Глава 3. Единое и многое

В истории философии категория “единое” знавала славу, сравнимую со славой категории “бытие”. Если бытие было предметом первой философии, онтологии, то единое ис­следовалось генологией, конкурировавшей с онтологией за место в философии.

27

Обычно одна категория выражается несколькими тер­минами. Здесь — противоположное явление: перед нами два термина, каждый из которых выражает по четыре при­нципиально, качественно различные категории. За две с половиной тысячи лет, прошедших с того времени, когда генология конкурировала с онтологией, каждое из этих значений обзавелось своим собственным термином; имен­но поэтому в современном дискурсе термины “единое” и “многое” практически не употребляются. Хрестоматийное сравнение их с королем Лиром поэтому вполне уместно. Но чтобы понять, что представляют собой современные потомки этой королевской пары, вернемся во времена Аристотеля. Он определяет единое как то, “что не допус­кает деления” ¹³. Судя по контексту, речь идет не о любом делении, а о делении на то же самое. Этому определению можно дать две диаметрально противоположные интер­претации.

Единое как предельный продукт синтеза

Кучу можно разделить на кучи, животное на животных — нельзя. Это и имел в виду Аристотель. Единое — это целое, многое — его части. Таково самое простое понимание еди­ного и многого.

А теперь совершим следующий логический шаг — пре­дельный переход. Относительным единством обладает любой реально существующий предмет, даже, пожалуй, и куча. Такие предметы и реально, и мысленно объединя­ются во все более сложные единства и в пределе образуют сверхъединое — мир в целом, универсум. Именно его Арис­тотель называет единственным реально существующим единым. Так понимаемое сверхъединое состоит из многого, а многое находится в едином. Заметьте: это сверхъединое экстенсионально совпадает с бытием и универсумом, но по содержанию отличается от них.

¹³ Аристотель. Метафизика. М.. 1934. 1062b.

28

Единое как предельный продукт анализа

Единое, понимаемое как то, что не допускает деления на то же самое, может быть получено не только синтезом, но и анализом. Мысленно деля целостные образования на части, каждую часть — вновь на части, мы в пределе получим части, которые уже не делятся на части, и которые, следовательно, подходят под аристотелевское определение единого как того, что не допускает деления на то же самое: они не делятся во­обще ни на что.

На роль так понимаемого первоединого предлагалось мно­жество сущностей — от атома Демокрита до математического атома Пифагора — единицы, которая проста и, следователь­но, неделима. Именно из таких первоединых и Пифагор, и Демокрит надеялись построить универсум, т.е. сверхъединое или всеединое. Именно так понимаемое первоединое они называли сущностью всех вещей.

Итак, крайности сошлись: под определение единого как неразложимого на то же самое подходят и мир в целом, и его простейший элемент. Причем эти два понимания связа­ны: универсум един именно в силу того, что состоит из первоединств.

Единое как предельный продукт идеализации

Итак, всеединое мы получили посредством синтеза — объединяя относительные единства — индивидуальные вещи — во все более сложные целостности; а первоединое — посредством анализа — разлагая реально существующие объекты на части, части этих частей и т.д.

Существует и третий путь к понятию единого — идеали­зация. Для того чтобы пройти по этому пути к третьему зна­чению термина “единое”, вполне достаточно повседневного опыта и строгого следования логике.

Из опыта мы знаем: единое тем более едино, чем меньше зависит от окружающей среды, чем в большей степени авто­номно, самодостаточно, не подвержено воздействию извне.

29

Методом предельного перехода получаем первый вывод: сверхъединое абсолютно автономно.

Но полная независимость от внешних воздействий — лишь половина его достоинства. Вторая половина — воз­можность воздействовать на любые другие объекты, всемо­гущество. Отсюда — ещё один атрибут сверхъединого: не являясь ничьим следствием, оно является первопричиной всего остального.

Опыт говорит нам: чем из меньшего количества частей состоит объект, тем он целостнее, единее. Следовательно, сверхъединое — это абсолютно простой объект, вообще не состоящий из частей. В этом контексте становится понятным странное на первый взгляд утверждение Декарта о простоте Бога. Заметьте, что в число атрибутов аристотелевского все-единого этот — не входит. Итак, в отличие от вторичных, бытийных единств, сверхбытийное первоединое является абсолютно простым.

Из абсолютной простоты первоединого чисто дедуктивно следует его неделимость.

Пойдем дальше. Реальные объекты относительно совер­шенны. Сверхъединое абсолютно совершенно. Но любое изменение абсолютного совершенства было бы изменением к худшему. Следовательно, сверхъединое абсолютно совер­шенной неизменно.

Вместе с тем, оставаясь неизменным, оно является источ­ником изменений всего бытийного. Таким образом, базиру­ясь только на повседневном опыте и логике, мы получаем ещё одно удивительное свойство сверхбытийного единого: это неподвижный перводвигатель.

Продолжим движение поэтому пути. Человек изменяет при­родные объекты двумя способами: 1) внося своей деятельнос­тью форму в инертную материю извне (классический пример— создание горшка из глины); 2) получая нужный ему результат за счет саморазвития объекта (пример — выращивание живот­ных). Внесение извне формы в инертную материю называют эманацией, возникновение новой формы предмета за счет его самоизменения — эволюцией. Всемогущество первоединого исключает изменение бытийных сущностей посредством

30

развитая, т.е. самоизменений. Следовательно, воздействие внебытийного единого на бытие — это эманация.

Продолжая наше чисто умозрительное рассуждение на базе повседневного опыта и логики, заметим, что любой бытийный объект состоит из материи и формы и что он тем совершеннее, чем меньше в нем материи и больше формы. Следовательно, абсолютно совершенный объект полностью лишен материи. Итак, сверхъединое — это форма в чистом виде, форма форм.

Но чистая форма идеальна. Это Дух в чистом виде. Следо­вательно, первоединое — это Абсолютный Дух.

Чем меньше воля человека зависит от внешних обстоя­тельств, тем шире её возможности, тем больше её свобода. Следовательно, сверхъединое абсолютно свободно.

Абсолютно свободная причина всех изменений в мире не может не быть благой. Следовательно, сверхъединое — это абсолютное благо.

Но в реальном пространстве-времени сущностей, обла­дающих перечисленными атрибутами, нет. Следовательно, сверхъединое сверхбытийно.

А теперь объединим все дедуцированные нами атрибуты сверхбытийного единого: оно абсолютно автономно, является первопричиной всего сушего, абсолютно просто, абсолютно совершенно, неизменно, это Неподвижный перводвигатель, воздействие которого на бытие — это эманация; это идеальная форма в чистом виде, Абсолютный Дух, который абсолютно свободен и сверхбытиен.

Дело осталось за малым: обнаружить так понимаемое сверхъединое эмпирическим наблюдением. Сделать это до сих пор не удалось, что дало основание наделить его ещё од­ним, на сей раз сомнительным достоинством: сверхъединое непознаваемо.

Итак, атрибуты сверхъединого — это продукты логической обработки повседневного опыта, совершавшейся на всём протяжении человеческой историй. Но перед начинающим мыслителем сверхъединое предстает готовым, во всём своём ослепительном блеске. Он не узнаёт в нём плод воображения своих предшественников и падает перед ним на колени.

31

Единое как предельный продукт обобщения

Итак, мы рассмотрели три значения терминов “единое” и “многое”, полученные тремя познавательными процедурами: синтезом, анализом и предельным переходом (идеализаци­ей). Четвертое их значение порождено столь же стандартной познавательной процедурой — обобщением.

Начну с примеров. Древние геометры ломали головы над вопросом, почему доказательство теоремы, полученное на единственном треугольнике, оказывается верным для всех треугольников, вто время как единственный извлеченный из урны шар, оказавшийся черным, не дает оснований утверж­дать, что все шары в урне чёрные. Этот вопрос известен сегод­ня в методологической литературе как парадокс Милля".

Древние видели единственную возможность ответить на него: доказательство теоремы относится не к этому индиви­дуальному треугольнику, а ктреугольнику вообще, который, подобно шампуру, пронизывает все треугольники, оставаясь при этом одним-единственным. К нему-то и относится дока­зательство, верное именно в силу этого для всех треугольни­ков. Эту не укладывающуюся в голове мысль выражают ещё и так: треугольник, являющийся предметом геометрического доказательства, един во многом.

Заметьте, это понимание единого возникло не потому, что оно соответствует повседневному опыту. Треугольник вообще, входящий, оставаясь единым и неделимым, во все эмпирические треугольники, — это ещё большая нелепость, чем круглый квадрат. Его реальность стали признавать “с горя” — только потому, что не могли иным способом по­нять природу геометрического, а затем и естественнонаучного доказательства, дающего общий вывод на основе единствен­ного подтверждающего примера. Ведь и Резерфорду для того, чтобы доказать, что все атомы имеют планетарную структуру, было достаточно одного опыта.

Ещё один пример единого во многом зафиксирован в та­ких повседневных выражениях, как “белизна (единственное число) облаков (множественное число)”, “интеллигентность

¹⁴ Милль Д. Ст.. Система логики. М., 1900. С. 251.

32

(единственное число) людей (множественное число)” и т.д. Общий признак понимается здесь как один-единственный на всё множество обладающих им объектов, как единое во многом. Как это может быть?

О том, насколько фундаментальную роль это, казалось бы, совершенно нелепое значение термина “единое” играло в ис­тории человеческой мысли, свидетельствует тот поразивший меня факт, что именно оно зафиксировано в этимологии ла­тинского термина unum — один, единственный, тот же самый. Здесь нет и намека ни на одно современное значение “единого”: unum — это не целое, состоящее из элементов, не первоэлемент целого и не единое, существующее вне многого, т.е. вне мира. Перед нами исторически первое понимание единого, и анализ всех его четырёх значений следовало начать с него. Но я решил сначала подготовить читателя к этому шоку.

Парадоксальная идея единого (одного) во многом играет фундаментальную роль не только в науке, но и в теологии. С чисто гносеологической точки зрения, Бог, входящий, оставаясь одним, единым, unum, не разделенным на час­ти, в три свои ипостаси, не отличается ни от треугольника вообще, входящего, также оставаясь единым, unum, во все эмпирические треугольники, ни от белизны — одной на всё множество обладающих ею облаков. Тот, кто не видит этого, не понимает смысла тринитарной проблемы.

Современное состояние проблемы

Совершенно очевидно, что четыре значения терминов “единое” и “многое”, порожденные четырьмя познаватель­ными процедурами — синтезом, анализом, идеализацией и обобщением, — настолько фундаментальны, что удержать их в рамках теории единого и многого было невозможно, и сегодня каждое из этих значений стало предметом спе­циальной науки. Единое во многом исследуется в работах, посвященных проблеме универсалий и тринитарной про­блеме; многое в едином — в работах, посвященных части и целому, форме и содержанию, системе и элементам; сверхъединое, понимаемое как мир в целом, — предмет

33

онтологии, единое вне многого — теологии. Последние по­пытки проанализировать проблему единого и многого в её исторически первичном, нерасчлененном смысле в Европе были предприняты на рубеже XVIII—XIX веков. Реанимацию этой проблематики в русской философии на рубеже XIX— XX веков я считаю анахронизмом.