Одной из главных проблем первой трети XX века, по мысли евразийцев, явилась утрата чувства государства.

Н.Н. Алексеев и Л.П. Карсавин полагали, что не последнюю роль в этом процессе сыграло противопоставление общества и государства, закрепившееся в соци­альной науке и общественном сознании народов Западной Европы.

государственность как «живое и духовно-личное единство культуры» и применял к самому учению о культуре аристотелевский термин «по­литика», тем самым, еще раз подчеркивая значимость принципа един­ства в социальной сфере.

При этом политика как учение о культуре должна основываться на детально разработанной социальной философии, в которую необходи­мо включить понятия индивидуальной и соборной личности как субъ­ектов культуры. Именно субъект культуры призван сохранять и разви­вать органическое единство высших ценностей, придающее смысл всему существованию и составляющее культуру: человек вначале при­общается к традиции, а затем, в своих единичных действиях, продол­жает раскрывать сущность собственной культуры, созидая новые цен­ности, при этом развитие своей национальной культуры способствует прогрессу и развитию общечеловеческой культуры.

Лев Платонович был уверен в том, что евразийству не доставало глубокого философского обоснования, поэтому и использовал соб­ственную концепцию симфонической личности в качестве такового: «Основная философская интуиция Карсавина состоит в том, что полу-

⁹⁵ Карсавин, Л.П. Основы политики / Л.П. Карсавин // Россия между Евро­пой и Азией: евразийский соблазн / Ред.-сост. И.Н. Сиземская, Л.И. Новикова. -М.: Наука, 1993. - С. 174-175.

ченное в индивидуальном опыте переживание и познание единства должно быть превращено в онтологический принцип»^[92]. По этой при­чине социальная философия лидера «парижской группы» евразийства не может быть правильно понята без анализа его онтологии.

Согласно представлениям Л.П. Карсавина, мир обладает истинным бытием только в той мере, в какой он стремится к преобразованию в Церковь или Тело Христово, являясь пока только материалом для это­го процесса. Церковь, обладая всей полнотой истины, раскрывает ее отдельному человеку и человечеству постепенно, соответственно сте­пени их готовности к Откровению, при этом ни при каких обстоятель­ствах не может быть ограничена свобода людей: невозможно насиль­ственное приобщение к истине. Сам философ выразил это в своей ра­боте «Церковь, личность и государство» следующим образом: «Цер­ковь совершенная и Церковь возрастающая и усовершающаяся не две Церкви, но одна и единая святая Церковь, так однако, что единство ее исходит из ее полноты и совершенства и ведомо лишь самой единой Церкви, а не внешним»^[93].

Истина не может быть полной, пока не раскроется во всех своих индивидуальных проявлениях, поэтому жизнь каждого человека при­обретает огромную значимость, так как именно в ней осуществляется подобное раскрытие. Зарождение и усиление чувства любви к боже­ственному творению, готовность к самопожертвованию ради других являются признаком правильности выбранного пути, свидетельствуют о приближении к истине.

„ „ 99

свойственной некоторым племенам земным суетливости» .

Выделяя между отдельными людьми и Церковью как «всеединой личностью» существование более или менее многочисленных союзов индивидуумов, философ называл их «соборными или симфоническими личностями» и выстраивал определенную иерархическую систему. Сама соборная личность не подавляет индивидуумов, входящих в нее, в противоположность принудительным коллективистским общностям, жертвующим отдельными людьми для блага целого. Органичность объединения предполагает полное раскрытие индивидуальности со­ставляющих его элементов при их одновременной свободной согласо­ванности.

Сам принцип иерархии объяснялся так: «Всякая личность должна осознать себя как свободное осуществление высшей личности, совпа­дающее со свободным самоосуществлением последней. Личность должна увидеть свою задачу, свой долг и подлинное свое желание в том, что она не создает что-то свое, а только по-своему образует и ин- дивидуирует целое и что даже сама «свойственность» эта, это особое ее, данной личности, качество есть дар Божий, творческая мысль Бо­жия о ней, причаствуемая ею»^{[95] [96]. Та часть (или индивидуация), в кото­рой преобладает осознание готовности к самопожертвованию ради целого, занимает среди остальных господствующее положение. При­менительно к общественной структуре такая часть - особая социаль­ная группа - получает название правящего слоя. Высшая соборная личность включает в себя все остальные следующим образом: «Она есть и абсолютное единство их, и абсолютное множество их, то есть она и есть, и не есть (ибо абсолютное множество равно небытию, как давно уже показал Платон)»[97].}

Особенно Л.П. Карсавина интересовала задача доказать распро­странение принципа всеединства на социальную сферу. Идея, если только она имеет право на существование, должна находить свое под­тверждение на практике, поэтому философ стремился показать, что его учение об Абсолюте и акте творения оправдано, так как постоянно встречает подтверждение собственной правильности в действиях от­дельных индивидов и их общностей.

Каждая часть отражает целое и в то же время отлична от иных со­ставляющих это целое частей только во вневременном порядке, при условии полной самоотдачи. В эмпирическом же порядке единство и согласованность относительны и утверждаются через взаимную борь­бу и насилие индивидуаций друг по отношению к другу. Идеал всее­динства оказывается недостижимым в окружающей нас действитель­ности в силу существования эгоистического начала, противоположно­го самопожертвованию и любви.

Само зарождение в эмпирической соборной личности насилия свя­зано с нарушением равновесия: либо индивидуум начинает чрезмерно утверждаться в своей отдельности (индивидуализм), либо целое стре­мится деспотически подчинить себе все индивидуальное (отвлеченный универсализм). Констатируя это, Л.П. Карсавин специально подчерки­вал тот факт, что «целое не существует само по себе, отвлеченно, но - только через индивидуумов, в индивидуумах и в качестве современно­го и всепространственного единства индивидуумов, которые и явля­ются его "моментами", выражающими его каждый по-своему»^[98].

Вследствие всего изложенного государство и культура оказывают­ся органически связанными между собой. Государственность выступа­ет в качестве оформляющего начала, обеспечивая единство и безопас­ное развитие культуры как целого: «Государственная или политиче­ская сфера обладает первенствующим значением потому, что чрез нее и в ней осуществляется и выражается единство всех сфер, как сама и внешне единая культура. Благодаря политической организации полу­чают выражение и оформление сознание и воля симфонического субъ­екта, а сам он приобретает действительное личное бытие»^[99]. Тем не менее, государство само не создает никаких культурных ценностей. Обеспечивая единство культурных сфер, оно, как любая форма, склон­но длительное время оставаться неизменным, сдерживая живое твор­чество. Предвидя обвинения в этатизме, Л.П. Карсавин защищался, выдвигая идею о том, что власть по самому своему характеру всегда абсолютна, но внутри четко определенных границ, когда же говорят о деспотизме, имеют в виду власть, не ограниченную ничем. Однако симфоническая личность (в данном случае подразумевается нация, создавшая государство) находится в состоянии неустойчивого равно­весия индивидуальной и коллективной сфер, поэтому государство и может стремиться к расширению сферы собственного господства, но как только оно переходит грань, за которой начинается гибель инди­видуального начала, тогда же запускается механизм и его собственно­го распада.

Глубинная связь с культурой предопределяет и те специфические опасности, что угрожают государству. Философ в полном согласии с остальными евразийцами отмечал, что современная им европейская культура достигла своего жизненного предела и находится в кризис­ном состоянии, которое должно разрешиться ее окончательным вы­рождением и гибелью, а представительная демократия и социализм являются лишь следствиями и символами этого процесса. В европей­ской культуре, пронизанной индивидуализмом, было утрачено начало, обеспечивавшее ее поступательное развитие. Вследствие этого для России неприемлемо любое подражание Европе, находящейся в упад­ке. Русское западничество едва не погубило страну: чужой культурно­исторический опыт может быть воспринят, но только если он творче­ски усваивается, превращаясь в нечто новое.

Обеспечение стабильного существования государства, при котором только и возможно самобытное развитие национальной (или многона­циональной) культуры, достигается посредством установления равно­весия между индивидуальным и соборным началами. Однако одного этого не достаточно, поэтому Л.П. Карсавин, вслед за Н.Н. Алексее­вым. обосновывал необходимость демотии, т.е. особого качественного состояния властной организации, выражающегося в налаженном взаи­модействии народа, правящего слоя и государственного аппарата, спо­собствующего своевременному учету изменений, происходящих в об­ществе. и необходимому обновлению управляющей элиты. В итоге философ остановился на четырех основаниях государства:

1) субъект государственности - правящий слой;

2) организация, т.е. форма бытия и деятельности правящего слоя;

3) совокупность форм взаимодействия с другими соборными лич­ностями и индивидуумами;

4) суверенная власть и ее пространственные пределы^[100].

Евразийская критика политической ситуации первых десятилетий XX века сводилась главным образом к тому, что существовавшие за­падноевропейские демократические режимы в действительности стро­ились на началах диктатуры парламента. Только законодательный ор­ган обладал всей полнотой власти в стране и имел возможность кон­тролировать полностью зависящее от него правительство. Государ­ственная власть, по мнению евразийцев, по своему характеру должна быть единой, чтобы обеспечить целостность культуры, ПОЭТОМ}' всякое ее разделение фиктивно и объясняется только риторикой либералов.

Л.П. Карсавин полагал, что новая форма государства может быть построена лишь посредством временного правления одной партии, которая деспотически проведет все необходимые преобразования. Об­стоятельства в послевоенной Европе складывались таким образом, что эти мысли, казалось, получали подтверждение: в Италии к власти пришла партия фашистов, в России господствовали коммунисты. В СССР, согласно Л.П. Карсавину, переходный период уже закончился, так как большевики справились с задачей разрушения старого обще­ства. построенного на началах индивидуализма, и выполнили свою историческую миссию. Советское правительство в силу внутренней логики исторического процесса фактически отказалось от принципа национального самоопределения вплоть до отделения и в полном со­гласии с евразийской идеологией приступило к новому «собиранию земель».

Учение о соборных личностях использовалось Л.П. Карсавиным для обоснования иерархической структуры общества, которая должна быть отражена при формировании органов власти. В этом вопросе большевики, чуткие в улавливании «духа времени», в полном соответ­ствии с замыслом философа предложили наилучшую систем}' управ­ления - советскую. В ней не проводилось начало разделения государ­ственной власти, вместо этого действовал принцип замещения законо­дательного органа, определявшего только общие направления полити­ки, исполнительным, действовавшим в межсессионный период. Совет на своих заседаниях контролировал проделанную исполнительным комитетом работу за достаточно продолжительное время, а последний избавлялся от постоянных проверок, сковывавших его инициативу. Помимо этого строгая вертикаль советов соответствовала иерархии соборных личностей: нижестоящие советы избирали из своего состава представителей в вышестоящие. Такое устройство способствовало, согласно рассуждениям мыслителя, наиболее полному учету мнения населения и установлению прочной связи между властью и народом: индивидуальное, как и всегда у Л.П. Карсавина, символизировало це­лое.

Члены правительства в силу их предполагавшейся в теории связи с правящим слоем, а через него со всем народом не могут претворять в жизнь свои сугубо индивидуалистические решения, продиктованные эгоизмом, столь опасным для бытия соборной личности. В то же время Л.П. Карсавин отмечал вред ничем не ограниченного начала коллеги­альности во власти: целое не подавляет индивидуальное, но проявля­ется через него и в нем. Кроме того, коллегиально выработанные про­граммы действий в большинстве своем оказываются компромиссными, а, следовательно, утрачивают свойство быть конкретными. Попутно философ высказал мысль, нехарактерную для воззрений большинства евразийцев: «Нормальная, т.е. наиболее соответствующая природе своей, организация государства предполагает единоличное его воз- главление»^[101]. И Н.С. Трубецкой, и Н.Н. Алексеев писали о том, что монархическая форма правления исчерпала себя, по крайней мере применительно к России.

Однако одной системы соборных личностей недостаточно для строительства мощной государственной организации, требуется еще общее мировоззрение, которое сплотит индивидуумов в единое целое. Идеология - мощное орудие и нередко используется в целях подавле­ния личного начала. Евразийцы полагали, что это происходит, если утрачена живая связь с действительностью, в которой только личность и может творить. Подлинное мировоззрение должно быть основано на религиозной идее, пронизывающей все существование народа, такое качественное состояние жизни в теории евразийства получило назва­ние «бытового исповедничества». Благодаря этому обеспечивается устойчивость и трансцендентный характер идеологии, но мировоззре­ние, кроме того, должно содержать ответы и на повседневные вопро­сы, оставаясь конкретным и не превращаясь в совокупность неизмен­ных догматов, которые невозможно подвергнуть сомнению.

Теория правоотношений, разрабатывавшаяся Н.Н. Алексеевым, не­смотря на феноменологический подход к проблеме правопонимания, не содержала объяснения сущности органической связи правомочий и обязанностей. Между тем, все затруднения могли быть успешно раз­решены с помощью философии всеединства. Л.П. Карсавину удалось, посвятив праву всего несколько страниц своей работы «Основы поли­тики», более последовательно изложить концепцию «правообязанно­сти».

Индивидуум, являясь частью соборной личности, одновременно стремится сохранить ее и по-новому раскрыть содержание, выразить то единство, к которому принадлежит. Поскольку человек утверждает свою исключительность в мире, обнаруживая тем самым все новые аспекты существования соборной личности, постольку он обладает субъективными правами, но принадлежность его к органической общ­ности ставит его в положение лица обязанного. В силу того, что и раз­витие, и сохранение целостности симфонической личности - два мо­мента, которые одинаково присущи ее бытию, нерасторжимое (орга­ническое) единство правомочий и обязанностей всегда сопровождает и индивидуальное бытие.

Понимание значения государства для народной жизни тесно связа­но в учении Л.П. Карсавина с осмыслением православия и определе­нием подлинного положения церкви в обществе. Глубинная правда православия в том, что оно не допускает разрыва между абсолютным, небесным и относительным, земным, что подтверждается понятием теофании как свободного двустороннего акта, объединяющего Творца и тварное бытие. Отсутствие значительных догматических изменений в восточном христианстве после Седьмого Вселенского собора (787 год), по мнению философа, свидетельствовало о том, что оно так и осталось потенциальным, не раскрывшимся во всей своей полноте, не ставшим «вселенским», чему соответствовали и специфические черты русского человека, который искренне верил в конечное предопреде­ленное торжество Абсолюта, при этом не предпринимая никаких дей­ствий для усовершенствования эмпирического бытия.

Направленностью русского сознания на разрешение последних во­просов бытия объясняется и катастрофичность отечественной истории: как только исчезает вера в Бога, тотчас рушится все мироздание, включая казавшееся вечным государство, право и нравственность. Л.П. Карсавин еще раз отметил то, что даже нигилизм и атеизм в Рос­сии приобретают религиозную форму. Кроме того, своеобразная ле­ность народа объясняется еще и приверженностью традициям предков, боязнью утратить нечто важное, допустив какие-либо изменения, осо­бенно в ритуале. Так раскрывался философом смысл старообрядче­ства. Отмечая эти недостатки общественного сознания, философ- евразиец не предлагал каких-либо способов их преодоления.

В католичестве, по мнению ученого, церковь представляет собой иерархию чинов во главе с Папой Римским и в этом подобна государ­ству, но должна господствовать исключительно в духовной сфере с целью спасения душ верующих. В истории Европы известны случаи, когда римские понтифики пытались соединить светскую и духовную власть в своих руках, но это не затрагивало общего понимания цер­ковной организации как такой, которая объемлет лишь часть действи­тельности, предоставляя другую - государству, а его задачей является обеспечение достойного земного существования людей. Восточное христианство обладало иной идеей церкви: «Весь мир и есть церковь, но он церковь в потенции, нечто становящееся церковью»^[102]. На осно­вании этого философ делал вывод о том, что в православии изначально не предполагалось возможности разделения государства и церкви.

В целом, Л.П. Карсавин своеобразно раскрывал сущность христи­анства, утверждая, что это единственная религия личности, но сама личность понималась им иначе, чем большинством других русских мыслителей: «Ведь для христианина личность (ипостась) не есть что- то тварное, человеческое или тварное начало, но - начало Божествен­ное и само Божество»^[103]. Человек, некоторое множество людей и все человечество становятся личностями только в той мере, в которой они приобщились к Божественной ипостаси.

80