Релятивизм и антирелятивизм

Открытие этих “нелегитимных” зависимостей и незави­симостей — знамение XX века. Современники относятся к этим открытиям двояко. Первая и самая естественная реак­ция — “закрыть” их. Именно так поступает К.

¹⁵⁰ Куайн В. Онтологическая относительность // Современная философия на­уки. М , 1996. С. 18-40.

¹⁵¹ Поппер К. Миф концептуального каркаса // Он же. Логика и рост научного знания⁹, M., 1983.

151

победой одной из сторон. Часть открытых “релятивностей” придется “закрыть”, а часть окажется бесспорными фактами, требующими гносеологического объяснения.

Исследователи, признающие сами факты парадоксаль­ных зависимостей, снова делятся на два лагеря — норма­тивных релятивистов и нормативных антерелятивистов. Нормативный релятивист утверждает, что “выбор между конкурирующими теориями произволен”. Он, таким обра­зом, поступает по знаменитому анекдоту о ходже Насреддине: и ты прав, и ты прав, и ты, заявивший, что не могут двое, утверждающие противоположное, быть оба правы, тоже прав. Нормативный антирелятивизм представлен сто­ронниками классической теории истины, согласно которой о каждом предмете, рассматриваемом в одно и то же время и в одном и том же отношении, может быть сколько угодно теорий, претендующих на истину, но истинна только одна из них — та, которая соответствует этому предмету. Задача исследователя как раз и заключается в том, чтобы создать эту единственную теорию или выбрать её среди уже сущес­твующих.

Драма, порождающая нормативный релятивизм, состоит в том, что сторонники классической теории истины, среди которых такие современные мыслители, как Дж. Сёрль, А. Голдман, М. Бунге, Р. Харре, Ф. Дретцке, Д. МакДауэлл и многие другие, а не один только Поппер, пока не могут истолковать открытые в XX веке парадоксальные зависи­мости в соответствии с принципами теории соответствия. Эта драма обостряется ещё и тем, что релятивисты тоже не могут доказать истинность своего тезиса. Идеи Д. Дэвидсона и У. Куайна многими критикуются. То же можно сказать и о X. Патнэме, хотя его позиция более сложна: он так на­зываемый “внутренний реалист”.

И здесь обнаруживается парадокс: фактически формулу “выбор между конкурирующими теориями произволен” не защищает никто. Она фигурирует лишь как объект крити­ки. Мною она взята из работы К. Поппера, главного борца

152

с релятивизмом. Даже П. Фейерабенд, при ближайшем рассмотрении, формулирует свое anything goes в “реклам­ных” целях. Попытки включить кого-нибудь из известных современных философов, например, Р. Рорти, в число ре­лятивистов вызывают у них бурный протест.

А это значит, что современный релятивизм — это не завер­шённая концепция, имеющая убеждённых и последовательных сторонников, а, скорее, соблазн, который испытывают все, в наличии которого обвиняют друг друга и альтернативы которому пока не видят. Следовательно, и преодолевать релятивизм нужно в себе, и делать это, не прослеживая вытекающие из него нелепости, а скрупулезно анализируя гносеологическую трудность, из которой он сам вытекает и предлагая решение этой трудности, альтернативное ре­лятивистскому.

Итак, причина живучести современного релятивизма — не в недостатке прилежания, интеллекта или професси­онализма его критиков, а в глобальности породившей его проблемы. Она значительно сложнее, чем проблемы, породившие античный релятивизм и релятивизм Нового времени. Только скрупулезным исследованием этой про­блемы мы сможем ответить на вопрос, что представляет собой современный релятивизм: очередную болезнь рос­та науки или “болезнь к смерти”, пользуясь выражением С. Кьеркегора.