VII. Хорошая и плохая зависть

Сострадание и зависть — две стороны социальной природы человека¹. И первое, и второе проистекает из сопоставления с другими. Зависть, словно могучий и непобедимый демон-искуситель, встречается нам в имитации конфликтов, равно как и в желании призна­ния.

Большая часть из десяти заповедей составляют эту имитацию конфликтов и желание признания: не же­лай дома ближнего твоего. Речь идет о желании иметь чужую собственность, что может пониматься или им­периалистически как стремление к завоеванию или как стремление совершить уголовное преступление, или социалистически как стремление к перераспреде­лению. Тот, кто терпит нужду, начинает испытывать неприязнь к желаемому. Примечательно, что обида растет обратно пропорционально неравенству. Фрейд назвал это нарциссизмом малых различий: недосягае­мое богатство не вызывает такой зависти, как незна­чительные различия в доходах.

¹ Spinoza В. Die Ethik nach Geometrischer Methode Dargestellt. Hamburg: Felix Meiner, 1967. S. 139. [Рус. изд.: Спиноза Б. Эти­ка. М.: Изд-во «ACT», 2001. С. 120.]; Schopenhauer A. Parerga und Paralipomena II // Schopenhauer A. Werke in funf Banden. Bd. V. Zurich: Haffmanns Verlag, 1988. [Рус. изд.: Шопенгау­эр A. Parerga и Paralipomena // Шопенгауэр А. Афоризмы и максимы. Л.: Издательство Ленинградского университета. С. 168.]; Nietzsche F. Menschliches, Allzumenschliches. S. 864. [Рус. изд.: Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое.].

152

VII. хорошая и плохая зависть

Тот, кто однажды ребенком испытал зависть к свое­му молочному брату, будет считать людей завистливы­ми животными. Впрочем, эту тему мы хотели бы рас­смотреть не антропологически, а исходя из априорной зависти современного общества. Действительно, су­ществует социальный закон сохранения зависти. В со­ответствии с ним, если, благодаря эгалитарным мерам, происходят сокращения в одном жизненном измере­нии, например в доходах, то в других будет наблю­даться рост, например в вопросах власти или красоты. И чем меньше возможностей предоставляет общество для проявления зависти, тем отчетливее и агрессивнее она себя проявляет.

Зависть имеет дело с взглядом других и взглядом на других. Если я обращаю на себя чье-то внимание, то я смотрю ему в глаза. Презрение, напротив, всегда подраз­умевает взгляд сверху вниз. В дополнение к этому следу­ет отметить, что зависть принуждает смотреть наверх. Еще у Эсхила об этом было сказано в «Агамемноне»:

Немногих добродетель — вознесенного Благой судьбиной друга чтить без зависти².

Этот же мотив сохраняется в «Метафизике нравов» Канта: благополучие других заставляет нас страдать. Когда у других все хорошо, это бросает тень на соб­ственное благополучие.

Изначально христианство осудило зависть как дья­вольское проявление, сделавшее возможным «циви­лизацию неравных»³. Но сегодня об этом уже никто не любит вспоминать. Вместо этого Иисус предстает Робин Гудом, заповедь «Возлюби ближнего своего как

² Aischylos.

³ Schoeck H. Der Neid und die Gesellschaft. Freiburg: Herder, 1972. S. 114. [Рус. изд.: Шёк Г. Зависть. Теория социального поведения. М.: ИРИСЭН, 2008. С. 177.]

153

размышление о неравенстве. анти-руссо

самого себя» интерпретируется как призыв к перерас­пределению. Еще раз гениальный компромисс между ресентиментом и установкой на успех современно­му обществу удалось найти в кальвинизме, который привел к процветанию капитализма. Однако потом появился Ленин, словно новый апостол Павел. Ресен-тимент был творчески обновлен: возник образ капи­талиста как абсолютного зла, против которого должна направляться месть социальной справедливости.

В предсовременном обществе было значительно меньше проблем с ресентиментом, так как социаль­ная стратификация, благодаря четкой иерархии или кастам, не поощряла сравнение жизненных условий и притязания, предотвращая тем самым ресентимент. В противоположность этому современное общество целенаправленно проводит социальную политику умиротворения ресентимента.

Если грехом аристократии была гордость, то грехом демократии стала зависть. Мы должны быть благо­дарны одному протестантскому теологу XIX в., для которого это было очевидно, за прекрасную форму­лировку: «Восхищение — это счастливая самоотдача, а зависть — это несчастное обретение заново свое­го Я»⁴. Уже Кьеркегор рассматривал зависть как осо­бую современную силу уравнивания, как ненависть к исключительности, что приводит к раку души. Найти сегодня христианина, осуждающего зависть как дья­вольское проявление, такая же большая редкость, как джентльмена, не знающего зависти. Можно сказать: побороть зависть означает быть взрослым.

Гегель в своих лекциях по философии истории од­нажды сказал: «Свободный человек не бывает завист­ливым, а охотно признает великое и возвышенное и

" Kierkegaard S. Die Krankheit zum Tode. Miinchen: Deut-scher Taschenbuch-Verlag, 1976. S. 84f. [Рус. изд.: Кьеркегор С. Болезнь к смерти // Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Куль­турная революция, 2010. С. 361.]

154

радуется, что оно есть»⁵. То, что великие люди не были счастливы, приносит злорадное утешение посред­ственностям. Зависть жаждет новостей о несчастьях великих людей, потому что только так она может под­держивать свое превосходство. Научную поддержку завистники получают сегодня со стороны психоло­гов, которые низводят великие дела великих мужей до пристрастий и страстей. Это лакейское направление психологического описания истории, обслуживаю­щего ресентимент посредственностей, совсем недавно добралось и до Бисмарка.

Если мы не хотим оставаться на уровне критики «общества зависти», а ставим своей целью перейти к диалектике понятия зависти, то для этого необходи­мо обратиться к духовным истокам, как это сделал Ницше. Одним из ключевых отличий мира античной Греции от нашего мира является стремление к борьбе и «жажде победы»⁶, имеющей непосредственное зна­чение для понимания зависти. Древние греки знали и хорошую зависть — благотворную Эриду. Это по­зволит нам в дальнейшем различать хорошую зависть, которая проявляется в состязаниях, социальном кон­троле и современных формах остракизма, от плохой зависти, которая со времен Ницше получила название ресентимента.

Со времен Фрэнсиса Бэкона диалектический лозунг звучит как «общественная зависть» (public envy), т.е. за­висть в пользу общественного блага. В античные вре­мена это был остракизм; сегодня от него в основном осталось государственное лицемерие, которое прово­цирует Левиафана на реванш, усмиряя человеческую

⁵ Hegel G.W.E Vorlesung liber die Philosophie der Geschich-te // Hegel G.W.F. Theorie Werkausgabe. Bd. 12. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1970. S. 47. [Рус. изд.: Гегель Г.В.Ф. Лекции по философии истории. СПб.: Наука, 1993. С. 83.]

⁶ Nietzsche F. Hommers Wettkampf // Nietzsche F. Werke. Bd. III. Munchen, 1966. S. 293. [Рус. изд.: Ницше Ф. Состяза­ние у Гомера // Вопросы философии. 2009. № 5. С. 62.].

155

размышление о неравенстве. Анти-Руссо

гордость. Тем не менее в античной Греции понятие остракизма первоначально обладало положительным значением, на что указывал Ницше. Греческое чувство необходимости соревнования не допускает того, что­бы кто-то долгое время оставался лучшим, потому что в этом случае соревнование иссякнет. Мюнхенская «Бавария» не должна становиться каждый год чем­пионом. Поэтому остракизм следует понимать как то, что «абсолютного лидера следует устранять, дабы под­держивать дух соревновательности между остальны­ми участниками»⁷. Культура многих гениев, которые побуждают друг друга к действию и определяют гра­ницы, создает мир креативной зависти.

Состязание не только педагогическое средство, рас­крывающее дарования, но и благотворная завеса, скры­вающая «бездну жажды уничтожения»⁸. Тот, кто дискредитирует соревнование и соперничество, высво­бождает агрессивность Homo natura. Греки были завист­ливы и гордились этим. Зависть — это богиня, которая побуждает к действию. И все зависит от того, была ли это хорошая зависть, побудившая к «соревнованию», или плохая зависть, побудившая к «истреблению»⁹. Со­перничество или уничтожение — это тот вопрос, кото­рый зависть ставит перед обществом.

Различие между хорошей и плохой завистью явля­ется первоначальным мотивом Ницше. В предисло­вии к ненаписанной книге «Состязание у Гомера» он пишет об изумительной греческой идее наличия двух богинь Эрид, двух форм зависти. Мы все знаем злую зависть, христианство осуждает ее как смертный грех, в то время как древние греки знали и хорошую за­висть. Бедняк смотрит на богача и хочет быть равным ему. Хорошая Эрида — благое божество, завистью по-

⁷ Nietzsche F. Hommers Wettkampf. S. 296. [Ницше Ф. Состязание у Гомера. С. 64.]

" Ibid. S. 297. [Там же. С. 65.] ⁹ Ibid. S. 297. [Там же. С. 63.]

156

VII. хорошая и плохая зависть

буждающее человека к действию, совершая которое он стремится к лучшему, не уничтожая, а превосходя себя. Даже беспомощные и ленивые начинают что-то делать. У Гесиода мы находим следующее описание:

Эта способна понудить к труду и ленивого даже;

Видит ленивец, что рядом другой близ него богатеет,

Станет и сам торопиться с насадками, с севом, с

устройством

Дома. Сосед соревнует соседу, который к богатству

Сердцем стремится. Вот эта Эрида для смертных по-

Гончар соперничает с гончаром, плотник — с плотни­ком, нищий завидует нищему, певец — певцу. То, что мы сегодня называем конкуренцией, и есть та самая Эрида, которой другая Эрида объявила войну. Хоро­шая зависть не только побуждает к состязанию, но также заботится о том, чтобы было значительное чис­ло лучших, аристократия гениев, которые побуждают друг друга к высоким достижениям и одновременно с этим «удерживают других в разумных границах»¹¹.

Плохая зависть ответственна за культуру ресенти-мента, чей христианский вариант безжалостно рас­крыл Ницше в «Генеалогии морали». В свою очередь хорошая зависть, напротив, побуждает к состязанию, без нее был невозможен агон древних греков, она от­ветственна за появление великих людей в истории. Поэтому у Ницше жажда славы — это положительное понятие. Плохая зависть использует политическое недовольство, заканчивающееся коллективными во­оруженными выступлениями. Хорошая зависть, на­против, личную неудовлетворенность использует для пробуждения честолюбия. Она и есть те самые муску-

¹⁰ Hesiod. Tage und Taten. Zurich; Dusseldorf, 2003. Vs. 20ff. [Рус. изд.: Гесиод. Труды и дни // Гесиод. Полное собрание текстов. М.: Лабиринт, 2001. С. 52.]

'' Nietzsche F. Hommers Wettkampf. S. 296. [Рус. изд.: Ницше Ф. Состязание у Гомера. С. 64.]

157

размышление о неравенстве. Анти-Руссо

лы, которые приводят в движение «невидимую руку» Адама Смита¹². Мы можем расценивать соперниче­ство честолюбий как рыночную модель любого со­стязания, в котором греки признавали верховенство правосудия.

Впрочем, двойственной Эридой Гесиода диалек­тика зависти не исчерпывается. Ницше использовал этот миф в своем очаровательном афоризме. После странного исправления Гесиода, который отвергает представление о божестве Эриде в «Теогонии» и по­вествует в «Трудах и днях» о паре сестер, хорошей и плохой Эридах, Ницше выдумывает благородного брата зависти. История предполагает, что люди уже цивилизационно дистанцировались от первобытного состояния, которое характеризуется голым и откро­венным неравенством. Первобытное состояние явля­ется для Ницше абсолютизмом неравенства. Зависть же может возникнуть только там, где нормой является равенство. «Завистник чувствует любое возвышение другого над уровнем общей массы и хочет, чтобы тот понизился до этого уровня — либо хочет подняться до него сам»¹³. Именно это и образует разницу между хо­рошей и плохой завистью: тщеславие и соперничество или ресентимент и уравниловка.

Ницше преодолевает Гесиода и делает следующий диалектический шаг. Действительно, существуют ци-вилизационные варианты зависти, а именно ее благо­родный брат — негодование. Оно затрагивает чувства оскорбленного достоинства, а также связано с возму­щением относительно посягательства на социальные нормы. При этом негодование действует в обоих на­правлениях, т.е. не только как возмущение относи-

¹² Boulding K.E. Beyond Economics. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1970. P. 274.

¹³ Nietzsche F. Aus dem Nachlass der Achtzigerjahre // Ni­etzsche F. Werke: in 3 Bd. Bd. III. Munchen, 1966. S. 891. [Рус. изд.: Ницше Ф. Странник и его тень // Ницше Ф. Соч.: в 13 т. Т. 2. М.: Культурная революция, 2011. С. 519.]

158

VII. хорошая и плохая зависть

тельно того, что кому-то становится плохо под его равенством, но и как возмущение относительно того, что кому-то становится хорошо над его равенством. Это и есть тот самый благородный брат зависти, ко­торого мы имеем в виду, когда говорим о социальном контроле.

Кьеркегор проницательно увидел в зависти «отри­цательно-объединяющее начало» общества¹⁴. И тот, кто не ограничивается культурной критикой «обще­ства зависти», может использовать эту возможность для того, чтобы раскрыть диалектический потенциал зависти. Прежде всего, ее важнейшую общественную функцию: зависть подвергает испытанию социаль­ную систему. Ее можно рассматривать как своего рода эволюционный механизм контроля над халявщика­ми и мошенниками. Общественную необходимость в зависти Гельмут Шёк в специально посвященном ей исследовании объяснял тем, что «способность к зависти создает необходимую в обществе систему предупреждения»¹⁵. Тем самым предполагается, что хорошая Эрида защитит зависть от ресентимента. Ут­верждение Мандевиля о том, что пороки частных лиц могут стать общественными добродетелями, в таком случае действительно реализуемо. Хельмут Беркинг выразил это следующим образом: «Зависть цивили­зует в той степени, в какой она сама выражает свою цивилизованность»¹⁶.

Общественная значимость зависти состоит в ее ис­пользовании везде, где человеческое тщеславие уча­ствует в конкурентной борьбе. Там же, где такого не происходит, проигравший пробивает себе дорогу яро-

" Kierkegaard S. Die Krankheit zum Tode. S. 84f. [Рус. изд.: Кьеркегор С. Болезнь к смерти. С. 361.]

¹⁵ Schoeck H. Der Neid und die Gesellschaft. S. 23. [Рус. изд.: Шёк/: Зависть. С. 26.]

¹⁶ BerkingH. Neid// Asthetikund Kommunikation. 1991. Mr. 77. S. 11.

159

размышление о неравенстве. анти-руссо

стью или сублимируя критику ресентимента. Фрей­довский психоанализ показал, что достаточно непро­должительного взгляда на переживания маленьких детей, чтобы предугадать динамику всего общества. Цивилизаторское превращение зависти в общинный дух и стремление к равенству, а ревности — в эгалита­ризм может говорить лишь об одном: если у меня нет преимуществ, то тогда преимуществ не должно быть ни у кого.

Детская ревность и зависть формируют стремление к соблюдению равенства для всех. Таким образом, в основе социального чувства лежит зависть. «Каждый должен быть равен другому, все должны обладать оди­наковыми ценностями. Социальная справедливость должна обозначать, что человек сам отказывается от многого для того, чтобы другие тоже должны были отказаться от этого, или, что то же самое, не могли требовать этого. Это требование равенства является корнем социальной совести и чувства долга»¹⁷. Даже ребенок формулирует требование к равенству как не­пременное условие, которое позволило бы отказаться от плохой зависти. Стремление к равенству представ­ляет собой идеализацию зависти. Всякий раз порази­тельно наблюдать за тем, как современному обществу удается превратить горемычное самоутверждение, преисполненное зависти, в полноценное социальное чувство.

¹⁷ Freud S. Massenpsychologie und Ich-Analyse // Freud S. Gesammelte Werke. Bd. XIII. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1996. S. 134. [Рус. изд.: Фрейд 3. Психология масс и анализ человеческого «Я». Спб.: Азбука-Классика, 2011.] См. так­же не совсем политкорректное замечание Фрейда: «То, что женщине мало свойственно чувство справедливости, связано с преобладанием зависти в ее душевной жизни, потому что требование справедливости перерабатывает зависть, создавая условие, при котором от нее можно отка­заться» (Freud S. Neue Folge der Vorlesungen zur Einfimrung in die Psychoanalyse // Freud S. Ibid. Bd. XV. S. 144. [Рус. изд.: Фрейд 3. Введение в психоанализ: Лекции. М.: Наука, 1989.]).

1бО

VII. хорошая и плохая зависть

Фактически современное общество создано силами хорошей Эриды: наука и техника, равные права и об­разование для всех, городская жизнь и государствен­ные организации. Философ Иоахим Риттер отмечает: «Участвуя в этом переходе, общество получает огром­ную человеческую силу, повсюду реализующую равен­ство человека»¹⁸. Однако ресентимент и антибуржуаз­ный настрой левоориентированной интеллектуальной богемы довольно быстро превратил это положитель­ное равенство в извращенную форму фетиша. С этого момента под знаменем социальной справедливости собираются противники любых достижений, сопер­ничества, успеха и совершенства. При этом их семан­тический прием состоит в том, чтобы неравенство стало идентифицироваться с несправедливостью.

Зависть возникает тогда, когда один замечает, что у другого есть то, что он сам хотел бы иметь вне зави­симости от того, заслуживает ли он это или нет. Здесь становится очевидным соединение зависти со спра­ведливостью. Но это затрагивает не столько зависть, которая остается вполне удовлетворенной от того, что кто-то потерял свое имущество. Прежде всего, речь идет об удовлетворении собственных представлений, связанных с насильственным разрушением того, что мы сами никогда не смогли бы себе позволить при­обрести. В данном случае зависть радуется ущербу других. Философ Лейбниц увидел это очень точно: «Некоторые блага похожи на фрески, которые можно уничтожить, но нельзя снять»¹⁹.

Плохая зависть является скрытой ненавистью. За­вистник страдает, что у других все хорошо, хотя хо-

¹⁸ Ritter ]. Metaphysik und Politik. Frankfurt am Main: Suhr-kamp, 2003. S. 351.

¹⁹ Leibniz G.W. Neue Abhandlungen iiber den menschlichen Verstand. Hamburg, 1971. S. 160. [Рус. изд.: Лейбниц Г.В. Новые опыты о человеческом разумении автора системы

^: предустановленной гармонии // Лейбниц Г.В. Соч.: в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1983. С. 169.]

161

рошая жизнь других никак не влияет на его жизнь. Хорошая жизнь других отбрасывает тень на его соб­ственную жизнь. Наконец-то можно позволить себе купить небольшой домик на Майорке, о котором всег­да мечтал. Но стоит побывать в роскошной вилле по соседству, как тень зависти сразу омрачает собствен­ное счастье. В связи с этим Кант говорит о том, что «побудительные мотивы зависти заложены, следова­тельно, в природе человека, и лишь их внешнее про­явление превращает ее в отвратительный порок угрю­мой страсти, терзающей человека и стремящейся к разрушению счастья других»²⁰. Мы перестаем ценить собственный домик, так как начинаем сравнивать его с роскошной виллой.

Понятие социального дохода предполагает, что собственные доходы зависят от социального окруже­ния, т.е. измеряются сопоставлением с доходами дру­гих. Это был центральный тезис Торнстейна Веблена. В этом смысле желание богатства не может быть удов­летворено тем, что всем членам общества будет хоро­шо вне зависимости от того, насколько одинаково или «справедливо» распределено богатство. Собственно, речь идет не об удовлетворении потребностей, а о со­перничестве на основе завистливого сравнения²¹. За желанием богатства и накоплением скрывается жела­ние превзойти других.

Завистливое сравнение с другими сводится к такой системе ценностей, в которой я могу достичь уваже­ния только при помощи очевидного успеха. Поверх­ностное отношение к жизни в массовых демократиях позволяет обойтись легкоузнаваемыми сигналами для собственной платежеспособности. Завистливое срав­нение с другими становится обыденностью в системе

²⁰ Kant I. Die Metaphysik der Sitten // Kant I. Theorie Werkaus-gabe. Bd. VIII. S. 596. [Рус. изд.: Кант И. Метафизика нравов // Кант И. Соч. Т. 4. С. 400.]

²¹ Veblen T. The Theory of the Leisure Class. Mineola; N.Y.: Do­ver Publications, 1994. P. 21.

162

сверхпотребления, а оценка очевидного успеха совре­менного человека измеряется потреблением. Вопрос о его воле или потребностях, а именно — «Что хочет клиент?», как правило, приводит в тупик.

Желание, напротив, связано с возможностями, ко­торые помогут найти выход из этого волевого тупи­ка. Желание всегда связано с иным. Выбирается не объект, а желание иного, желаемые ценности. Вопрос «Что сегодня в тренде?» является своего рода компа­сом для социальных рынков внешнего вида и статуса. Мода меняется не потому, что меняется вкус элиты, а потому, что всякий раз происходит слияние разницы в стилях между теми, кто определяет тренды, и массой. Именно поэтому рынок элитных вещей всегда суще­ствует лишь непродолжительное время. И это сокра­щение времени «существования в тренде» показывает, словно через увеличительное стекло, тонкие различия между брендами.

Так же как и различные бренды, роскошь имеет боль­шое будущее, как заметил Ганс Магнус Энценсбергер, продолжая мысль Торстейна Веблена: «Стремление к дифференциации относится к эволюционным меха­низмам, и удовольствие от расточительства закрепле­но на уровне инстинктов»²². Если говорить о роско­ши второго порядка, исходя из перспективы рынков XXI столетия, то нужно отметить, что речь больше не идет о наивном показном потреблении и покупатель­ской способности, а скорее о духовной технике разли­чий. Фирменные вещи — это уже не столько качество, сколько маркеры идентичности клиентов. Мы платим за престиж и социальные различия. Удовлетворение от дорогих фирменных вещей заключается в оценках и зависти других. Сверхдорогие продукты гарантиру­ют эксклюзивность, потребительский пафос недосяга­емости. Таким образом, речь идет о неравенстве поло­жений: удовлетворение приносит признание других.

²² Enzensberger H.M. Zickzack. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1997. S. 156.

163

размышление о неравенстве. Анти-Руссо

Человек оценивает себя, сравнивая с другими, ко­леблясь при этом между двумя крайностями: завистью и наглостью. Наглость, согласно Канту, заключается «в равнодушии к мнению других»; зависть, напротив, проявляется, «если человек ценит свое достоинство по другим», пытаясь при этом «уменьшить достоинство другого»²³. В накалившейся атмосфере завистливого сравнения появляется ресентимент, т.е. толерантность по отношению к неравенству, которую Никлас Луман обозначил как «толерантность к богатству»²⁴, исчезает вовсе. Мне лучше, чем раньше, но не так хорошо, как другим, и поэтому у меня все плохо. Даже замедление экономического роста вызывает недовольство. В свою очередь рост ни в коем случае не является причиной всеобщей радости, так как, если всем в одинаковой степени хорошо, то от этого никому не становится лучше.

Различия уменьшаются, а ожидания равноправия растут. Это происходит оттого, что люди друг друга сравнивают. Но с кем себя сравнивать? С относитель­ными другими. И в этом сравнении незначительные отличия могут ощущаться как вопиющая несправед­ливость. Чем незначительнее отличия, тем больше ожидания равенства и тем больше ресентимент. Ис­полненное завистью сравнение поднимается вверх по спирали положительного подкрепления.

Еще Алексис де Токвиль заметил, что сокращение разрыва между бедностью и богатством является при­чиной завистливых взглядов. Проблема ресентимента лежит не в бедности. Это позволило социологам гово­рить об эффекте Токвиля, ожидания равенства растут пропорционально сокращению неравенства между людьми; страданий меньше, но при этом наблюдается

²³ Kant I. Uber Padagogik // Kant I. Theorie Werkausgabe. Bd. XII. S. 596. [Рус. изд.: Кант И. О педагогике // Кант И. Трактаты и письма. М.: Наука, 1980. С. 495-496.]

²⁴ Luhmann N. Aufsatze und Reden. S. 49. 164

VII. хорошая и плохая зависть

рост порога чувствительности. И чем больше ожида­ния, тем сильнее зависть. Жалобные вопли возносят современную культуру на высокий уровень; эти при­читания доносятся из сердца благосостояния.

В данном случае становится очевидным весь трагизм нашей культуры, так как важнейшее ее достижение — фундаментальный демократический принцип равен­ства перед законом содержит потенциальную угрозу для фанатизма: завистливое уравнивание с теми, кто благодаря образованию, обучению и достижениям ока­зался лучше и успешнее. В условиях свободной рыноч­ной экономики талант, жизненная энергия и счастье производят неизбежное неравенство. Для экономиста Вильфредо Парето это не представляло никакой про­блемы до тех пор, пока прибыль одного не оплачива­ется убытками другого. Впрочем, в своих расчетах он обошелся без ресентимента, который возникает тогда, когда происходит повышение уровня жизни для всех, но для одних быстрее, чем для других.

Ресентимент представляет собой не что иное, как ненависть к успеху. То, что завистники ненавидят в успехе, а это не только богатство других, но и требо­вания дисциплины и тяжелой работы, делает понятие успеха вообще возможным. Этот ресентимент сделал­ся творческим началом в богемной субкультуре, при­няв вид воли к неудачам. Прославление неуспешности в подобной среде почти два столетия носило выражен­ный интеллектуальный антибуржуазный характер, его риторика простирается от «Филистера» Гёльдер-лина до понятия «истеблишмент» поколения 1968 г.

Однако это далеко выходит за рамки скандальных театральных постановок или эстетических провока­ций. Антибуржуазность — это важнейший политиче­ский вопрос, принципиальное, но между тем скрытое различие, определяющее друга и врага. Ненависть к врагу превратилась в зависть по отношению к успеш­ным людям, которая сегодня по всему миру трансфор­мировалась в отрицательно-объединяющий принцип

1б₅

размышление о неравенстве. анти-руссо

левых. Зависть и ресентимент образуют эмоциональ­ную среду глобализации. Паскаль Брюкнер заметил в этой связи: «Представители человечества, делящие между собой планету, не могут одновременно все сра­зу существовать в одной эпохе. Но все мы, благодаря технике и коммуникации, являемся современниками в своей ненависти и зависти»²⁵. Одной из актуальных масок враждебности является понятие «справедли­вости», которое успешно оккупировало ненависть к успеху. Этот заново упакованный социализм понима­ет успех как проявление несправедливости.

Успешных людей превратили в козлов отпуще­ния современности; их даже можно, как это недавно случилось в театре Гамбурга, приковать к позорному столбу, на котором были указаны их имена, адреса и суммы сбережений. Именно оттого, что наше обще­ство экономически успешно, левые делают ставку на классовую зависть. В продвижении чувства ресенти-мента к богатству им охотно помогают интеллектуа­лы и люди искусства. Впрочем, чрезвычайно важно различать зависть к богатым²⁶. Мадонне, Рональде и Бреду Питту позволительно зарабатывать миллионы, а менеджерам, политикам и спекулянтам — нет. Соб­ственно, почему? Люди могут понять то, что делает

²⁵ Bruckner P. Ich Kaufe, also Bin Ich. Munchen: Kindler, 2004. S. 224.

²⁶ Звездную экономическую систему характеризуют следу­ющие примеры: в 1993 г. теннисист Андре Агасси за участие в турнире АТР (Ассоциация теннисистов-профессионалов) в Сан-Франциско получил гонорар в размере 200 тыс. долл. Футбольный клуб «Барселона» предложил футболисту Ро­нальде 180 млн долл. за 8 лет. Nike спонсирует гольфиста Тай-гера Вудса в размере 90 млн долл. Актер Леонардо Ди Каприо за участие в съемках требует 33 млн долл. (Angell I. The New Barbarian Manifesto. P. 85). Игроки мирового класса, такие как Михаэль Баллак, зарабатывают гораздо больше, чем игроки классом ниже, и бесконечно много по сравнению с игроками мирового класса 40-летней давности, такими как Уве Зеелер. То же самое касается топ-моделей и актеров кино.

166

VII. хорошая и плохая зависть

футболист, поп-певица и актер, они ценят это и могут оценить. Но то, что делают генеральные директоры, менеджеры хедж-фондов или государственные секре­тари, остается для большинства людей непонятным, и, более того, они склонны считать, что все это какое-то надувательство. Банковский кризис 2008 г. превратил менеджеров в козлов отпущения.

Могло ли быть по-другому? По-видимому, не слож­нее, чем с достижениями, — обходиться с одними так же, как с другими. И здесь господствует закон усиле­ния отклонений: успех порождает успех. Каждому имеющему будет дано. Успех вызывает привыкание; те же, кто не могут похвастаться значительными дости­жениями, интерпретируют это как неудачу. Неудачи порождают беспомощность. Кроме того, сложно изба­виться от впечатления, что большинство тех, кого со­провождает успех, заслужили его. Ресентимент играет на этом. Во многих отношениях зависть и успех силь­но взаимосвязаны друг с другом. Мы завидуем чужо­му успеху. Зависть к другим провоцирует собственные достижения. Мы интерпретируем зависть к другим как проявления собственных достижений²⁷.

Впрочем, отношение к чужим достижениям бывает не таким сложным, как к своим. Ведь именно эгалитар­ное общество делает естественные человеческие разли­чия невыносимыми. Внизу растет зависть, а наверху — чувство вины. Зависть других способствует тому, что щедро одаренные дарованиями и талантами развива­ют в себе либо чувство вины, либо презрение к миру. В этом смысле ницшеанское презрение приобретает положительное значение. Однако презрение как соци­альный жест стало большой редкостью, Ницше заме­тил, что большинству просто не хватает сил для этого. Успешные люди демонстрируют неравенство, поэтому,

²⁷ В современных сетевых обществах секрет успеха заклю­чается в том, чтобы не завидовать успеху других. В мире, где главенствует принцип игры с нулевой суммой, не нужно •^:; быть лучше, чем другие, чтобы быть успешнее.

1б₇

размышление о неравенстве. Анти-Руссо

как правило, у них присутствует чувство вины: я по­рождаю зависть у других, и это моя вина. Культурное достижение ресентимента состоит в том, что успешные люди чувствуют себя бессовестными.

Угрызения совести успешные люди с лихвой ком­пенсируют налогами. Но уменьшает ли это ресенти-мент неудачников? Утопия социального государства заключается в готовности платить налоги, в свою оче­редь зависть, которую пробуждают успешные люди, превращается в признание; ведь, несмотря ни на что, другие участвуют в достижениях успешных людей в форме налогов. Понимание этой утопии очень чет­ко сформулировал бывший судья Конституционного суда ФРГ Пауль Кирххоф, определивший собствен­ность как «отчеканенную свободу. Свобода означает умение отличаться от других даже в своих успешных действиях. Того, кто был особенно успешным в ком­мерческих делах, кто разумно управлял своей соб­ственностью, приумножая ее и выгодно используя, признает свободолюбивое общество. Тот же, кто не переносит порожденного свободой разнообразия, в конце концов отказывается от идеи свободы»²⁸.

Так и хочется сказать: это слишком хорошо, что­бы быть правдой. Мы можем дополнить эту утопи­ческую формулировку собственности отчеканенной социологической свободой, которая предъявляет счет априорной зависти современного общества. Гельмут Шёк отмечал, что частная собственность отводит за­висть от людей и переводит ее на себя: «Материаль­ные факторы создают социально необходимый барьер против зависти, защищая человека от физического нападения»²⁹. Кто-то спортивный, здоровый выглядит

²⁸ Kirchhof P. Gepragte Freiheit // Frankfurter Allgemeine Zei-tung. 2003. 9 September.

²⁹ Schoeck H. Der Neid. S. 235. [Рус. изд.: Шёк Г. Зависть. С. 408.] Разумеется, экономисты уже давно разработали бо­лее сложные модели, которые показывают, что потребление определенных товаров и потребительские возможности не

168

VII. хорошая и плохая зависть

лучше и живет счастливой семейной жизнью. Но моя зависть направлена на его дом, высокий доход и на его новую машину.

Красивые женщины и умные мужчины часто ис­пытывают зависть, которую нельзя ни смягчить, ни удовлетворить, хотя ее можно превратить либо в не­нависть, либо в месть. При этом ненависть должна быть замаскирована либо под этическое требование социальной справедливости, либо под восторжен­ную похвалу посредственности. Шопенгауэр в связи с этим говорил о системе подавления завистников, которые делают все, чтобы уничтожить выдающееся. «Зависть — вот душа всюду процветающего, молча и без предварительного уговора образующегося союза посредственности против отдельных избранников во всех сферах»³⁰.

Заговор посредственности против превосходства не только подтверждает антропологический факт, что все люди завистливы, но прежде всего доказывает, что слава — это игра с нулевой суммой. Никто не может подняться без того, чтобы другой не оказался внизу. Та­ким образом, слава пребывает в постоянной борьбе с завистью. Лучшие ученики виновны в том, что их одно­классники худшие. Элитные университеты делают все остальные учебные заведения второсортными.

Коль скоро зависть не может найти свое выражение в социальных формах, она с яростью начинает атако­вать символы социальных различий. Растущая эконо-

имеют прямого влияния на уровень благополучия людей. Приведем два показательных примера: два благополучных человека W1 и W2 и потребительские корзины xl и х2. Если Wl(x2) > Wl(xl) > W2(x2) > W2(xl), то получается, что W1 '!,?.;• завидует всем остальным, хотя дела у него идут намного лучше. В случае, если Wl(xl) > Wl(x2) > W2(x2) > W2(xl), никто никому не завидует, хотя у второго дела идут гораздо хуже.

³⁰ Schopenhauer A. Parerga und Paralipomena S. 406. [Рус изд.: Шопенгауэр A. Parerga und Paralipomena. С. 358.]

169

размышление о неравенстве. Анти-Руссо

мическая ненужность большого числа людей делает этот удар все более вероятным. Лишние люди вычер­киваются, в свою очередь интеллектуальные фанатики подхватывают тех, кого мировое общество уже исклю­чило. Тот, кто не находит признания в обществе, ищет его в борьбе против него. Зависть порождает фана­тизм. Если у меня что-то не получается, то мир может смело катиться в тартарары. Произвольное насилие и вандализм суть результаты «достижений» ресенти-мента, выпивающего жизненные соки с помощью за­висти и ненависти.

Ненависть ресентимента возникает тогда, когда мы чувствуем себя равными, но таковыми не являемся. Нас вынуждают сравнивать себя с людьми, с которы­ми нас невозможно сравнивать, по словам Макса Ше-лера, «публично признанное социальное равноправие соседствует с огромными различиями в фактической власти»³¹. Современная культура — это культура сравнения, и она сама является не более чем сравнени­ем с другими культурами. Разумно и желательно дви­гаться туда, куда стремятся остальные. Это послание, постоянно транслируемое СМИ, позволяет проявить свое тщеславие и одновременно провоцирует к совер­шению преступления из зависти.

Убеждение в безальтернативности демократии, в чем искренне уверен автор этих строк, побуждает нас прояснить все ее смертные грехи. В зависти кроется стремление равенства уничтожить свободу. Сегодня демократия предписывает идею равенства, она гаран­тирует одинаковые права и формальное равенство со­циальных возможностей. Но именно это способствует фактическому проявлению неравенства во власти, бо­гатстве и престиже. Демократия предполагает норма­тивное равенство, из чего следует, что все постоянно

³¹ Scheler M. Das Ressentiment im Aufbau der Moralen. Frank­furt am Main: Klostermann, 1978. S. 9. [Рус. изд.: Шелер М. Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Наука; Универси­тетская книга, 1999. С. 22.]

170

заняты измерением отклонений. Так возникает ресен-тимент. Различия сокращаются, а ожидания равенства растут.

Резюмируя все вышесказанное, мы приходим к ут­верждению, что демократия способствует зависти. Демократия постоянно обещает равенство только для того, чтобы постоянно от него отказываться. Вслед­ствие этого фрустрированные граждане могут в лю­бом, кто от него отступает, увидеть помеху своему счастью. Величайший реакционер Николас Гомес Да­вила выразил это в одном из своих язвительных афо­ризмов: «В демократиях, где эгалитаризм не разреша­ет, чтобы восхищение исцеляло раны, оставленные в наших душах превосходством других, остается место лишь для безудержной зависти»³².

Ресентимент направлен против селекции и успехов, достижений и конкуренции. Это позволило Дитри-ху Шваницу определить эгалитаризм как «комбина­цию некомпетентности и зависти»³³. Это во многом может помочь нам в поиске объяснений неприятия современной культуры. В данном случае речь идет о необходимости компромисса между ориентацией на достижения и ресентиментом. И если ориентация на достижения все еще доминирует в экономике, то в на­уке ресентимент становится все сильнее, по крайне мере его «облегченный» вариант.

В левоинтеллектуальных размышлениях тема за­висти табуирована, но в роли инкогнито зависть уже давно стала салонной темой. Никто уже больше не стесняется своей зависти; она стала доказательством социальной несправедливости. Многие завистливы, но это чувство называется справедливостью. В работе Макса Шелера, не потерявшей своего значения и сегод­ня, «Ресентимент в структуре моралей» можно найти

³² Gomez Ddvila N. Scholien. Wien: Karolinger Verlag, 2006. S. 321.

•