Акцепт обещания

Несмотря на выведение концепции обязательства из одностороннего акта обещания (promissio), Гроций признал акцепт promissio непременным условием возникновения обязывающего эффекта по естественному праву.

Необходимость акцепта Гроций объясняет концепцией передачи прав: «Для того, чтобы вследствие обещания производилась передача права, требуется принятие обещания не в меньшей мере, чем при передаче собственности» (De iure. 2.11.§14). При этом на полях Гроций сослался на второго схоласта Гомеса и на D. 41.2.38 pr., расширительно толкуя фрагмент об освобождении раба.

Голландский правовед обнаружил акцепт даже в тех редких случаях, когда по римскому праву обязательство устанавливалось односторонним обещанием (pollicitatio). Якобы римский закон всего лишь превращает одностороннее обещание в безотзывную оферту, которую можно акцептовать в любой момент:

« Э т о м у н е п р о т и в о р е ч и т т о , ч т о п р е д у с м о т р е н о внутригосударственным правом относительно обещаний (в пользу муниципий). Но подобное соображение привело некоторых к заключению, что по естественному праву достаточно одного лишь акта лица, дающего обещание (Молина, диспут 263). Однако римский закон не предусматривает того, чтобы до принятия вся связывающая сила была на стороне обещания, но воспрещает брать назад обещание, чтобы его всегда можно было принять».

Гроций также рассматривает возможность отозвать непринятое обещание. Отзыв обещания до акцепта не является вероломством, если только обещание дано с намерением, чтобы обязанность возникла только после акцепта (со ссылкой на C. 4.50.6 и D. 40.2.4 pr.).

Автор трактата «О праве войны и мира» выборочно заимствовал правовые позиции вторых схоластов об акцепте обещаний, нередко изменяя смысл аргументов или сферу их действия. В результате он усилил значение воли обещающего для решения данного вопроса: от обещающего зависит, даст ли он обещание с таким намерением, чтобы оно стало обязательным только после того, как ему станет известно об акцепте.

«...обещание может бытъ сделано двояким способом: или таким способом: «Хочу, чтобы сделка имела силу, если обещание будет принято»; или же таким способом: «Хочу, чтобы сделка имела силу, если узнаю о согласии». В тех случаях, когда дело касается взаимных обязательств, предполагается последний смысл; при обещаниях же более свободных предполагается первый смысл, если не явствует иное» (De iure. 2.11. §15).

Важным следствием волевой трактовки договора стала допустимость акцепта в пользу третьего лица. Запреты заключать стипуляцию в пользу третьего лица и приобретать имущественные права через посторонних препятствовали появлению общей концепции прямого представительства, а также договоров в пользу третьих лиц и в праве Древнего Рима, и в средневековом ius commune.

Основные положения концепции прямого представительства формируются после того, как правоведы приходят к необходимости выделить особую группу обещаний - в пользу отсутствующего выгодоприобретателя, когда формальный кредитор может действовать без поручения (mandatum) конечного бенефициара.

При решении проблемы «акцепта за другого» (acceptatio pro altero facta) Гроций обратился к делению элементов обещания, принятому Гомесом и другими вторыми схоластами: 'кому обещано исполнение' и 'что обещано в качестве исполнения'.

«Иногда возникают споры по поводу акцепта, данного за другое лицо. В таких случаях следует разделять обещание, данное мне, передать вещь другому, и обещание, адресованное на имя того, кому следует дать вещь»^[145].

Велик соблазн в приведенных словах Гроция увидеть принятое современным правом разделение между заключением сделки представителем от своего имени (модель комиссионного договора) или от имени принципала (модель договора поручения). Но правовед XVI в. имеет в виду нечто другое.

Ситуация 1. Обещание в пользу отсутстсующего адресовано присутствующему «кредитору» и им же акцептовано. В таком случае «кредитор» (stipulator) приобретает, как пишет Гроций, некое «право сделать так, чтобы третьему лицу принадлежало право, если и он акцептует» данное обещание. Причем право возникает, даже если «кредитор» никак лично не заинтересован в приобретении права третьим лицом. Раз он располагает неким правом (ius efficiendi), то может им распорядиться по своему усмотрению и освободить должника от данного обещания:

«Если мне дано обещание (для другого - Д.П.), то не важно, есть ли в нем мой личный интерес, как того требует римское право, (ибо) считается, что по естественному (праву) мне предоставляется право сделать так, чтобы кому-то другому принадлежало право, если он даст на то согласие. При этом (до ответа выгодоприобретателя - Д.П.) должник не может отменить обещание, а я, кому оно адресовано, могу освободить (его от обещания)»^[146].

Выражение «право сделать так, чтобы третьему лицу принадлежало право, если и он акцептует» получило неоднозначное толкование в литературе. Некоторые исследователи усматривают в нем указание на право заключающего стипуляцию представителя потребовать исполнения в пользу третьего лица того, что ему было обещано^[147]. Однако сам Гроций ничего прямо на сей счет не пишет и даже не употребляет широко используемый поздними схоластами глагол «уступить (право)» (cedere). Голландский правовед следует своим испанским коллегам в главном: устраняет требование материальной заинтересованности кредитора в исполнении обещания третьему лицу. Впрочем, нельзя с определенностью утверждать, что Гроций в данном случае различает субъективное право (обещанное отсутствующему) и право на его исковую защиту (предоставленное акцептующему кредитору).

Ситуация 2. Обещание в пользу отсутствующего адресовано самому отсутствующему, но акцептовано присутствующим «кредитором»- представителем. Здесь наиболее важным Гроций считает факт наличия полномочий представителя на такой акцепт. Если полномочия имеются, возникает promissio perfecta в пользу отсутствующего:

«Если обещание дано в пользу того, кому следует передать вещь, то необходимо различать, кто его акцептует: есть ли у него на то специальное поручение...»^[148].

Для Гроция само собой разумеется, что акцептовать адресованное третьему лицу обещание может любое лицо, а не только его подвластные, как предписывает римское право и доктрина ius commune. К тому же предполагается, что назначив представителя, он одобрил действия последнего.

Здесь мы имеем дело с отношениями, чрезвычайно напоминающими современную концепцию представительства: акцепт обещания уполномоченным лицом производит непосредственные правовые последствия для отсутствующего принципала (адресата обещания). Впрочем, Гроций не пишет, что представитель акцептует «от имени» отсутствующего.

Иначе дело обстоит с акцептом без соответствующего поручения или полномочия. По правилам ius commune стипуляция такого рода, несомненно, признавалась недействительной и должник вправе отозвать свое обещание. Однако Гроций считает такой отзыв недобросовестным:

«Если кто-либо, кому обещание не адресовано, акцептует его безо всякого поручения (выгодоприобретателя), но с согласия обещающего (должника), то эффект будет следующим: должнику не следует отменять обещание до тех пор, пока тот, кому оно адресовано, не примет или не откажется от него; тем временем тот, кто акцептовал (обещание), не может отказаться от него, поскольку данное обещание служит не для передачи права, а чтобы обязать должника сдержать свое слово и исполнить (обещанное) благодеяние. Таким образом, если должник сам откажется от обещания, то поступит вопреки добросовестности, но не нарушит чьего-либо права» (De iure belli ac pacis. Lib. II. Cap. XI. § 18 [2] (338).

Недобросовестность заключается в нарушении неформального соглашения между должником и присутствующим «кредитором» о том, что должник выполнит свое обещание в пользу третьего лица.

В титуле «Об обещаниях» Гроций, как и поздние схоласты, рассматривает особую разновидность сделок в пользу третьих лиц - обещания под условием:

«...Условие в пользу третьего лица, добавленное к обещанию, может быть отменено до тех пор, пока оно не акцептовано третьим лицом» (De iure belli ac pacis. Lib. II. Cap. XI. § 19 (338).

Речь вновь идет о дискутируемой в ius commune ситуации с дарением, совершенном под условием, что дар по истечении определенного срока или наступления известного условия перейдет в собственность третьему лицу (конституция Диоклетиана C. 8.54.3). Очевидно, Гроций рассматривает такое условие как обещание дарителя передать имущество в собственность отсутствующему бенефициарию. Это позволяет объяснить, почему правовед допускает возможность отмены такого условия: его не акцептовал ни выгодоприобретатель, ни его представитель. Кроме того, подобные условия, как дополнительные соглашения, можно прибавить к основному обещанию, пока оно не акцептовано выгодоприобретателем или его представителем, действующим по поручению или без такового²⁰³. В первом случае речь идет об

De iure belli ac pacis. Lib. II. Cap. XI. § 19, 338.

301

акцепте, а во втором - о скреплении обещания добросовестностью (fides interposita), препятствующей его отмене (facta irrecovabilis).

Процитированные высказывания Гроция дают основание утверждать, что он проводил аналогию между вышеупомянутым условием договора и обещанием в пользу отсутствующего. Однако в данном случае речь не идет о современном понятии представительства. Автор трактата «О праве войны и мира» не выстраивает его общей концепции, не объясняет основания, по которому выгодоприобретатель вправе предъявить к одаряемому иск об исполнении условия.

3.1.4.