе сопоставления раз­личных вариантов. Выбор одного из вариантов исключает иную альтер­нативу, означает какую-то упущенную возможность. Альтернативными издержками некой деятельности в экономике называют упущенную выгоду от наилучшего из вариантов альтернативного использования своих ресурсов, сил и времени. Величина альтернативных издержек определяется как размер упущенной выгоды от наиболее экономически привлекательной из отброшенных альтернатив. Например, если чело­век покупает земельный участок за 1 млн руб. и инвестирует в обработ­ку земли и выращивание зерна еще 500 тыс. руб. («явные издержки»), чтобы в конечном счете извлечь 1,8 млн руб. от продажи зерна, такая экономическая операция может на первый взгляд показаться экономи­чески эффективной, так как приносит человеку 300 тыс. руб. прибыли. Но этот расчет не учитывает альтернативных издержек. Допустим, что если бы гражданин этот же самый участок сдал в аренду, то он смог бы получить 2 млн руб. арендной платы в год и извлек бы в итоге намного большую прибыль, чем при его сельскохозяйственном использовании. Сумма этой упускаемой выгоды и составляет альтернативные (неяв­ные) издержки, которые разумный предприниматель должен в теории принимать в расчет при определении наиболее эффективного при­ложения своих ресурсов. Если принять в расчет эту величину, то при прочих равных выбор в пользу инвестиций в сельское хозяйство с чи­сто экономической точки зрения нелогичен, так как альтернативные издержки перевешивают прибыль от выращивания зерна. Это никак не отменяет того факта, что выбор в пользу сельского хозяйства может быть предопределен не экономическими соображениями (например, личным пристрастием), но сигнализирует об ошибке в расчете, если инвестор ставил себе сугубо коммерческие цели.

Многие люди (на самом деле подавляющее число обывателей) в качестве издержек принимаемого решения будут считать только фактически возникающие, «явные» временные и иные издержки дан­ного выбора (своего рода реальный ущерб), забывая учесть издержки альтернативные (своего рода упущенную выгоду) в силу непонимания этой неявной экономической переменной.

Это с трудом вписывается в классическую модель рационально­го выбора, так как с экономической точки зрения альтернативные и прямые издержки идентичны. Такое различное отношение реальных людей к этим феноменам часто изумляет экономистов, привыкших к холодным и стройным моделям.

Предпочтение бездействия

Многие люди, сталкиваясь с выбором между бездействием, кото­рое причиняет вред с определенной вероятностью, и причиняющим такой же вред с той же вероятностью действием, скорее в силу осо­бенностей нашей психики выберут первое (так называемое omission bias). И в том, и в другом случае люди испытывают страх ошибки, но страх совершить ошибочное действие оказывается часто сильнее, чем страх ошибки в результате бездействия. Бездействие означает сохранение статус-кво.

Пассивная эвтаназия путем отключения от систем жизнеобеспе­чения во многих странах признается людьми морально допустимой, а активное вспоможение человеку покинуть этот мир вызывает нередко бурный протест. Многие матери, сталкиваясь с примерно равной ве­роятностью причинения вреда здоровью ребенка в связи с побочными эффектами вакцинации, с одной стороны, и в связи с заболеванием ребенка в результате отсутствия вакцинации — с другой, скорее от­кажутся от вакцинации, так как ощущают бремя ответственности за неудачную вакцинацию (активное действие) сильнее, чем бремя принятия на себя риска того, что ребенок заболеет из-за отсутствия вакцинации (бездействие)^[78].

Этот феномен нашего сознания во многом объясняет то, почему многие люди склонны придерживаться, возможно, не самого луч­шего статус-кво (status quo effect), когда преимущества отступления от сложившегося положения также не очень очевидны. В условиях, когда вероятность того, что сохранение статус-кво вредит интересам индивида, примерно равна вероятности того, что отступление от ста­тус-кво ухудшит имеющееся положение вещей, и, соответственно, риск ошибочного изменения и риск ошибочного сохранения сложившегося положения одинаковы, многие скорее склонятся к сохранению статус- кво. Ведь для отступления от сложившегося порядка вещей требуются активные действия, а риск ошибиться в случае активных действий страшит многих людей больше, чем риск пострадать от бездействия и приверженности статус-кво.

С точки зрения теории рационального выбора это различие трудно объяснить.

Этот феномен, видимо, также связан с эффектом неприятия потерь.

Эффект обладания (endowment effect)

Поведенческая экономика обнаружила такую особенность челове­ческого мышления, как эффект обладания^[79]. Его суть заключается в том, что то благо, которым человек владеет, или то право, которое за ним признается, им оценивается выше, чем то, что он был бы готов отдать за это благо или право, если бы оно принадлежало другому. Субъек­тивное ощущение ценности блага может варьироваться в зависимости от того, обладает им индивид или нет. Сам факт обладания правом на некое благо как будто бы повышает его ценность для индивида.

Приведем такой пример. Допустим, у некой группы людей (напри­мер, членов педагогического коллектива университета) появляется возможность получить определенный ресурс (например, земельный участок, выделяемый этому коллективу для целей дачного строитель­ства). И при этом требуется найти какой-то способ его разделить между членами сообщества. Руководство вуза, ответственное за распределение, рассматривает два альтернативных способа решения этой проблемы, осознавая, что у разных членов коллектива потребность в земле может различаться. При первом варианте члены коллектива должны будут вы­купить права на участки по принципу аукциона. При этом тот, кто готов будет заплатить больше, получит большее число участков. При вто­ром варианте земля распределяется между всеми членами группы по фиксированным ценам поровну с надеждой на то, что те, кому достав­шиеся наделы окажутся не очень нужны, просто продадут их тем, кто их ценит выше. С точки зрения упрощенных экономических моделей, основанных на бесперебойной работе теории рационального выбора, при реализации второго варианта по прошествии некоторого времени распределение земельных участков будет примерно таким же, каким оно было бы при реализации варианта аукциона. Те члены коллектива, кому участки нужнее, смогут выкупить их у тех, кому они достались при первоначальном распределении, примерно таким же образом, как они выкупили бы их на аукционе. Ну разве что потребуется несколько боль­ше усилий для заключения сделок. Но тут проявляет себя интересная закономерность нашей психики. Многие из членов коллектива, которые в случае аукциона воздержались бы от покупки выше, например, цены в 30 тыс. руб. за одну сотку, тем самым демонстрируют, что они ценят землю меньше, чем эта денежная сумма. Казалось бы, эти же люди, если предположить их последовательность, в случае реализации варианта первичного равного распределения с удовольствием бы продали до­ставшиеся им участки по любой цене выше 30 тыс. руб. Действительно, если они ценят это благо максимум в 30 тыс. руб., то, получив предло­жение от коллеги о продаже их участка за 40 тыс. руб., они должны его непременно принять. Но в реальности, как показывает литература по эффекту обладания, многие из них буквально на следующий день после того, как в их собственность попадает соответствующий участок при первоначальном распределении, начинают ценить его выше, чем они его ценили до этого, и будут готовы продать его по цене значительно выше тех 30 тыс. руб. Тут срабатывает психологический эффект облада­ния. В результате возникает риск того, что многие, казалось бы, вполне предсказуемые в рамках традиционной модели рационального выбора трансакции могут просто не произойти.

Эффект обладания имеет важное значение для права, так как по­казывает сильное влияние диспозитивного распределения прав и обя­занностей на принимаемые решения. То решение, которое установ­лено по умолчанию (default rule), наделяет человека неким правом. Возможно, если бы его не было, человек и палец о палец не ударил бы для того, чтобы его приобрести. Но раз уж оно ему даровано, он может не захотеть отказываться от него, если ему не предложат достаточно высокую компенсацию. Соответственно, законодатель должен край­не внимательно относиться к содержанию диспозитивных правовых решений, не полагаясь в полной мере на то, что, если оно окажется неудачным, индивиды легко от него отступятся, например, согласовав в договоре правило, отличное от того, что предписано диспозитивной нормой закона^[80].

В равной мере эффект обладания объясняет, почему так редко сто­роны достигают мирового соглашения после вынесения судебного решения. С точки зрения обычной модели рациональности если всту­пившее в силу судебное решение, наделяющее одну из сторон неким правом (например, на возврат имущества, на исполнение в натуре, на пресечение той или иной деятельности ответчика и т.п.), оказывается таковым, что проигравшей стороне дешевле договориться с победи­телем о выплате некой суммы отступного, чем исполнять судебный акт, а победителю эта сумма будет выгоднее, чем реальное исполнение решения, то стороны с большой вероятностью смогут договориться о мировом соглашении на стадии исполнительного производства. Для этого будут все экономические условия с точки зрения модели рационального выбора. Но на практике такие соглашения на этой стадии крайне редки как в России, так и во многих других странах^[81]. Прохождение через все сложности судебного процесса усиливает эмо­циональную привязанность победителя к подтвержденному судом праву, увеличивает его ценность в сознании победителя, продуцируя сильную «эмоциональную нагруженность» акта победы и подавляя желание отчуждать подтвержденное судом право даже тогда, когда, казалось бы, рационально отступить и получить вполне достаточную денежную компенсацию.

Ошибка ретроспективного взгляда

Другая особенность нашего мышления состоит в том, что мы пре­увеличиваем ex ante вероятность события, когда оцениваем его ex post, после того как оно уже произошло^[82]. Ретроспективно, ex post люди склонны преувеличивать предвидимость того, что фактически про­изошло.

Например, когда директор компании принимает то или иное дело­вое решение в рамках управления компанией, оно неизбежно сопря­жено с риском просчета и ошибки. Если это решение в итоге оказалось ошибочным и повлекло для компании убытки, присяжные или судья, оценивающие разумность такого решения конкретного директора, должны оценить, насколько вероятным мог и должен был казаться та­кой исход в момент принятия решения условному разумному директо­ру. И здесь тот факт, что это решение реально повлекло для компании убытки и оказалось на поверку неудачным, сильно влияет на эту оценку ex ante очевидности такого развития событий. Если бы присяжных или судей спросили о вероятности неудачного исхода перед тем, как решение было принято, намного меньшее число из них оценило бы решение как очевидно неудачное и способное причинить обществу убытки, чем если им приходится судить об этом ex post, когда убытки уже возникли. Решение, которое в момент принятия представлялось бы большинству вполне разумным и оправданным с учетом доступной директору тогда информации, может впоследствии казаться сторон­нему наблюдателю (даже опытному предпринимателю, не говоря уже о судьях и присяжных) очевидной глупостью на фоне знания обо всех реальных последствиях такого решения.

Аналогичная ситуация возникает и при рассмотрении деликтных исков или исков о привлечении к ответственности за врачебную ошиб­ку, в рамках которых судья (в некоторых странах - присяжные) должен оценить, вел ли ответчик себя неосторожно. Та же проблема возникает и тогда, когда судье при определении добросовестности контрагента в рамках оспаривания сделки, совершенной директором общества с превышением своих полномочий или без необходимых согласований, а также при виндикации вещей, приобретенных у неуправомоченного отчуждателя, необходимо ретроспективно оценить, должен ли был ответчик, действуя разумно и осмотрительно, догадываться о наличии соответствующих правовых пороков (превышении полномочий или от­сутствии титула собственника у отчуждателя). Ретроспективный взгляд склонен искажать реальную картину событий и подспудно завышать применимый стандарт должной заботливости и осмотрительности.

Аналогичная проблема проявляет себя при рассмотрении судом споров, в которых встает вопрос об освобождении должника от ответ­ственности в связи с непреодолимой силой или вопрос о расторжении договора в связи с существенным изменением обстоятельств. В обоих случаях суд должен оценить, насколько возникшие на пути исполнения договора препятствия или изменение обстоятельств могли быть пред­видимы соответствующей стороной (этого требуют и. 3 ст. 401 и ст. 451 ГК РФ). Но когда такая оценка дается ретроспективно, она неизбежно искажается. Судье часто может казаться, что соответствующие препят­ствия или изменение обстоятельств могли быть предвидимы лицом куда чаще, чем это соответствует объективной реальности принятых стандартов деловой практики, только лишь потому, что к моменту рассмотрения спора эти обстоятельства фактически наступили.

Это искажение нашего сознания в литературе по поведенческой экономике принято называть искажением ретроспективного взгляда {hindsight bias)'. В России по этому поводу говорят, что «задним умом мы все крепки».

Игнорирование априорной вероятности

Можно привести и еще один пример, когда Система-1 может под­толкнуть нас к ошибке в суждениях. Люди в своей массе испытывают большие сложности при определении вероятности тех или иных обсто­ятельств еще и потому, что наше сознание патологически игнорирует априорную вероятность и полагается на легкодоступные стереотипы, отступая от так называемой байесианской теории вероятности. По­ясним. Согласно байесианской модели определения вероятности, которой в теории должен следовать идеально рациональный индивид, прежде, чем определить вероятность некоего обстоятельства, мы долж­ны субъективно оценить исходную вероятность (распространенность того или иного явления), а затем, добавляя новые специфические или экспериментальные данные, с учетом них корректировать нашу исходную оценку. Априорная вероятность — это вероятность, которая определяется до того, как мы ввели некие дополнительные данные в расчет вероятности.

Приведем здесь несколько модифицированный пример из книги Дэниэля Канемана¹. Допустим, мы видим в автобусе взрослого че­ловека в очках и костюме, читающего журнал о науке, и нам нужно определить, кем данный человек скорее всего является — кандидатом (доктором) наук или гражданином, не имеющим ученой степени. Байе- сианская модель определения вероятности, которой будет следовать идеально рациональный индивид, потребует от него вначале прики­нуть, какой процент взрослых россиян имеет ученую степень, и вре­менно не обращать внимания на внешние специфические признаки данного человека, которые, безусловно, способны повлиять на расчет вероятности (очки, журнал и т.п.). Если у нас нет статистики под ру­кой, априорную вероятность можно определить навскидку. Допустим, мы таким образом получаем 0,7% остепененных россиян (это близко к тому, что показывают переписи населения). Если мы не пропустим этот этап, то скорее всего не ошибемся при решении данной задачи. Даже с учетом того, что, вероятнее всего, кандидаты или доктора наук в транспорте читают научные журналы, носят костюмы и очки чаще среднестатистического россиянина, эти дополнительные переменные никак не смогут скорректировать изначальную априорную вероятность в 0,7% таким образом, чтобы итоговый расчет вероятности наличия степени у наблюдаемого гражданина выдал нам результат в 51% и тем самым позволил обосновать вывод о том, что данный человек скорее остепенен, чем нет. Е1а самом деле намного более вероятно, что данный гражданин не имеет ученой степени.

Eto обычные люди при решении подобных задач нередко не задейст­вуют Систему-2, пропускают этап определения априорной вероятности и могут основать свое суждение на стереотипах. На этом основаны многие социальные проблемы, связанные с предубеждениями и дис­криминацией. Так, часто на обвинительный приговор суда оказывают сильное влияние определенные стереотипы. Многие люди готовы делать обобщения и общие заключения на основе крайне скудного личного опыта и стереотипов без попытки определить априорную вероятность.

Способность учитывать лишь ограниченное число переменных

Как показывают многие исследования, обычный человек, сравни­вая несколько альтернатив, способен осуществлять сопоставление на основе всего нескольких параметров. Полноценный и комплексный анализ всех сравнительных издержек и выгод каждого из возможных вариантов поведения человеческое сознание осуществить, как правило, не способно. Некоторые исследования показывают, что человек редко учитывает больше 10 параметров при совершении сделок^[83].

Конкурирующие продукты могут отличаться друг от друга по 30 раз­личным параметрам, включая цену и предлагаемые условия потре­бительского договора, но человеческое сознание обывателя не спо­собно агрегировать все эти данные, определить ценовое значение каждого из них и делать выбор на основе полного и всестороннего анализа ценовых и неценовых параметров альтернативных предложе­ний. Как правило, человек ориентируется на несколько ярких {salient), ключевых параметров (цвет, дизайн, цена и т.п.), просто игнорируя все остальные, несмотря на то, что последние в совокупности могут иметь большое значение. Это стимулирует коммерсантов изучать то, какие параметры большинство людей считает яркими, и делать свои предложения в этой части максимально привлекательными и конку­рентными, при этом соразмерно снижая качество своей продукции и предлагаемые потребителю условия договора в части тех параметров, которые обделяются вниманием потребителя.

Ограниченные математические способности

Также нужно отметить свойственную многим людям неспособность осуществлять точные математические расчеты и агрегирование разроз­ненных цифровых показателей. Этот феномен зачастую используется банками при установлении платы за пользование кредитом, когда процент устанавливается на сравнительно привлекательном для за­емщика уровне, а значительная доля реального финансового бремени по обслуживанию кредита «прячется» в не столь бросающихся в глаза условиях о комиссиях и об иных подобных скрытых отчислениях. Люди, оценивая целесообразность привлечения кредита, склонны упускать из расчетов эти скрытые комиссии, не будучи способны аг­регировать разрозненные элементы цены, и нередко берут на себя не просчитанные в полной мере финансовые обязательства.

Проблема самоконтроля

Для читателя не секрет, что многие люди испытывают серьезные проблемы даже не столько с рациональностью, сколько с силой воли и самоконтролем. Мы все имеем ограниченную силу воли {bounded willpower)^[84]. Люди могут рационально осознавать вредность того или иного поведения, но терять контроль над собой, встречаясь с соответ­ствующим соблазном. Здесь нет сбоя в рациональности, а присутствует ослабление воли за счет возникновения сильных эмоций. Огромное число людей покупает на самом деле ненужные товары, поддаваясь ажиотажу, практикует небезопасный секс или не пристегивает ремень безопасности, прекрасно при этом осознавая, что это нерационально, противоречит их контролируемым разумом предпочтениям, но подда­ваясь эмоциям. Наше сознание до столкновения с соответствующим выбором однозначно диктует нам определенное рациональное реше­ние, и мы клянемся себе, что так и будем себя вести, но как только встаем перед выбором непосредственно, вдруг изменяем своим пред­почтениям и ведем себя иррационально.