Император Николай I

, подобно своему предшественнику, находился под гипнозом политики Метгерниха.

Отношение России при Александре I к вспыхнувшему греческому восстанию показывает, что идеи Священного Союза были ловко использованы австрийским канцлером, сумевшим парализовать русское вмешательство в восточные дела.

В то время, как мы видели, Императрица Екатерина II думала о том, чтобы, впутав Австрию и Пруссию во внутренние европейские дела, развязать себе руки на Востоке, мы в течение всей первой половины XIX века сами впутались в эти дела и, увлекшись освобождением Европы от Наполеона, поставили свою восточную политику в зависимость от политических настроений Западной Европы. И, быть может, был прав старый фельдмаршал Кутузов, когда он возражал против необходимости вести кампанию против Наполеона за границей, находя, что разгром Наполеоновской монархии дает лишь основание к развитию на Западе другого могущественного государства, едва ли выгодному для России. Фельдмаршал имел в виду Пруссию, — и он не ошибся в своих взглядах.

Интернациональные и мистические идеи Священного Союза, явившегося следствием борьбы с Наполеоном, отодвинули назад реальные и национальные начала русской политики Петра I и Екатерины II.

На Веронском конгрессе 1822 года, обсуждавшем вмешательство во внутренние испанские дела, Император Александр заявил французскому представителю Шатобриану¹¹ по поводу общего направления политики Священного Союза: «Не может быть более политики английской, французской, русской, прусской, австрийской; существует только одна политика общая, которая должна быть принята и народами и государями для общего счастья. Я первый должен показать верность принципам, на которых я основал Союз. Представилось испытание — восстание Греции; религиозная война против Турции была в моих интересах, в интересах моего народа, требовалась общественным мнением моей страны. Но в волнениях Пелопоннеса мне показались признаки революционные, и я удержался. Чего только не делали, чтобы разорвать Союз! Старались внушить мне предубеждение, уязвить мое самолюбие, меня открыто оскорбляли. Очень дурно меня знали, если думали, что мои принципы проистекали из тщеславия, могли уступить желанию мщения... Нет, я никогда не отделюсь от монархов, с которыми нахожусь в Союзе*.

Император Николай, полный рыцарского чувства и благородства, также стремился сохранить верность своим союзникам — монархам, и участие России в подавлении венгерского восстания служит наилучшим доказательством верности России данному ей слову. Но тем не менее Император Николай все-таки не рискнул пожертвовать началами русской политики — охраны Православия на Востоке — и принести в жертву традиционную политику идеям Союза, и тотчас же по вступлении на престол решился выступить на защиту греков, национальное дело которых представлялось Меттернихом Императору Александру в форме революционного движения против монархических начал Оттоманской империи.

Война за освобождение Греции, несомненно, должна была воскресить в уме многих русских знаменитый екатерининский Греческий проект разгрома Турции; но то, что во время Императрицы Екатерины представлялось возможным и служило даже предметом австро-русского соглашения, то в XIX веке уже стало невозможным.

Война за независимость Греции, успех русского оружия, поднятого в конце концов на защиту угнетенного греческого народа, несомненно, должны были возбудить вопрос о Константинополе. На Западе вспомнили екатерининских орлов, летящих к Константинополю, русский флот у Дарданелл и снова заговорили о судьбе Турции. Герой Ватерлоо, английский премьер-министр герцог Веллингтон¹² говорил во время русско-турецкой войны 1829 года: «Для всего света было бы лучше, если бы русские вошли в Константинополь и если бы Турецкая империя была разрушена*. Но мало кто на Западе разделял этот взгляд.

Пред русской политикой явилась дилемма: сохранить ли верность началам Священного Союза и союзу с консервативными монархиями, Австрией и Пруссией, и отвергнуть идеалы Императрицы Екатерины, или же возвратиться к идеям Великой Императрицы и порвать связь с соседними монархиями.

Для рассмотрения такого важного вопроса был созван особый тайный комитет, во главе которого был поставлен председатель Государственного Совета и Комитета министров граф Кочубей¹¹. Граф Кочубей считался одним из опытнейших государственных деятелей. Он в 24 года уже занимал пост посланника в Константинополе, и при Павле I и при Александре I к нему обращались за советами в вопросах иностранной политики. Особенно замечательна его записка, представленная им Императору Александру I в 1802 году и легшая до известной степени в основание восточной политики начала XIX века. В этой записке, вопреки идеям Екатерининского времени, граф Кочубей доказывал необходимость сохранения целости Оттоманской империи по тем соображениям, что слабость Турции гарантирует безопасность наших границ. В 1829 году Кочубей не изменил своего взгляда на Турцию. Представителем противоположного взгляда в созванном комитете явился бывший руководитель русской иностранной политики и будущий глава греческого правительства граф Каподистрия¹⁴, приславший в Петербург письмо с проектом раздела Турции. Проект графа Ка- подистрии представлял собой, в сущности, воспроизведение Греческого проекта Императрицы Екатерины, несколько измененного в соответствии с переговорами, веденными Императором Александром I с Наполеоном I относительно решения восточного вопроса. Каподистрия предлагал образование из европейских владений Турции пяти государств: Дакии (из Валахии и Молдавии), Сербии (из Сербии, Болгарии и Боснии), Македонии (из Македонии и Фракии), Эпира (из Эпира и Албании), Эллады (из Пелопоннеса и островов Архипелага). Константинополь обращался в вольный город.

Конечно, трудно было предсказать, могла ли Россия силой оружия добиться разрушения Оттоманской империи или нет, но во всяком случае замечательно то, что проект Каподистрии встретил в 1 айном комитете принципиальное возражение, так как сохранение Турецкой империи было провозглашено основным принципом восточной политики России. Таким образом, поставив крест на традициях политики Петра и Екатерины агрессивных действий по отношению к Турции и подчинив себя влиянию европейской дипломатии, мы добровольно отказались от начал нашей широкой политики в восточном вопросе. Признав неприкосновенность Турции аксиомой нашего политического катехизиса, Россия стала ожидать ее естественной смерти, и сам Император Николай, считая, что Турция постепенно умирает, возбуждал вопрос о необходимости позаботиться о наследстве «больного человека*, полагая, что смерть Оттоманской империи близка, и Россия мирным путем сможет получить то, чего с оружием в руках хотела добиться Екатерина II.

Вера в возможность разложения Турции была столь велика, что в 1844 году граф Нессельроде¹⁵ представил английскому правительству меморандум, в котором предлагалось Англии совместно с Россией охранять существование Турции и уговориться в случае ее «смерти* об установлении нового порядка вещей. Англия тайно приняла это предложение — ей было выгодно охранять русскими руками неприкосновенность Турции; что же касается вопроса о смерти Турции, то Англия на это смотрела иначе.

Отказавшись от прямолинейной открытой политики Петра I и Екатерины II по отношению к Турции и перейдя к политике дружественных отношений к ней, выразившейся в ряде договоров, заключенных при императорах Павле I, Александре I и Николае I, вроде, например. Эрфуртского договора о неприкосновенности турецких владений или Ункиар-Искеллеского о военной поддержке Турции и других, — к политике, которая не согласовалась с планами о разделе Турции, обсуждавшимися иногда в Петербурге, вроде, например, планов Ростопчина, Румянцева, Россия не могла рассчитывать на веру Европы в свою будто бы незаинтересованность в вопросе о Босфоре и Дарданеллах.

Новый курс русской политики только усиливал недоверие Запада к нам, и западноевропейские державы стремились постепенно взять на себя коллективную охрану Оттоманской империи от всяких на нее притязаний со стороны России.

Такого рода отношения к Турции со стороны России и западноевропейских держав привели к страшной катастрофе — Крымской войне, после которой «больной человек» решением европейского конгресса был принят в число европейских держав.

6