О преступлениях и наказаниях

...Вам ни в какой мере не удастся заставить нас поверить в наличие преступления там, где нет преступления, - вы можете только само преступление превратить в правовой акт. Вы стерли границы, но вы ошибаетесь, если думаете, что это приносит вам одну только пользу.

...Бели понятие преступления предполагает наказание, то действительное преступление предполагает определенную меру наказания. Действительное преступление ограничено. Должно быть поэтому ограничено и наказание, хотя бы для того уже, что­бы быть правомерным. Задача состоит в том, чтобы сделать нака­зание действительным следствием преступления. Наказание должно явиться в глазах преступника необходимым результатом его собственного деяния, - следовательно, его собственным дея­нием. Пределом его наказания должен быть предел его деяния. Определенное содержание правонарушения является пределом для определенного преступления. Мера этого содержания есть, таким образом, и мера преступления.

.. .Под так называемыми обычаями привилегированных под­разумевают обычаи, противоречащие праву.

...Мудрый законодатель предупредит преступление, чтобы не быть вынужденным наказывать за него. Но он сделает это не пу­тем ограничения сферы права, а тем путем, что в каждом право­вом стремлении уничтожит его отрицательную сторону, предо­ставив праву положительную сферу деятельности. Он не ограни­чится тем, что для членов одного класса устранит все то, что не дает им возможности подняться на более высокую ступень пра­вовой сферы, а предоставит самому этому классу реальную воз­можность пользоваться своими правами. Но если государство является для этого недостаточно гуманным, богатым и велико­душным, то, по крайней мере, безусловный долг законодателя - не превращать в преступление то, что имеет характер проступка, и то лишь в силу обстоятельств. С величайшей гуманностью дол­жен он исправлять все это, как социальную неурядицу, и было бы величайшей несправедливостью карать за эти проступки как за антисоциальные преступления. В противном случае он поведет борьбу против социальных побуждений, полагая, что борется против их антисоциальной формы. Одним словом, соблюдение народных обычных прав, - там, где они подавляются, - может рассматриваться только как простое нарушение полицейских по­становлений, но ни в коем случае не может караться как преступ­ление. Полицейское наказание есть средство против такого дей­ствия, которому обстоятельства придают характер нарушения внешнего порядка, но которое не является нарушением вечного правового порядка. Наказание не должно внушать больше отвра­щения, чем проступок, позор преступления не должен превра­щаться в позор для закона. Если несчастье становится преступле­нием или преступление - несчастьем, то это подрывает основы государства.

...Государство должно видеть в человеке, нарушившем... пра­вила, нечто большее, чем правонарушителя... Разве каждый из граждан не связан с государством тысячью жизненных нервов, и разве оно вправе разрезать все эти нервы только потому, что этот гражданин самовольно разрезал какой-нибудь один нерв? Госу­дарство должно видеть и в нарушителе...

Я вообще не думаю, что личности должны служить гаран­тиями против законов; я, наоборот, думаю, что законы должны служить гарантиями против личностей. И сумеет ли даже самая необузданная фантазия вообразить себе, что люди, которые в высокой роли законодателей ни на одну минуту не могут возвы­ситься над узким, практически-низменным настроением своеко­рыстия и подняться до теоретической высоты всеобщих и объек­тивных воззрений, люди, которые дрожжат уже при одной мысли о будущих убытках и хватаются за что угодно, лишь бы защитить свои интересы, - что эти же люди станут вдруг философами пред лицом действительной опасности? Но никто, даже самый лучший законодатель, не должен ставить свою личность выше защищае­мого им закона. Никто не имеет права декретировать самому себе вотум доверия, который чреват последствиями для третьих лиц.

...Государство может и должно сказать: я гарантирую право от всяких случайностей. Только право во мне и бессмертно, и потому я вам доказываю смертность преступления тем, что унич­тожаю его. Но государство не может и не должно говорить: част­ный интерес, определенное существование собственности, лесной участок, дерево, сучок (а в сравнении с государством самое большое дерево не более чем сучок) гарантированы от всех слу­чайностей, бессмертны. Государство не может идти против при­роды вещей, оно не может оградить конечное от тех условий, которым конечное подчинено, от случайности. Так же как госу­дарство, до того как преступление было совершено, не может гарантировать вашу собственность от всяких случайностей, - в такой же мере преступление не может превратить эту неустойчи­вую природу вашей собственности в ее противоположность. Во всяком случае, государство обеспечит ваш частный интерес, по­скольку он может быть обеспечен разумными законами и разум­ными предупредительными мерами, но государство за вашим частным иском к преступнику не может признать другого права, кроме права всех частных исков, - защиты, оказываемой граж­данским судопроизводством. Если таким путем вы, вследствие несостоятельности преступника, не можете получить вознаграж­дение, то отсюда следует лишь то, что всякий законный путь к вознаграждению исчез. Мир от этого не выйдет из своей орбиты, государство не оставит солнечного пути справедливости, вы же узнаете, что все земное - преходяще, а это, при вашей сугубой религиозности, вряд ли покажется вам пикантной новостью и не более удивит вас, чем буря, пожари лихорадка. Но если бы госу­дарство захотело сделать преступника вашим временным кре­постным, то оно принесло бы бессмертие права в жертву вашему ограниченному частному интересу. Оно этим доказало бы пре­ступнику смертность права, между тем как наказание должно было служить доказательством того, что право бессмертно.