МЕТОДОЛОГИЧЕСКИМ АНАЛИЗ КАТЕГОРИИ «ВИНА» В СОВРЕМЕННОЙ ЮРИСПРУДЕНЦИИ

Вопрос о сущности вины, несмотря на отсутствие публичной научной дискуссии, был и продолжает оставаться остро актуаль­ным как в советской, так и в современной белорусской юриспру­денции. Такое положение обусловлено рядом причин.

Вышеуказанные и иные особенности данной категории обу­словили наличие различных подходов к сущности вины, теорети­ческих концепций и законодательных вариантов ее закрепления Наибольшую актуальность категория вины традиционно имеет в уголовном праве. Именно поэтому первоочередное внимание в настоящей статье уделено уголовно-правовым подходам к дан­ной проблеме. Белорусский ученый И. О. Грунтов весьма подробно проанализировал позиции законодателя, а также имеющиеся точ­ки зрения на сущность вины в теории уголовного права, показал ее основные концепции, их исторические взаимосвязи и «геогра­фию» приоритетного распространения 11, с. 6-34|. В силу этого нет нужды вновь анализировать эти разноплановые как по существу вопроса, так и по методике исследования концепции. Он конста­тирует, что среди них можно выделить три основные:

теория опасного состояния, где вина трактуется как сигнал, признак специфического опасного состояния личности;

оценочная концепция вины, согласно которой вина является родовым понятием к умыслу и неосторожности и как основание уголовной ответственности заключается в упреке суда по отноше­нию к поведению подсудимого и его негативной оценке с пози­ций норм уголовного закона;

психологическая теория, которая трактует вину как психичес­кое отношение лица к содеянному, выражающееся в форме умыс­ла или неосторожности. Здесь, как и в оценочной теории, вина выступает родовым понятием к двум своим формам (умыслу и неосторожности) [1, с. 7].

В уголовно-правовой науке Беларуси господствующей являет­ся психологическая концепция вины, что неудивительно как ми­нимум по двум причинам. Во-первых, именно эта концепция пре­обладала в советской школе уголовного права позднего периода (1960-1980 гг.), инерционно она доминирует и в настоящее время. Во-вторых, законодательное закрепление вины как психического отношения лица к своему деянию в Уголовном кодексе Респуб­лики Беларусь (далее - УК Беларуси) непосредственно способ­ствует живучести этого подхода в национальной правовой докт­рине, так как традиционно большинство белорусских ученых-пра­воведов предпочитают ориентироваться на позицию законодателя. Однако, как уже неоднократно отмечалось в других статьях автора, произошедшие в последние десятилетия кардинальные социаль­но-экономические и политические изменения, а также изменения в индивидуальном и общественном сознании настоятельно дик­туют необходимость разработки новой методологии науки в це­лом и юриспруденции в частности.

Первый шаг разработки новой методологии предполагает оп­ределение ее исходного пункта, отправной точки, в качестве кото­рой избран человек во всем своем многообразии в природе, обще­стве, государстве и праве.

Ключевым моментом в легальном определении вины и в соот­ветствующих публикациях сторонников психологической школы является термин «психическое» (отношение), в качестве синонима которого правоведы часто используют «внутреннее», «субъектив­ное» и другие тому подобные слова. Но сказать «психическое» и не разъяснить, что это такое, равносильно тому, что не сказать ничего. Не добавляет ясности а лишь усугубляет ситуацию ис­пользование терминов «психическое» и «психологическое» как равнозначных |3|, хотя они различны по содержанию. Эти поня­тия заимствованы правоведами из психологии. Однако в совре­менной психологии в принципе отсутствует единая методология. Эта наука представлена в виде различных научных школ, базиру­ющихся подчас на взаимоисключающих друг друга подходах, кон­цепциях, методах к пониманию и изучению человека, его психики, основных побудительных сил, мотивов поведения и т, д. Например, представители бихевиоризма не включают сознание в предмет пси­хологии. полагая, что ее предметом является поведение человека |4|. Именно поэтому существующая «психологическая» концеп­ция вины и соответствующие ей нормы уголовного закона изна­чально не имеют стабильных методологических, в первую очередь мировоззренческих, основ.

Аналогично вышеуказанному подходу к разработке новой ме­тодологии юриспруденции в качестве первого шага по разработке проблемы вины в уголовном праве и правоведении в целом автор предлагает определить хотя бы одно положение (элемент содер­жания вины), общее для всех ее основных концепций, существую­щих ныне. Даже поверхностный анализ трех основных школ вины позволяет констатировать, что этим общим положением, элемен­том является субъект, личность. С позиций гуманистической мето­дологии — это человек как биосоциальное существо, находящийся на вершине эволюции планеты Земля. Действительно, нет челове­ка — нет субъекта, нет личности и, конечно, нет вины и уголовной ответственности, некому предъявлять обвинение и судить. Это оче­видный факт |5]. Именно человек, а не субъект права. Почему? По той причине, что, не исследовав суть человека под углом зрения решения задач юриспруденции, невозможно понять сущность вины, как и других базовых категорий. Этот тезис актуален для всех концепций вины, в особенности для психологической школы, ис­пользующей в качестве ключевого понятие психического отно­шения. Термин «психическое отношение» имеет смысл только по отношению к человеку. Вряд ли он уместен применительно к юри­дическому лицу. Например, психическое отношение какого-нибудь унитарного предприятия или общества с ограниченной ответствен­ностью к содеянному. Думается, именно поэтому законодатель, не мудрствуя, воспроизвел «психологическое» определение вины фи­зического лица из уголовного закона в Кодексе Республики Бе­ларусь об административных правонарушениях. Однако примени­тельно к вине юридического лица КоАП предлагает принципиально иной подход. В связи с этим возникают серьезные методологичес­кие противоречия, устранение которых лежит за рамками предме­тов отраслевых юридических наук [6|.

Разумеется, рассмотрение сути человека — глобальная задача. Однако даже в рамках одной научной статьи мы можем опреде­литься с методологическим подходом к ее решению. В качестве основной гипотезы по данной проблеме гуманистическая методо­логия предлагает рассматривать человека как существо, представ­ляющее собой единство души и тела |7|.

Такой подход полностью соответствует всеобщему диалекти­ческому методу познания, который, как известно, рекомендует изу­чать объекты в единстве всего многообразия составляющих их элементов. Мы предлагаем выделять в человеке две стороны су­ществования: материальную, видимую, внешнюю — жизнь тела и духовную, невидимую, внутреннюю — жизнь души. Разумеется, дан­ное деление, как и всякая классификация, условно. Тело не может существовать без души, а душа — быть материализованной без тела. Такой подход к пониманию сути человека был абсолютно естественным вплоть до середины XIX в. Впоследствии в силу бурного развития промышленности и соответствующих техноло­гий ученые сконцентрировались на материальной стороне суще­ствования, оставив духовность на усмотрение религии |8|. Приме­нительно к психологической школе вины и науке психологии отметим, что принятие учеными факта наличия человеческой души - абсолютная необходимость. В противном случае отрицает­ся наличие самой науки, ее предмета (психологии) и понимание вины как психического отношения. Общеизвестно, что психоло­гия происходит от древне-греческого ^- «душа» и Kbyoi; —

«учение». Наука о душе не может отрицать душу. Соответственно и психологическая школа вины обязана признать факт наличия души. В противном случае вся эта красивая «психологическая» термино­логия просто теряет смысл. Какое может быть психическое отно­шение без принятия «психе»?

Говоря о психическом отношении (вине) с позиций конкрет­ного индивида, автор рассматривает его как реакцию души в виде тех или иных вибраций, эмоций, мыслей, действий на деяния тела. Отношение - это вид реагирования. Оно, условно говоря, может быть позитивным, негативным либо нейтральным. Важно, что лю­бая реакция всегда связана с оценкой ситуации, другого человека, предмета, процесса, иных объектов. Нет объекта — нет реакции, нет отношения. В свою очередь оценка — это всегда осознаваемое или неосознаваемое сравнение того или иного объекта с эталонными критериями, которыми руководствуется субъект, т. е. человек. В кон­тексте сказанного оценочная концепция вины представляется бо­лее предпочтительной для объяснения механизма внутренней ре­акции человека на совершенное им деяние.

Психическое отношение, или отношение души (психе), прояв­ляется через призму совести. В этом плане совесть — голос души. Чувство вины люди не зря называют угрызениями, муками сове­сти. Известно, что маленькие дети прекрасно знают, когда они поступают плохо, а когда нет. Здесь мы можем наиболее отчетливо наблюдать голос совести. По мере взросления эта врожденная спо­собность постепенно уступает место интеллектуальным оценкам, а не духовным. Критерии совести, будучи переведенными и вер­бальную форму, лежат в основе норм общественной и религиоз­ной морали, включаются в образовательный процесс, а также иные формы общественной и государственной жизни. В своей жизнедея­тельности люди руководствуются различными видами морали. И наконец, право как средство регулирования поведения человека в той или иной степени также используется человеком для оцен­ки своих деяний. Особо подчеркнем, что право, его предписания как критерии оценки человеком своего поведения, как правило, играют вспомогательную роль по отношению к совести и морали. Это обусловлено рядом причин. Во-первых, процессом эволюции человека, его становления. В этом плане совесть является врожден­ным регулятором поведения, она первична. Затем по мере взросле­ния человека развивается система морали, которая может в боль­шей или меньшей степени соответствовать исходным нормам совести, и лишь после наступает черед правовых норм. Как извес­тно, полное соответствие последних нормам совести и морали вряд ли возможно. Во-вторых, элементарным незнанием большинством населения как конкретных правовых норм, так и принципов пра­ва. В-третьих, исторической тенденцией правового нигилизма на постсоветском пространстве. В-четвертых, гипердинамичностыо за­конодательства страны, т. е. наличием большого количества вновь принятых, а также поправок и дополнений в действующие норма­тивные правовые акты. Таким образом, возвращаясь к трактовке вины сторонниками психологической школы, мы видим, что в ос­нове психического отношения человека к содеянному (вина) лежит реакция души на действия тела. Эта реакция является след­ствием оценки душой деяния через призму совести, морали и пра­ва. В реальной жизни речь идет о чувстве вины, т. е. осознаваемом или неосознаваемом болезненном переживании, которое в той или иной мере знакомо каждому человеку как угрызения совести. Именно так видится базовый методологический уровень вины применительно к конкретному человеку. Здесь мы имеем дело с комплексом тонких и сверхтонких процессов и механизмов, име­ющих место в системе каждого человека, которые практически не изучены современной наукой.

В силу сказанного, а также по иным основаниям позиции сто­ронников психологической школы вины видятся автору уязви­мыми и непродуктивными. Для того чтобы установить вину, орган уголовного преследования, суд должны установить, что происхо­дило з душе у человека на момент совершения уголовно-наказуе­мого деяния, каково было его психическое отношение. Реально ли это не только для указанных субъектов, но и вообще для кого бы то ни было? Возможность такой ретроспекции на существующем уровне развития науки и техники представляется не более чем смелой научно-популярной фантастикой В таком случае право­мерно ли говорить о вине как основании уголовной ответствен­ности с позиций действующего уголовного закона? Думаю, нет.

Вторым обстоятельством, ставящим под сомнение обоснован­ность положений психологической школы, является рассмотрение вины в качестве родового понятия к двум ее основным формам (умыслу и неосторожности), в основе которых лежит так называе­мый интеллектуально-волевой момент. Общеизвестно, что интел­лектуальный момент правоведы связывают с осознанием челове­ком своих противоправных действий и возможности наступления общественно опасных последствий, а волевой — с желанием их наступления. С позиций методологического анализа важен ряд моментов. Во-первых, терминологический. Господствующая нацио­нальная уголовно-правовая доктрина рассматривает интеллекту­альный момент как осознание субъектом противоправного харак­тера своих действий, фактических обстоятельств содеянного и т. п. Ключевое слово здесь «осознание». Таким образом, получается, что интеллект как бы предшествует сознанию, является родовым по­нятием по отношению к нему либо его синонимом. Иными слова­ми, сначала интеллект, потом сознание либо интеллект равен со­знанию. Но это не так. Дело в том, что интеллект и сознание - два тесно связанных между собой, но далеко не идентичных явления.

Именно сознание как способность к отражению является врож­денным человеческим качеством, в то время как интеллект - при­обретенным. Интеллект — это объем усвоенной человеком инфор­мации и способность оперировать ею. В этом плане сознание первично, а интеллект вторичен. Данные понятия не равнозначны и в области внутреннего мира человека. В связи с этим говорить об осознании (сознании) как о некоем сугубо интеллектуальном процессе не вполне обоснованно.

Второй аспект нашего анализа форм вины — праксиологичес­кий. В практическом судопроизводстве нередки случаи, когда при совершении преступлений в состоянии, например, сильного алко­гольного или наркотического опьянения, сильного душевного вол­нения и тому подобных кондиций человек может вообще не по­мнить, что он делал. В момент деяния его сознательный уровень был заблокирован (сильно ограничен), интеллект выключен. Дру­гим примером является ситуация, когда человек объективно не знал о существовании уголовно-правового запрета на то или иное деяние. Допустим, он приехал в Беларусь из страны, где наркотики легализованы и имел их при себе Скорее всего, такой человек не будет чувствовать вины за совершенное им преступление. В ана­логичное затруднительное положение может также попасть бело­рус, например в исламских странах, где существуют жесткие огра­ничения на употребление алкоголя. Таким образом, говорить о вине в этих и подобных случаях с позиций действующего националь­ного законодательства нельзя по причине отсутствия корректного осознания обстановки, т. е. интеллектуального момента. Однако в подобных ситуациях правоведы словно забывают об интеллекту­альном моменте вины, решение по делу выносится как будто бы человек, находившийся в беспамятстве, осознавал характер и об­стоятельства своих действий, отдавал себе отчет в них. Абстрагиру­ясь от проблемы вины, отметим, что осознанность человеком сво­их действий означает его постоянные включенность, присутствие в текущем моменте, что предполагает спокойствие ума. Однако основную массу действий люди совершают механически, неосоз­нанно, автоматически, без контроля ума. Они словно ведомы внут­ренними программами и, значит, несвободны в своем поведении. В подтверждение сказанному каждый может провести простой эксперимент: удобно сесть закрыть глаза и спокойно посидеть так в течение некоторого времени, наблюдая за тем, что происхо­дит в это время в уме, какие мысли, желания, эмоции присутству­ют и т. д. Если вы осознанный человек, отсутствие деятельности и зрительных впечатлений вскоре должно привести ваш ум в ана­логичное состояние покоя, безмятежности «неделания*. Однако могу е уверенностью предположить, что почти у всех участников экс­перимента мыслей в голове будет много и очень разных, ум будет беспокойным. Таким образом, это еще раз свидетельствует в пользу того, что говорить об осознании человеком обстоятельств деяния, его противоправного характера можно лишь с большой долей ус­ловности. Особенно это касается ситуаций измененного сознания, в которых контроль сознательной части ума за действиями тела снижен или отсутствует.

Третий момент методологических издержек учения о формах вины проявляется при анализе термина «воля*, который активно используется как в обшей теории права (например, воля народа, государственная воля), так и в озраслевых юридических науках. Однако его содержание практически не раскрывается в отече­ственной юриспруденции. Содержание термина «воля» скромно обходят стороной. Такое положение методологически ущербно. Автор данной статьи провел очень простой опрос. Его респонден­тами выступали люди, имеющие высшее юридическое образова­ние, а также студенты (курсанты) юридических вузов. Им зада­вался только один вопрос: как вы понимаете термин «воля»? Большинство участников опроса (77,5 %) определяли волю как желание либо то, что лежиг в его основе. Встречались и иные трактовки: например, воля — это переживание человека, способ­ность контролировать эмоции и т. д. Около 19 % опрошенных затруднились ответить на вопрос. Отсюда следует очень важный вывод: по сути, содержание термина «воля» неизвестно 100 % оп­рошенных, оно верно не идентифицируется ими. Респонденты — люди, которые занимаются либо будут заниматься тем или иным видом юридической практики, в том числе участвовать в рассле­довании уголовных дел, отправлении правосудия. Возникает зако­номерный вопрос о качестве правосудия, определения виновности, о вынесении наказания и тому подобных моментах по причине методологической сложности и неразработанности категории «воля* применительно к институту юридической ответственности, а так­же в целом в теории права. Исследовании автора по данному воп­росу позволяют определить волю как реальную психическую энер­гию, обеспечивающую реализацию человеком своих решений. Воля - это, образно говоря, топливо внутреннего механизма реализации человеком принятых решений. Без участия воли потребности, же­лания, решения будут оставаться в лучшем случае намерениями, но никак не действиями. Например, у вас возникло желание сходить в гости, но на улице холодно и сыро, а автомобиль стоит в кило- метре от дома. Дома тепло и сухо. Вам лень выходить из дома, вы остаетесь. Пример банально прост, но верно отражает диалектику понятии желания и воли.

В случаях совершения предумышленных преступлений, когда четко прослеживаются стадии подготовки и совершения преступ­ления, включая сокрытие его следов, а также при совершении для­щихся преступлений, преступной деятельности вопрос об осознан­ности и направленности воли правонарушителей на достижение преступного результата отчасти понятен. Однако если преступле­ния совершаются по так называемому внезапно возникшему умыслу, проблема интеллекта и волн встает особенно остро. О каком отно­шении к деянию, последствиям может идти речь в случаях, когда человек сначала делает и лишь потом думает, начинает осознавать, что он сделал, каковы последствия его действий. Строго говоря, с позиций действующего уголовного закона он невиновен так как его психическое отношение (вина) к обстоятельствам и по­следствиям деяния на момент его совершения было не сформиро­вано, не определено. Воля включилась автоматически как типовая реакция на внешний раздражитель, без участия сознания и интел­лекта, неосознанно. В данном случае мы затронули очень интерес­ный вопрос — осознанного управления волей, развития силы воли. Однако этот вопрос выходит далеко за рамки настоящей статьи. Отметим лишь, что потенциально воля присутствует у каждого человека но уровень ее сознательного использования различен для каждого индивида. Неконтролируемый поток воли лежит в основе генезиса импульсивных (по внезапно возникшему умыс­лу) преступлений.

Уголовный закон нашей страны формулирует понятие вины только с позиций лица, совершившего противоправное деяние. Однако насколько правомерен такой подход в принципе? Мето­дологически он выглядит несколько абсурдным, так как психи­ческое отношение лица в момент совершения преступления, а зна­чит, духовное, глубоко внутреннее, сокровенное необходимо установить по косвенным, неоднозначным признакам, ведь «чужая душа — потемки». Реальна ли такая задача? Как уже отмечалось ранее, отпет скорее отрицательный. Чисто теоретически, когда об­виняемый, подсудимый полностью сотрудничает со следствием, в достаточном количестве имеются очевидцы и иные свидетели про­исшедшего, есть определенные шансы разобраться с психическим отношением к содеянному, обстоятельствам и последствиям. Но такие ситуации редкость. По этой причине установление вины с позиций психологической школы выглядит как некая сверхза­дача. которая практически не может быть реализована. Здесь сле­дует проанализировать механизм установления виновности орга­нами уголовного преследования, проследить внутреннюю логику этого процесса, какие действия совершаются при установлении вины.

Первый и наиболее важный момент любого расследования — это нахождение человека, совершившего уголовно наказуемое де­яние. Второй момент, который в некоторых случаях предваряет первый или решается параллельно с ним, — выяснение обстоя­тельств происшедшего события. Это необходимо для его оценки с позиций норм уголовного закона, т. е для ответа на вопрос: имело место уголовно наказуемое деяние или нет? Если имело место преступление, встает главный вопрос расследования: кто его совершил? Иными словами, кто организовал, кто исполнил, кто еще участвовал? При установлении вероятного кандидата (подо­зреваемого) собирается информация, подтверждающая его учас­тие в совершении преступления либо опровергающая это. При наличии достаточных доказательств, подтверждающих либо оп­ровергающих совершение преступления конкретным человеком, органы предварительного расследования, прокурор, суд делают вы­вод о его виновности или невиновности. При этом во внимание принимаются указанные в уголовном законе обстоятельства, ис­ключающие уголовную ответственность. Это принципиальная схема процесса установления виновности, его внутренняя логика. Вопрос к обвиняемому, подсудимому «признает ли он себя виновным?» означает не что иное, как вопрос о согласии человека с содержа­нием заявленных к нему претензий в связи с нарушением уголов­ного закона. Признание или непризнание нм предъявленной к нему претензии, как правило, не является главным при определе­нии степени его вины и назначении наказания. Более того, воз­можны случаи, когда человек признает, что совершил инкримини­руемое ему деяние, но не считает себя виновным. Таково его психическое отношение. Он полагает, что поступил по совести, в соответствии с нормами морали. В подобных случаях при прочих равных условиях его ждет обвинительный приговор. Но как быть с виной (т. е. психическим отношением человека), которая, с его точки зрения, отсутствует. Получается, что реальное психическое отношение к обстоятельствам содеянного (вина) обвиняемого, подсудимого мало кого волнует при вынесении судебного реше­ния. Главное - установить факт совершения им преступления и отсутствие обстоятельств, исключающих уголовную ответственность.

Следовательно, вина, которую устанавливает суд, не есть психичес­кое отношение подсудимого к содеянному. Иными словами, при­менительно к человеку, совершившему преступление, мы имеем феномен вины, чувство вины как то или иное переживание в связи с совершенным уголовно наказуемым деянием Это нельзя отрицать. Данный феномен закреплен в уголовном законе и выс­тупает в качестве основания уголовной ответственности конкрет­ного лица. Однако орган расследования, прокурор, суд объективно вынуждены руководствоваться иным пониманием вины, которое отличается от легального. С их позиций вина (виновность) озна­чает, во-первых, оценку совершенного деяния с позиций норм уго­ловного закона и, во-вторых, оценку собранных по делу фактичес­ких данных, подтверждающих либо опровергающих совершение конкретным человеком данного деяния.

Таким образом, налицо явное противоречие между легальным определением вины, данным в ч. 1 ст. 21 УК Беларуси, и реальным положением дел, внутренней логикой процесса расследования и судебного рассмотрения уголовных дел. Данное противоречие является следствием хронических методологических пробелов в правовой доктрине в целом и уголовно-правовой в частности.

В завершение следует отметить, что масштабность вины как правового явления, история ее развития в правовой доктрине и законодательстве позволяют в рамках одной статьи лишь обо­значить некоторые основные методологические проблемы и про­тиворечия, стоящие перед юридической теорией и практикой. Ав­тор рассматривает данную работу как первый шаг в организации широкой научной дискуссии по этой и иным проблемам создания новой методологии белорусской юриспруденции.

Список использованных источников

1. Грунтов, И. О. Принцип личной виновной ответственности в уго­ловном законодательстве / И. О. Грунтов. — Минск : Тесей 2012. — 366 с.

2. Шиенок, В. П. Мировоззренческие и иные проблемы создания но­вой методологии белорусской юриспруденции / В. П. Шиенок И Вестн. Акад. МВД Респ. Беларусь. — 2011. — № I — С. 159—164.

3. Рарог, А. И. Квалификация преступлений по субъективным призна­кам / А И. Рарог. - М., 2003. - 64 с.

4. Об основных научных школах и направленнях психологии см.: Школы, направления, концепции в психологии [Электронный ре­сурс]. - Режим доступа: http://psyznaiyka.net/view-

predmet.litml?id=shkoly-napravleniya-koncepcii. — Дата доступа: 04.05.2015.

5. Шиенок, В. П. Проблема новой методологии юридической науки и сущность права / В. П Шиенок // Вестн. Акад. МВД Респ. Беларусь. - 2013. — № 1,- С. 149—152.

6. Шиенок, В. П. Административная ответственность юридических лиц /

B. П. Шиенок// Вестн. Акад. МВД Респ. Беларусь. — 2007,— № 2. —

C. 68-73.

7. Шиенок. В. П. Человек как исходный пункт новой методологии бе­лорусской юриспруденции / В. П. ШиенокЦ Вестн. Акад. МВД Респ. Беларусь - 2012. - № 1. - С. 163-168.

8. Штайнер. Р. Христианство как мистический факт и мистерии древ­ности/Р Штайнер. — Ереван : Ной, 1991, —60 с.

Впервые материал опубликован: Труд. Профсоюзы. Обще­ство. - 2015. - № 2. - С. 80-85.