Глава 2

Число движения, но не движение

Итак, втебе, душамоя, измеряюявремена...

Августин Блаженный. Исповедь

Увеличение знаний о времени, как и вообще их приращение, есть не­прерывное заострение или сокращение угла зрения, и, значит, акт самоог­раничения мыслителя.

Греческие мыслители начали со всеобщего. Протагор заявлял, что че­ловек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют и несу­ществующих, что они не существуют, и называл себя «софос». Ero ученик Сократ свел свою роль к более скромной, называя себя «философ», т.е. уже не мудрец, но «любитель мудрости», и несуществующие предметы ему по его складу ума уже были не столь интересны и в «Тимее» он толь­ко слушает о них, правда, довольно заинтересованно. Платон тоже отно­сил себя к философам, но был склонен к рассмотрению всего круга фило­софских предметов как существующих, так и запредельных. Ero главный предмет как раз трансцендентен - идеи, расположенные над вещным, ви­димым миром. Идеи нетленны и потому более реальны, чем окружающий мир подвижных материальных временных вещей.

Однако, по моему мнению, Аристотеля уже нельзя назвать философом в подлинном смысле этого слова. По своим умственным интересам он в боль­шей мере ученый, естествоиспьггатель того времени. Для него важнее предме­ты, которые существуют, важнее реальные их свойства и бесконечные, бога­тейшие отношения и потому он, в сущности, создал теоретическое природове­дение. Он исключительно близок по стилю мышления тем ученым после­дующих веков, для которых наука была знание о том, что существует, а не о том, как это существующее возникло, и тем более о каких-то невразумитель­ных «несуществующих вещах». Причем, если современному ученому легко придерживаться такого позитивного мышления, оно уже давно складывается как привычная атмосфера ученого мира, но даже еще в позапрошлом веке та­кой стиль мысли не был безусловен и его нужно было специально вырабаты­вать. Можно себе представить, сколько мужества потребовалось Аристотелю для создания новой манеры исследования. Надо было преодолевать уже нара­ботанную традицию рассуждать обо всем на свете.

Вот почему наиболее полные и всесторонние обсуждения темы вре­мени и пространства Аристотель предпринял в труде, который называется «Физика», что в его эпоху означало теоретическое знание о природе. Тем самым, можем мы заключить, он отнес время к области природы, а не к сфере мышления, или эстетики, например.

«Каким образом появится предшествующее и последующее, если не су­ществует времени? Или время, если не существует движения?», - спрашивает он¹⁷. Правда, все философы, за исключением одного, называют время нерож­денным. Они, следовательно, присоединяются к Демокриту, «который дока­зывает невозможность того, чтобы все возникло, так как время есть нечто не­возникшее, - продолжает далее Аристотель.

Он называет время «едва существующим» по причине его неуловимо­сти, текучести. Одна его часть была и вот уже ее нет, другая еще только бу­дет. Поэтому о чем можно сказать наверняка, так это о некотором наличии того, что мы называем словом «теперь». Причем «теперь» не есть часть це­лого, как точка есть часть линии. Оно как бы исчезающая, неуловимая час­тица, она тает, пропадает, другая является на ее месте. Из единиц времени никакого множества в наличии не складывается, потому что всегда актуаль­но есть только одна более или менее отчетливая единица, которое появляет­ся и исчезает, растворяется.

Таким образом, природа, особенность времени совершенно не походит ни на что другое. И если мы связываем его с движением, говорит Аристо­тель, что правильно, мы тем не менее ни в коем случае не должны отожде­ствлять его с движением. «А что такое время и какова его природа, одинако­во неясно как из того, что нам передано от других, так и из тош, что нам пришлось разобрать раньше. A именно, одни говорят, что время есть дви­жение Вселенной, другие - что это сама [небесная] сфера. [Что касается первого мнения, то надо сказать, что] хотя часть круговращения [Неба] есть какое-то время, но [само время] ни в коем случае не круговращение: ведь любой взятый [промежуток времени] есть часть круговращения, но не [са­мо] круговращение. Далее, если бы небес было много, то таким же образом время было бы движением любого из них, следовательно, сразу будет много времен. A мнение тех, кто утверждает, что время есть сфера Вселенной, имеет своим основанием лишь то, что все происходит как во времени, так и в сфере Вселенной; такое высказывание слишком наивно, чтобы стоило рассматривать содержащиеся в нем несообразности»¹⁹.

Ясно, продолжает мыслитель, что движение и изменение любого тела происходит во времени. Ho важно вот что: движения тел разнообразны беспредельно, они могут быть быстрыми или медленными, но время дви­жется равномерно всегда, везде и во всем.

«Время же не определяется временем ни в отношении количества, HH в отношении качества.

Что оно, таким образом, не есть движение - это ясно»²⁰.

Движение не является причиной времени, какого рода причину мы не имели бы ввиду: порождающую, движущую силу или конечную цель. Од­нако время необходимо как-то все же связано с движением. Как? Это дви­жение связано с величиной, с количеством времени. Сколь продолжительно было движение, столько протекло и времени. Мы его распознаем, когда в движении тела различаем предыдущее и последующее. «Мы разграничиваем их тем, что воспринимаем один раз одно, другой раз другое, а между ними - нечто отличное от них; ибо когда мы мыслим крайние точки отличными от середины и душа отмечает два «теперь» - предыдущее и последующее, то­гда это [именно] мы и называем временем, так как ограниченное [момента­ми] «теперь» и кажется нам временем. Это мы и положим в основание [по­следующих рассуждений]»²¹. Из этого положения вытекает, что время есть нечто количественное, сопровождающее любое движение. Мы по количеству прошедшего времени можем суцить о продолжительности движения любого тела. И вот Аристотель дает нам первое в теоретическом знании определение времени: «Время есть число перемещения, а «теперь», как и перемещаемое, есть как бы единица числа... A «теперь» вследствие движения перемещаемо­го тела всегда иное; следовательно, время есть число не в смысле [числа] од­ной и той же точки, поскольку она начало и конец, а скорее как края одной и той же линии, и не в смысле ее частей, и это как в силу нами сказанного (то­гда нужно будет пользоваться средней точкой как двумя, так что произойдет остановка), так еще и потому, что «теперь», очевидно, не есть частица вре­мени и не делит движение, так же как точки не делят линию, а вот два от­резка линии составляют части одной. Итак, поскольку «теперь» есть грани­ца, оно не есть время, но присущее ему по совпадению, поскольку же слу­жит для счета - число. Ведь границы принадлежат только тому, чьими гра­ницами они являются, а число этих лошадей - скажем, десять, - может от­носиться и к другим предметам»²².

Таким образом, время есть число движения. Оно не несет в себе ника­кой конкретности, в смысле, не принадлежит ни к какому конкретному ви­ду движения, а к любому из него, им можно мерить, как естественно дан­ным нам числом, всякое движение. Следовательно, Аристотель нашел одно из свойств времени - количественную его определенность. Оно есть чистое количество, число, длительность, как мы говорим сейчас. Когда мы произ­носим слова «длиться», «длительность», «продолжительность», мы имеем ввиду только количество без всякого оттенка качественности, определен­ности этого вида движения.

Однако логический анализ, который проделывает здесь же Аристо­тель, показывает и другие свойства времени. Прежде всего разделение на прошедшее, настоящее и будущее. Точка «теперь» есть начало и вместе с тем конец по аналогии с кругом, который с одной точки зрения - снаружи - выпукл, а с другой, изнутри - вогнут. Так и время всегда начинается и в другом отношении вместе с тем кончается. «Теперь» каждый раз иное, оно непрерывно возобновляется, мы мыслим о нем как о точке, но это не одна и та же точка. A поскольку мы мыслим о нем и ощущаем его, оно имеет смысл только в связи с человеческой душой. Без души, способной считать, будет существовать только субстрат времени, субстрат считаемого. Вот по­чему нам кажется, что время присуще всему на небе, на море и на земле: только потому, что мы все это наблюдаем²³.

Время, как уже упоминалось, существует в единственном числе. Оно одно, времен не может быть несколько или множество и именно по той при­чине, что оно есть счет, число движений. Казалось бы, если существует одно, другое, множество движений, значит, и времен много, спрашивает мысли­тель? Нет, конечно, «всякое равное и совместно [идущее] время тождествен­но и одно; по виду же одинаковы времена и не совместно [идущие]. Ведь ес­ли, [например], это собаки, а это лошади, причем и тех и других семь, то число их одно и то же, точно так же и для движений, заканчивающихся вме­сте, время одно и то же, хотя одно движение может быть быстрее, другое - медленнее, одно - перемещение, другое - качественное изменение. Однако время одно и то же и для качественного изменения и для перемещения, если

24 тт

только число одинаково и происходят они совместно» . Происходит путани­ца, говорит Аристотель, вследствие невольного выделения нами одного вида движений, связи его с временем. Bo всем круге человеческого опыта множе­ство видов движения: рост, изменение или возникновение - не равномерны и не идут по кругу а вот круговращение неба единственно равномерно, как и течение времени. Поэтому-то обороты небесной сферы мы и отождествляем ошибочно с равномерно идущим временем.

Далее, время обладает свойствами непрерывности и делимости. Оно есть число появляющихся и исчезающих «теперь», и следовательно, оно как-то на них делится, само же «теперь» - делимо по отношению к «еще» и «уже», но неделимо по отношению к самому себе. Каждая граница не ста­новится толще, не наращивается, а пропадает, поэтому время не складыва­ется. Как сейчас говорят, не обладает свойством аддитивности. Оно прохо­дит, а не накапливается до бесконечности. Это удивительно тонкое наблю­дение Аристотеля мало понималось в последующем изложении тех, кто за­нимался временем вплотную. Настоящее время не состоит из точек, кото­рые могли бы накапливаться, а каждая точка есть только край прошедшего, непрерывно исчезающая, тающая как бы и не могущая растаять, возникаю­щая граница. Мы не будем приводить тут логических доводов, которые при­водит Аристотель, достаточно сказать о выводе: «теперь» - неделимо. B нем самом не движется время, ничего не движется и ничто не покоится. Время делимо, но состоит из не членимых «теперь», ограниченных возобновляю­щихся и исчезающих кусочков, которые мы воспринимаем. Из точек време­ни не образуется никакая длина.

Нам по нашему сегодняшнему школьному воспитанию чрезвычайно трудно понять Аристотеля, каким это образом время непрерывно и дели­мо, но слагается из неделимых «теперь», потому что мы причисляем вре­мя к универсальному свойству окружающего мира. Аристотель этого не делает, твердо заявляя, что время не принадлежит к движению окружаю­щего мира. Движение не является его причиной, иначе говоря.

Пусть и не определяя его принадлежность, только подозревая, что оно имеет какое-то отношение к нашей душе, он не отождествляет его с движением всего и вся, как это делаем мы по своему научному материали­стическому воспитанию. Поэтому для него время одно. Движения тел, ко­торые мы наблюдаем, могут быть быстры, могут быть медленны, или тела могут покоиться, но время идет в одном темпе, рассуждал он, потому и может быть объединяющим и характеризующим все движения, какие бы мы ни мыслили. Проще сказать, что оно принадлежит нашей душе, заяв­ляет Аристотель. «Ибо когда не происходит никаких изменений в нашем мышлении или когда мы не замечаем изменений, нам не будет казаться, что протекло время, так же как тем баснословным людям, которые спят в Сардинии рядом с героями, когда они пробудятся: они ведь соединят прежнее «теперь» с последующим и сделают его единым, устранив по причине бесчувствия промежуточное [время]. И вот, если бы «теперь» не было каждый раз другим, а тождественным и единым, времени не было бы; точно также, когда «теперь» становится другим незаметно для нас, нам не кажется, что в промежутке было время»² .

Иначе говоря, время связано с нашей способностью ощущения и пото­му представляется делимым, то есть с одной стороны, гладким, нерасчле- ненным, а с другой - как уже иная и законченная и неделимая далее величи­на. Это противоречие возникает из двойственности опыта, из накладывания наших ощущений на внешний мир. Для того чтобы различать любые разные ощущения, надо обладать каким-то единством, связным и соединенным, не­разделенным. Таким свойством и обладает наша душа, говорит философ в другой книге: «Различает нечто неразделимое и в неразделимое время... (И далее объясняет противоречие. - Г. A.). He обстоит ли дело так, что раз­личающее в одно и то же время неделимо и неразделимо по числу, а по бы­тию - разделено? Ведь, с одной стороны, оно воспринимает различные предметы как в некотором смысле делимое, а с другой - как неделимое, ибо по бытию оно делимо, по месту же и по числу неделимо»²⁶.

C помощью загадочного свойства времени - бесконечно делиться по бытию, но вследствие присущей нам операциональной способности не сла­гаться из наличных неделимых величин - Аристотель расправляется и с апориями Зенона, в том числе и с парадоксом о стреле, которая наиболее на­глядно приводит к противоречию, вытекающему из мыслимых нами (верно или ошибочно) свойств времени. «Зенон же рассуждает неправильно. Если всегда, - говорит он, - всякое [тело] покоится, когда оно находится в равном [себе месте], а перемещающееся [тело] в момент «теперь» всегда [находится в равном себе месте], то летящая стрела неподвижна. Ho это неверно, пото­му что время не слагается из неделимых «теперь», а также никакая другая величина»²⁷. Части времени, иначе говоря, не прибавляются друг к другу. Это можно сделать только мысленно, в уме. Ero онтологическая делимость не означает складывания его частиц.

B «Физике» Аристотель тоже впервые в истории науки связывает с временем вторую категорию, которую до него так отчетливо не выделяли вообще - пространство. Оно еще не носит такого отчетливого названия «пространство». Аристотель называет его «место» и отличает как от пред­мета, который это место занимает, так и от пустоты. Трудно установить его природу, говорит мыслитель. Ho ясно хотя бы, что оно имеет три измерения: длину, ширину и глубину, которыми определяется и всякое тело. Ho невоз­можно, продолжает он, чтобы место было телом, потому что тогда в одном и том же пространстве оказались бы два тела. Нет точки и места точки как та­кого же по субстрату образования.

«Чем же можем мы считать место? Имея подобную природу, место не может быть элементом или состоять из них, будь они телесные или бесте­лесные: ведь оно имеет величину, а тела не имеет; элементы же чувственно- воспринимаемых тел суть тела, а из умопостигаемых [элементов] не возни­кает никакой величины»²⁸. Оно не есть причина существующих вещей во всех четырех смыслах, которые можно вложить в понятие причины: оно не есть материя существующих вещей, так как из него ничего не состоит, ни форма и определение предметов, оно не есть цель и не приводит в движение предметы. Да и существует ли оно, а не мыслимое лишь? Аристотель вспо­минает и критикует Платона, отталкиваясь от того места в «Тимее», где тот (первый из всех мыслителей, говорит Аристотель, до него просто говорили: пространство есть нечто) отождествляет место и материю. Нет, это неверно. Место несомненно нечто существующее, но трудно уловимое.

Прежде всего место имеет низ и верх. Затем оно связано с чем-то, или с материей, или с формой или с протяжением между краями предмета. Ho анализ показывает, что оно не есть ни форма, ни материя, ни протяжение. Как и времен, мест не множество, потому что тогда было бы место места, то есть часть части и так далее. Оно похоже на сосуд, в котором все находится, но сосуд единственный. Следовательно, место есть границы. «Подобно то­му, как сосуд есть переносимое место, так и место есть не передвигающийся сосуд. Поэтому, когда что-нибудь движется и переменяется внутри движу­щегося, например, лодка в реке, оно относится к нему скорее как к сосуду, чем как к объемлющему месту. Ho место предпочтительно должно быть не­подвижным, поэтому место - это скорее вся река, так как в целом она непод­вижна. Поэтому центр Вселенной и крайняя по отношению к нему граница кругового движения кажутся всем по преимуществу и в собственном смысле

29 A

верхом и низом» . A границы существуют вместе с тем, что они ограничи­вают, как предмет вместе с местом.

Это приводит к мысли, что все находится в конечном счете во вселенной, но Вселенная - нигде не находится. «А наряду со Вселенной и целым нет ни­чего, что было бы вне Вселенной, и поэтому все находится в Небе, ибо спра­ведливо, что Небо [и есть] Вселенная. Место же [Вселенной] не небесный свод, а его крайняя, касающаяся подвижного тела покоящаяся граница, по­этому земля помещается в воде, вода - в воздухе, воздух - в эфире, эфир - в небе, а Небо уже ни в чем другом»³⁰. Таким образом, посередине места нахо­дится тело, а не само по себе протяжение. И место находится где-то, а не в месте же, но только как граница в ограничиваемом теле.

Так что мы видим, что время и пространство для Аристотеля беско­нечно более сложные явления, чем простые свойства объективного мира, что в простоте душевной обыденно мыслим мы, наделяя ими, как неким текучим состоянием, все предметы и все процессы.

* * *

За какие-нибудь пятьдесят лет расцвета греческой учености пред­ставления о пространстве и времени родились в полном вооружении, как Афина из головы Зевса.

Bce греческие мыслители в совокупности создали впечатляющую ат­мосферу умственной работы и логических исследований, из которой вы­росли вершины: Платон и Аристотель. Что касается времени, первый дал для него начальное определение, указал на источник его происхождения от некоей «времяподобной» сущности - вечности, второй как истинный позитивист античности, оставил в стороне «место рождения», которое 0 свойствах времени и пространства еще не свидетельствует, зато выяснил их собственную природу, описав их свойства, как понимал.

Однако за те же века практическое наблюдение за звездным небом, пла­нетами, применение этих знаний и их математическая обработка привели уже

з* к математическим теориям измерения времени, к развитию и использованию календарей и хронологий. Рассмотрение истории этой стороны исследований времени и пространства не входит в нашу задачу, как уже говорилось. Следу­ет только заметить, что в обыденном мнении под влиянием распространения астрономических знаний и астрологических теорий достижения Аристотеля упростились и снизились. Время стали понимать как нечто производное от движения, а именно от движения космических тел.

Платон и за ним Аристотель пытались утвердить в умах образованного человечества мнение о противоположности земного и небесных миров, о стройности и порядке космоса по сравнению с земным разнообразным ми­ром, о коренном отличии материала, из которого сделана Земля от того, из че­го состоят Небо и небесные тела. Такое представление как нельзя лучше по­дошло и проявилось у воспринявших платонизм и аристотелизм христиан­ских теологов. Они возвели отличие земного от небесного в степень идеоло­гии, естественно. Небесный мир, как аналог совершенного Царства Божьего, поистине, стал синонимом всестороннего совершенства, он непримиримо противопоставляется подлунному миру как юдоли греха и смертности. Разне­сение земного и небесного стало воздухом всей жизни христианской религии.

Ho вместе с тем за прошедшие века мысль классиков, развиваясь в одном отношении, упрощалась в другом. Она усложнялась в идеях, в тео­рии, в рассуждениях, но сводилась к примитиву в познании реальности. Как всегда при распространении вширь первоначальная сложная и неод­нозначная мысль творца как будто под действием энтропии подводится под что-то понятное и простое.

B этом общем мнении образованных людей, знающих о планетах и о Птолемее, об астрологии и космосе время стало пониматься так: оно идет потому, что существует и движется с неизреченной точностью и стройно­стью хор небесных светил. Их движение и дает нам, производит время. Время не есть космос, предупреждал Аристотель. Время есть космос, от­ложилось в умах.

C этим общераспространенным предрассудком и вступил в полемику Августин Блаженный, о котором нельзя не упомянуть, завершая здесь древние главы. Ero «Исповедь», написанная как страстный монолог, об­ращенный к Богу, поражает глубиной проникновения в духовную природу человека. Августин своей «Исповедью» и другими книгами, своей под­вижнической деятельностью ищет Бога в душе. Ero в целом не интересу­ют физические основы мироздания, ему безразлично, как все устроено. Град Небесный для него Град Божий, а не космический, он ставит главной задачей спасение души, а не познание физического мира.

Ho почему-то из всех характеристик тленного мира время неизменно останавливает внимание. Вероятно, таков был сам склад его ума его, за­гадка временности не давала ему покоя. Поэтому помимо главных, нрав­ственных аргументов, связующих нас с Высшим Существом, его «Испо­ведь» наполнена рассуждениями о времени и вечности. B целом он на но­вом этапе повторяет основные конструкции Аристотеля, HO ВНОСИТ B них новые оттенки и повышенную эмоциональность.

«Я слышал от одного ученого человека, что движение солнца, луны, и звезд и есть время, но я с этим не согласен. Почему тогда не считать временем движение всех тел? Если бы светила небесные остановились, а гончарное колесо продолжало двигаться, то не было бы и времени, кото­рым мы измеряем его обороты?», - спрашивает Августин³¹.

Так чем же отличается колесо горшечника от небесных тел и почему оно не может быть «генератором» времени в такой же степени, как луна, солнце и все остальные движущиеся в мире тела? Августин вспоминает зна­менитый библейский пример об Иисусе Навине, который, одолевая врага в битве, и, видя, что наступает ночь, попросил солнце не двигаться. По его мо­литве чудо произошло, солнце замерло на своем пути и он смог довершить свою победу. Ho шло ли тогда время? - вот что спрашивает Августин. Ко­нечно, шло, отвечает он, ведь течение событий не остановилось. «Пусть же никто не говорит мне, что движение небесных тел и есть время... Итак, я ви­жу, что время есть некая протяженность»³². День, час, сутки - эти временные единицы связаны с движением солнца, измеряются его перемещением по не­босклону. Однако, скорость этого перемещения, проницательно замечает Ав­густин, могла быть и другой и, следовательно, разбиение этого видимого прохождения светила по небосклону на двенадцать дневных часов и двена­дцать ночных есть условность, созданная, несомненно, нами самими для удобства счета. Ведь временем мы измеряем не только движение, но и покой. Говорим, например, что такое-то тело стояло столько-то.

Платоновский космический Ум, Бог, который в «Тимее» создает космос и богов рангом пониже, так сказать, которые в свою очередь создают людей, это всеобъемлющее существо, пребывающее в вечности, теперь в христиан­стве становится немного более понятным, как бы ближе к человеку. Однако способность пребывать в вечности, говорит Августин, у него осталась, как и способность создать этот мир. Ho если Бог сотворил мир, то сотворил ли он время мира? Как соотносится время и вечность? «Длительное время делает длительным множество преходящих мгновений, которые не могут не сме­нять одно другое; в вечности ничто не преходит, но пребывает как настоящее во всей полноте; время как настоящее, в полноте своей пребывать не мо­жет»³³. Совершенно ясно, что Бог пребывает в вечности. Ho что такое это преходящее, не имеющее локализации настоящее, как быть с ним? Что же делал Бог до сотворения мира? - приходит ему на ум коварный вопрос. И, поразмыслив, Августин отвечает так: «Если под именем неба и земли разу­меется все сотворенное, я смело говорю: до создания неба и земли Бог ниче­го не делал. Делать ведь означало для Него творить»³⁴.

Если бы Вседержитель пребывал во времени, напрашивается ерети­ческая мысль, то Он мог бы создать этот мир на год, на целый век раньше или позже, чем создал. Ho сама такая постановка вопроса абсурдна, пото­му что Бог есть делатель (operator) самого времени. Как и все остальное, время есть Ero произведение. До акта творения не было веков, «учреж­денных» Богом. «Если же раньше неба и земли вовсе не было времени, за­чем спрашивать, что Ты делал тогда. Когда не было времени, не было и «тогда»... Всякое время создал Ты, и до всякого времени был Ты, и не бы­ло времени, когда времени вовсе не было»³⁵. Мир создан непосредственно вместе с временем, в нем время начало идти с момента его создания.

Так что же такое это таинственное произведение Господа? - спраши­вает Августин. И почему оно так неуловимо? Мы употребляем его в раз­говоре постоянно, как самое привычное слово. «Если (в дореволюционном русском переводе здесь употреблено слово пока. - Г. А.) никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему - нет, не знаю»³⁶.

Мы говорим о долготе и краткости времени, о длительности прошло­го, говорит далее Августин. Ho что значит долгота и краткость, как они измеряются? Ведь совершенно явственно, что мы измеряем время. Что же мы в нем измеряем, если никак не можем уловить его суть? Оно разбива­ется на прошлое, настоящее и будущее. Первого уже нет, третьего еще нет, настоящее неуловимо, непрерывно проходит. «Время, становясь из буду­щего настоящим, выходит из какого-то тайника, и настоящее, став про­шлым, уходит в какой-то тайник»³⁷. Тем не менее, не можем же мы изме­рять какую-то иллюзию, следовательно, время есть некоторая реальность. Реальностью можно назвать и прошлое, которое было когда-то настоящим, и будущее, которому только предстоит стать настоящим. Каждый из нас прошедшее несет в своей душе, вспоминает о нем. Будущее видят люди, обладающие способностью предсказания. Значит, все три ипостаси вре­мени существуют на самом деле, имеют не мечтательное бытие.

Выходит, время таинственным образом все же связано с нами самими. Вот что важно и загадочно самым отчаянным образом. B нашей душе нахо­дится тот тайник или источник длительности, которым мы измеряем глубину прошлого, которое существует не само по себе, а только в связи с глубиной воспоминания. Ничто иное, как память несет слова и образы вещей. Мы представляем свое детство, например. И количество этого конкретного вос­поминания для нас равно силе и глубине впечатлений. Точно также и пред­сказание, предварительное обдумывание на основании тех образов, которые находятся у нас внутри, в памяти, рисуют нам образ будущего. Таким обра­зом, если быть точным, сказали бы мы вместе с Августином, нет ни будуще­го, ни прошлого самих по себе, а есть три лика одного времени -настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего.

Память и впечатление составляют важнейшие инструменты понима­ния времени, говорит Августин. Они накладывают на нас даже некоторую обязанность. Бог хочет сказать нам, что мы не должны допускать рассеи­вания внимания, наш долг по отношению к нему - помнить все, все про­шедшее удерживать в своей душе.

Ha этом Августин завершает свой анализ времени (и пространства, о котором он говорит меньше, но не менее реалистично, анализируя его связь с предметами). Ero рассуждения состоят в основном из вопросов, но чрезвычайно точных, исполненных здравого смысла, если позволительно так сказать о религиозных чувствах и настроениях. Августин предельно заостренно и очень отважно формулирует свои вопросы. Ero сомнения по­буждают пытливое движение человеческой мысли.

И нетрудно видеть, что он пришел к тем же самым выводам, которые в менее развитом виде сделал Аристотель: время не есть движение тел, в осо­бенности небесных тел, оно только измеряется этим движением. Оно связано самым таинственным образом с памятью, с нашей душой. Причина течения времени обретается в движении нашей души, запечатлеваемой памятью.