4. СКАЖИ МНЕ, КТО ТВОЙ ДРУГ...

Не я, и не он, и не ты,

И то же, что я, и не то же:

Так были мы где-то похожи,

Что наши смешались черты.

И. Анненский

Интересный, но и очень трудный аспект нашей темы – связь дружбы с типом личности.

Традиционная теория дружбы, уходящая корнями в античность, считала, как уже говорилось, ее преимущественно мужской добродетелью. М. Монтень писал, что «обычный уровень женщин отнюдь не таков, чтобы они были способны поддерживать ту духовную близость и единение, которым питается этот возвышенный союз; да и душа их, по-видимому, не обладает достаточной стойкостью, чтобы не тяготиться стеснительностью столь прочной и длительной связи»^*). Возможность дружбы между женщинами начали понемногу признавать только в XVIII в., но и сегодня многие убеждены, что женская дружба существенно уступает мужской в глубине," силе и устойчивости. Многие девушки, объясняя свое желание дружить с мальчиками, говорят, что они не только интереснее и умнее, но и более искренни и верны в дружбе.

Соответствуют ли эти представления действительности?

Сравнение психологических особенностей мужской и женской дружбы и связанных с нею коммуникативных качеств осуществляется психологами по трем основным линиям: уровень общительности, степень устойчивости межличностных привязанностей и отношений, степень их эмоциональной глубины и интимности.

Что касается уровня общительности, большинство психологов отдает предпочтение мужчинам. Мальчики с самого раннего возраста активнее девочек вступают в контакты с другими детьми, затевают совместные игры и т. д. Чувство принадлежности к группе сверстников и общение с ними для мужчин всех возрастов значительно важнее, чем для женщин.

Однако различия между полами в уровне общительности не столько количественные, сколько качественные. Хотя возня и силовые игры приносят мальчикам громадное эмоциональное удовлетворение, в них обычно присутствует дух соревнования, нередко игра переходит в драку. Содержание совместной деятельности и собственный успех в ней значат для мальчиков больше, чем наличие индивидуальной симпатии к другим участникам игры. Мальчик выбирает прежде всего интересную игру, в которой он может проявить себя; ради этого он вступает в контакт, даже если партнеры ему не особенно нравятся. Мужское общение, как и весь стиль жизни, скорее предметны и инструментальны, чем экспрессивны.

Общение девочек выглядит более пассивным, зато более дружественным и избирательным. Судя по данным психологических исследований, мальчики сначала вступают в контакты друг с другом и лишь потом, в ходе игрового или делового взаимодействия, у них складывается положительная установка, появляется духовная тяга друг к другу. Девочки, наоборот, вступают в контакт главным образом с теми, кто им нравится, содержание Совместной деятельности для них второстепенно.

Объективно установить степень и возрастные границы этих различий трудно. Самые маленькие дети не могут рассказать о своих мотивах, о них приходится судить косвенным путем, на основе наблюдений за их поведением.

Единственный объективный показатель общения младших дошкольников – размеры и структура их игровых групп. Мальчики больше склонны к коллективному, групповому общению, а девочки – к формированию замкнутых микрогрупп, состоящих из двух-трех подруг. При этом их микрогруппы кажутся более устойчивыми и исключительными, закрытыми для посторонних, чем основанные на совместной деятельности мальчишеские компании^*).

Сравнивая устойчивость и глубину мужской и женской дружбы, необходимо учитывать, что многие из этих различий являются не столько половыми, сколько половозрастными. В силу более раннего созревания у девочек раньше, чем у мальчиков, появляются сложные формы самосознания. Описывая сверстников, девочки употребляют более широкий набор понятий, их описания дифференцированнее и сложнее, чем у мальчиков того же возраста (эта разница начинает выравниваться лишь к 9–10-му классу)^*). Большая рефлексивность девочек порождает и более раннюю потребность делиться своими переживаниями, что составляет одну из главных функций дружбы. Да и сама девичья дружба более эмоциональна, чем дружба мальчиков. По данным ряда экспериментальных исследований, женщины вообще придают большее значение межличностным отношениям и сообщают подругам о себе более интимную информацию, чем мужчины своим друзьям.

Исследования, проведенные автором этих строк совместно с В. А. Лосенковым среди крымских, а затем ленинградских старшеклассников, показали, что девичьи критерии дружбы тоньше и психологичнее юношеских и что Девушки чаще испытывают дефицит интимности. Девочки-старшеклассницы значительно чаще мальчиков склонны считать «настоящую дружбу» редкой (разница выравнивается только к 10-му классу). В определении понятия «друг» у девочек во всех возрастах мотив понимания выражен сильнее, чем у мальчиков. У юношей акцент на взаимопомощь перевешивает мотив понимания вплоть до студенческих лет, у девочек же этот мотив преобладает уже с 8-го класса.

Да и в само слово «понимание» юноши и девушки вкладывают не совсем одинаковый смысл. Типологизированные А. В.. Мудриком ответы московских школьников на вопрос о том, что значит понимать человека, распределяются по пяти рубрикам: 1) хорошо знать человека; 2) сопереживать, чувствовать то же, что он; 3) иметь с ним общие интересы, думать, как он; 4) помогать ему, быть ему другом; 5) уважать и любить его^*). Мальчики в своих ответах подчеркивают преимущественно момент объективного знания («понимать человека – значит хорошо его знать») или интеллектуального сходства («думать, как он, иметь общие интересы»). У девушек определеннее всего звучит тема сочувствия, сопереживания. В разговорах с друзьями у девушек доминируют «личностные» темы. Они чаще, чем юноши, жалуются на одиночество и непонимание друзей.

По-видимому, у девушек не только раньше возникает потребность в интимной индивидуализированной дружбе, но и вообще девичья дружба сильнее ориентирована на эмоционально-экспрессивные ценности, чем более групповая и деятельная юношеская дружба.

Как же отражается повышенная эмоциональность девичьей дружбы на ее устойчивости? Статистически достоверных массовых сопоставлений устойчивости женской и мужской дружбы – при выравненных ее критериях – психологи не имеют. Возможно, что повышенная эмоциональность женской дружбы и в самом деле делает ее неустойчивой. Свойственная женской дружбе близость по очень широкому кругу вопросов, обсуждение малейших нюансов собственных взаимоотношений усложняют их. Неизбежные в человеческих взаимоотношениях расхождения и недопонимания, помноженные на высокую общую эмоциональность, подрывают устойчивость дружбы. Сдержанная и суровая мужская дружба, в которой душевные излияния не приняты и, при взаимопонимании в главном, детали обычно не уточняются, согласие в них молчаливо предполагается, возможно, и в самом деле более прочна.

Но это предположение отнюдь нельзя считать доказанным. Так, сравнение устойчивости набора предпочтений школьников с 1-го по 10-й класс, проведенное А. В. Мудриком в рамках нашего исследования, также показало, что во всех возрастах и по всем объектам, кроме любимых видов спорта, предпочтения девочек устойчивее, чем мальчишеские. Выше у них и показатель устойчивости в выборе друзей. С этим согласуется и существующее среди психологов мнение, что устойчивость в выборе друзей зависит от общей стабильности предпочтении, а женщинам она присуща в большей мере, чем мужчинам.

Особенно сложен вопрос о различиях в степени индивидуального самораскрытия, психологической интимности и глубины мужской и женской дружбы. Потребность в самораскрытии, по-видимому, одинаково сильна у мужчин и женщин. Но их возможности в этом отношении различны. Традиционное определение мужской роли, обязывающее мужчину быть суровым, сильным, энергичным, несентиментальным и сдержанным, накладывает на него ряд ограничений. Нежность и чувствительность, поощряемые у женщин, вызывают осуждение, когда дело касается мужчин. Это побуждает мужчин к большей эмоциональной сдержанности, препятствуя развитию у них способности к сопереживанию, что делает их отношения с людьми более поверхностными и «предметными». Мужчина, придерживающийся традиционного канона маскулинности, не может вполне раскрыться перед женщиной, считая себя обязанным выступать перед ней в качестве подлинного представителя «сильного пола», хотя это далеко не всегда соответствует его индивидуальности. Еще более жесткое табу существует и на проявления нежности в отношениях между мужчинами. Результатом нередко бывает острый дефицит интимности, который, по мнению ряда психологов, отчасти объясняет даже повышенную смертность мужчин в более раннем возрасте^*).

Разумеется, объяснить различия в коммуникативных свойствах мужчин и женщин только социальными стереотипами и воспитанием невозможно. Уже новорожденные девочки сильнее мальчиков реагируют на плач другого младенца, то есть испытывают более острый эм-патический дистресс. Более высокий, чем у мальчиков, уровень непосредственных эмоциональных реакций зафиксирован и у 4-летних девочек. Девочки охотнее, чем мальчики, помогают другим; правда, многое зависит от ситуации и характера требуемой помощи.

Чем бы ни объяснялись эти коммуникативные особенности, они сказываются на характере женской дружбы.

А какова зависимость дружбы от социально-классовых особенностей?

В уже упомянутом эмпирическом исследовании мы пытались выяснить, как влияет на дружеское общение старшеклассников их социальное происхождение, в частности уровень образования их родителей и различия городских и сельских условий жизни. Существенных различий в дружбе старшеклассников в зависимости от уровня образования их родителей обнаружено не было. Этому есть три взаимодополнительных объяснения. Во-первых, социалистическое общество систематически разрушает и стирает социально-классовые различия. Во-вторых, многие социальные различия, существующие в семьях, нивелируются школьным коллективом, где представлены дети из разных социальных слоев. В сфере же свободного общения влияние сверстников особенно велико. В-третьих, сказалась, видимо, преимущественно «личностная» ориентированность нашего исследования.

Более результативным оказалось сравнение дружеского общения городских и сельских девятиклассников. Различия между ними интересны не только сами по себе, но и в связи с обсуждавшейся выше проблемой влияния на дружбу урбанизации. Казалось бы, коль скоро городская жизнь, как таковая, делает межличностное общение более поверхностным и экстенсивным, то дружба сельских школьников должна быть теснее, устойчивее и интимнее, чем у их городских сверстников. Реальная картина оказалась сложнее, хотя различия между городскими и сельскими школьниками, разумеется, есть.

Сельская школа в большей мере, чем городская, концентрирует в себе дружеские связи своих воспитанников: удельный вес внешкольных дружб здесь ниже, чем в городе. В сельской школе значительно больше развиты межклассные контакты (у ленинградских девятиклассников доля друзей – соучеников по школе, но не одноклассников составляет меньше 4%, а у сельчан – 23%). Встречи друзей здесь чаще происходят в общественных местах, поэтому роль домашних условий и улицы (двора), высокая в условиях города, снижается. У сельских юношей удельный вес встреч с друзьями в общественных местах втрое, а с друзьями противоположного пола вчетверо выше, чем у ленинградцев. Та же тенденция наблюдается у девушек. Это явно объясняется тем, что диапазон выбора друзей, равно как и способов общения с ними, на селе значительно уже, чем в городе,

Но влияет ли все это и как именно на индивидуальную избирательность и ценностные критерии дружбы?

Судя по нашим данным, сельские девятиклассники реже городских ощущают дефицит дружеского общения. Они чаще горожан положительно отвечают на вопрос о распространенности «настоящей дружбы», выше оценивают сплоченность своих классных коллективов. Казалось бы, это подтверждает мысль о большей экстенсивности «городской» дружбы. Однако, если сопоставить ценностные критерии дружбы городских и сельских школьников, такой вывод оказывается под вопросом. У городских девятиклассников акцент на психологической близости с другом (мотив понимания) выражен гораздо сильнее, чем у сельских (разница составляет 15% у юношей и 25% –у девушек). Кроме того, отношения с окружающими, включая и родителей, более удовлетворяют сельских девятиклассников, чем городских ребят. Хотя ранг отдельных значимых лиц по всем трем шкалам психологической близости (понимания, доверительности и легкости в общении) в деревне тот же, что и в городе (на первом месте стоит друг, затем – мать, отец и т. д.), все оценки здесь сдвинуты к положительному полюсу.

На фоне высоких оценок, которые сельские ребята дают своим отношениям со взрослыми, психологическая близость с ближайшим другом выделяется не так резко, как в городе, да и сама роль друга кажется менее исключительной. У сельских юношей реже встречается «парная» дружба (15,6% против 23,4% в городе) и чаще – экстенсивная дружба, охватывающая группу свыше 5 друзей (20% против 12% в городе).

Однако видимость большей психологической близости сельских старшеклассников с родителями может объясняться не только и не столько большей фактической открытостью или меньшей рефлексивностью сельчан, сколько влиянием определенных культурных стереотипов. Сельский девятиклассник может быть даже менее откровенен с родителями, чем его городской сверстник. Ведь в крестьянских семьях психологическая дистанция между детьми и родителями по традиции поддерживается строже, чем в городских, особенно интеллигентских. Но, заполняя анкету, даже анонимную, он, возможно, не рискует проявить «непочтительность» к старшим, тогда как городской школьник рад подчеркнуть свою «независимость». Чтобы проверить эту догадку, необходимо дополнить шкалы психологической близости каким-то объективным измерением интенсивности и доверительности общения подростков с родителями в разных социально-культурных средах. Это пока не сделано.

Каковы бы ни были свойства социальной среды, тот или иной тип дружбы всегда соотносится с определенными чертами личности.

Факторный анализ мнений о дружбе и структуре реального общения ленинградских девятиклассников в нашем исследовании позволил выделить четыре главные ориентации: 1) на экстенсивное групповое общение с большим числом приятелей своего и противоположного пола; 2) на групповую дружбу со сверстниками своего пола; 3) на дружбу со сверстниками противоположного пола; 4) на интимную парную дружбу. Типы эти существенно различны. Например, юноши, ориентированные на экстенсивное групповое общение, как правило, не выбирают в качестве идеального друга девушку, и в первом круге их реального общения преобладают юноши. Напротив, тот, кто выбирает идеальным другом девушку, обычно имеет меньше друзей своего пола, склонен думать, что настоящая дружба встречается редко, и сам отличается повышенной рефлексивностью. Сравнение разных типов дружбы с психологическими особенностями юношей и девушек, измеренными с помощью личностного теста, проливает на эту проблему дополнительный свет^*). Экстенсивный тип общения положительно соотносится с такими индивидуальными свойствами, как общительность, беспечность и экстраверсия, кроме того, склонные к такому типу общения юноши отличаются менее развитым чувством долга и способностью к самоконтролю. Ориентация на групповую дружбу со сверстниками своего пола почти не дает значимых корреляций с индивидуальными свойствами, если не считать того, что юноши из этой группы отличаются несколько большей общительностью и несколько меньшей рефлексивностью и независимостью. Ориентация на дружбу со сверстниками противоположного пола соотносится у юношей с беспечностью, а у девушек она положительно связана также с общительностью, уверенностью в общении и экстраверсией и отрицательно – с независимостью. Потребность в интимной парной дружбе характерна для юношей и девушек, склонных к рефлексивности, у юношей она коррелирует еще и с быстрой возбудимостью. Индивидуальные свойства, от которых зависит дружба, сложны и многообразны.

«Способность к дружбе» подразумевает, во-первых, определенный уровень общительности, психологической контактности (в противоположность замкнутости, изоляции от окружающих), во-вторых, определенную степень устойчивости атракции (в противоположность текучести, переменчивости) и, в-третьих, определенную степень ее глубины, интимности (в противоположность поверхностным контактам, не допускающим самораскрытия).

Эти характеристики, хотя и кажутся близкими, принципиально различны, автономны. Человек может быть очень общительным, однако его контакты могут быть неустойчивыми и поверхностными или прочными, но лишенными глубины. Другой человек, напротив, необщителен, зато его контакты глубоки и эмоционально насыщены. Очень важно различать объективную изоляцию, когда индивид выключен из реального общения (по собственной воле или стечению обстоятельств), и психическое отчуждение, когда коммуникация объективно присутствует, но лишена глубины и интимности.

Из общих свойств характера заметное влияние на тип дружеского общения оказывает уровень импульсивности. Экспериментальные исследования выявили, что более импульсивные люди легче идут на самораскрытие и сообщают своим друзьям более доверительную информацию о себе, чем неимпульсивные. Это делает их дружбу более интимной.

Психологическая интимность, любовь и дружба – один из важных аспектов самореализации личности и условий ее душевного здоровья. Американский психолог А. Маслоу, изучив группу людей, достигших высокой степени самоактуализации, пришел к выводу, что по сравнению со средним уровнем таким людям свойственны: высокая степень принятия собственного Я, других людей и природы; свежесть восприятия и богатство эмоциональных реакций; они чаще испытывают экстатические состояния, острые переживания; для них характерна большая идентификация с человечеством как целым и глубина межличностных отношений^*). Иначе говоря, самоактуализация предполагает открытость личности, ее готовность не только брать, но и отдавать, не замыкаясь в пределы «вещных» отношений и собственного Я (эгоизм).

Наоборот, люди с заторможенными чувствами и пониженным самоуважением склонны «закрываться» от окружающих, представляя им какое-то ложное лицо или маску. Это усиливает внутреннюю напряженность, состояние тревожности, склонность к психической изоляции, уходу от действительности в мир мечты. Чем ниже уровень самоуважения человека, тем вероятнее, что он страдает от одиночества. Подавленность эмоциональных реакций, страх самораскрытия ограничивают глубину и интимность общения личности с другими людьми.

Тем более что существует определенная зависимость между отношением личности к самой себе и ее отношением к другим людям. Человек с более устойчивым образом Я и более высоким самоуважением имеет больше шансов на глубокую и устойчивую дружбу, чем тот, кто «не принимает» самого себя. Эта зависимость распространяется и на любовные отношения: мужчины с низким самоуважением чаще воспринимают женщин стереотипно, только как сексуальный объект, чем мужчины с высоким самоуважением.

Коммуникативный стиль личности отличается большой устойчивостью и зависит как от врожденных качеств, так и от услдвий воспитания. Однако влияние это также неоднозначно.

С одной стороны, теплая, заботливая семья и эмоциональная близость с матерью облегчает ребенку в дальнейшем установление хороших отношений и со сверстниками. Так, изучение поведения группы американских старшеклассников показало, что матери юношей, обладающих самой высокой степенью эмпатии, отличались терпимостью, редко прибегали к наказаниям и поощряли сыновей свободно обсуждать свои проблемы^*). Длительный отрыв маленьких детей (до 5 лет) от семьи, по-видимому, отрицательно сказывается на их эмоциональном развитии.

С другой стороны, разные виды привязанностей могут быть конфликтными. Слишком тесная привязанность и зависимость ребенка, особенно мальчика, от матери нередко играет отрицательную роль, сковывая его инициативу в установлении контактов со сверстниками. При сравнении группы подростков, воспитывавшихся до 5 лет исключительно матерью, с теми, кто подвергался влиянию нескольких разных взрослых («диффузное материнство»), выяснилось, что сильное материнское влияние в раннем детстве коррелирует у мальчиков-подростков с ориентацией на взрослых и сильным самоконтролем, тогда как «диффузное материнство» благоприятствует ориентации на сверстников и экспрессивному поведению.

При всей их несистематичности, эти данные позволяют глубже понять психологические источники некоммуникабельности. Термин «некоммуникабельность» обозначает, в сущности, несколько совершенно разных явлений. В одних случаях некоммуникабельность объясняется просто недостатком коммуникативных навыков, неумением индивида приблизиться и установить контакт с другим. В других случаях за ней стоит органическая неспособность к самораскрытию, когда индивид не может выразить волнующие его переживания, а без этого общение, каким бы оно ни было активным, кажется поверхностным и пустым. В третьем случае некоммуникабельность – следствие крайнего эгоцентризма, «монологичности», делающей человека глухим, нечувствительным к переживаниям других людей.

Едва ли не самая распространенная и тяжело переживаемая людьми коммуникативная проблема – застенчивость. Из опрошенных американским исследователем Ф. Зимбардо 2500 студентов в возрасте от 18 до 21 года 42% считают себя застенчивыми (с учетом тех, кто преодолел эту особенность, цифра повышается до 73%), причем 60% из них рассматривают застенчивость как серьезную трудность. Особенно тяжело переживают ее юноши, которым застенчивость кажется «немужским» качеством. Может быть, люди преувеличивают эти трудности? Нет. Психологические исследования показали, что те, кто считает себя застенчивыми, действительно отличаются пониженным уровнем экстраверсии, менее способны контролировать и направлять свое социальное поведение, более тревожны, склонны к невротизму (это касается только мужчин) и переживают больше коммуникативных трудностей. Неудивительно, что застенчивость считается нежелательным качеством и люди стремятся от нее избавиться (например, путем психотерапии) .

Однако это не так просто. Во-первых, застенчивость имеет разные причины, так что и избавляться от нее нужно по-разному. Во-вторых, она тесно связана с другими чертами личности, которые не всегда поддаются коррекции и сами по себе не могут рассматриваться как отрицательные.

В одном психологическом эксперименте людям предлагалось выбрать тип личности, с которой они хотели бы совместно работать и проводить досуг. Как правило, испытуемые, независимо от собственных качеств, предпочитали экстравертированный тип личности^*). Но как только им приходилось выбирать не просто сослуживца или компаньона по развлечениям, а друга, картина менялась: не только люди, склонные к интраверсии, но и многие экстраверты отдавали в этом случае предпочтение интравертированяому типу. Почему? Интраверсия ассоциируется не только с застенчивостью и другими коммуникативными трудностями, но и с более тонкой душевной организацией. Это мнение никогда не подвергалось экспериментальной проверке, но его разделяли и разделяют многие поэты и философы, которые сами, кстати сказать, испытывали трудности в общении. Как писал в одном из писем А. Блок, «человек, сознавший одиночество или хотя бы придумавший его себе,– более открыт душою и способен воспринять, может быть, чего другой не воспримет»^*). Наши недостатки – продолжение наших достоинств. Можно и нужно совершенствовать свои коммуникативные навыки, но радикально изменить стиль своего общения так же трудно, как тип личности.

Подобную ситуацию тонко передал писатель Л. Бежин в рассказе «Мастер дизайна». Юный герой этого рассказа, застенчивый и неловкий студент Юрий Васильев, попадает в руки энергичного психолога, который вооружает его эффективными средствами общения и воздействия на окружающих. Юрий обретает уверенность в себе, преодолевает былые коммуникативные трудности. Но вскоре оказывается, что общение, организованное по рациональным правилам, не дает ему внутреннего удовлетворения и эмоционального тепла. «Душевный культуризм» формирует красивую внешность, но не внутреннюю силу. «Выходило, что застенчивость, делавшая таким трудным его общение с людьми, помогала ему общаться с самим собой, со своими мыслями... Он шел, он видел присыпанные снегом яблоки у лоточницы, он радовался тысяче вещей, которые теперь оставляли его равнодушным. Теперь он боялся одиночества, как боятся его все общительные люди. Ему было скучно с самим собой, и, оставшись один, он всякий раз брал телефонную трубку: «Дружище, заходи... двинем куда-нибудь вместе... давай всей компанией...» Он рабски зависел от этого «вместе... всей компанией»^*).

Ориентацию на интимную парную или более экстенсивную групповую дружбу нельзя оценивать как «высшую» или «низшую», так же как сильный и слабый типы нервной системы. Ибо каждый индивидуальный тип имеет свои плюсы и минусы, и прежде, чем пытаться их корректировать, надо понять, с чем мы имеем дело.

Наряду с экспериментальной психологией и художественной литературой пониманию индивидуально-личностных факторов дружбы весьма способствует изучение биографических данных и личных документов исторических деятелей, мыслителей, художников и т. д. Мы уже приводили примеры дружбы Маркса и Энгельса, Герцена и Огарева и других. Но далеко не все великие и достойные люди были счастливы в этом отношении. Кроме чисто методологических трудностей (насколько вообще надежна психологическая реконструкция целостной личности по фактам ее биографии и интимным документам) жанр психологической биографии нередко вызывает сомнения морального порядка: допустимо ли вообще разбирать личную жизнь великого человека, читать и обсуждать его интимные дневники, переписку и т. д., отнюдь не предназначенные для опубликования? Сомнения эти, безусловно, серьезны: бестактное копание в чужих делах оскорбляет нравственное чувство. Но без психологического исследования подчас непонятны истоки и личностный смысл творчества художника. Кроме того, жизнь замечательных людей поучительна не только их общественными достижениями. Разве не существенно знать, выражал ли тот или иной идеальный художественный образ реальный жизненный опыт его создателя или несбывшуюся мечту художника?

В нашей книге много говорилось о романтическом культе дружбы. Между тем один из провозвестников романтического типа личности Ж. Ж. Руссо сам был в высшей степени некоммуникабелен. «Как могло случиться, что, имея душу от природы чувствительную, для которой жить – значило любить, я не мог до тех пор найти себе друга, всецело мне преданного, настоящего друга,– я, который чувствовал себя до такой степени созданным для дружбы», – спрашивал себя 55-летний Руссо. Любовь и дружба – «два кумира моего сердца...»^*). Однако и то и другое остается для Руссо недостижимой мечтой. Его чувства слишком напряжены и гипертрофированы, чтобы можно было реализовать их в устойчивых взаимоотношениях.

«Первая моя потребность, самая большая, самая сильная, самая неутолимая, заключалась всецело в моем сердце: это потребность в тесном общении, таком интимном, какое только возможно; поэтому-то я нуждался скорей в женщине, чем в мужчине, скорей в подруге, чем в друге. Эта странная потребность была такова, что самое тесное соединение двух тел еще не могло быть для нее достаточным; мне нужны были две души в одном теле; без этого я всегда чувствовал пустоту»^*). Неспособный удовлетворяться более или менее «частичными» контактами, Руссо жаждет полного, абсолютного слияния с другом, но по причинам, понятным каждому читателю его «Исповеди», Руссо ни перед кем не может раскрыться до конца. Его все время мучает «боязнь обидеть или не понравиться, еще больший страх быть освистанным, осмеянным, опозоренным...»^*). Как бы хорошо ни относились к нему окружающие – а у Руссо было немало искренних доброжелателей,– отношения с ними для него только суррогаты воображаемой подлинной близости. «Не имея возможности насладиться во всей полноте необходимым тесным душевным общением, я искал ему замены, которая, не заполняя пустоту, позволяла бы мне меньше ее чувствовать. За неимением друга, который был бы всецело моим другом, я нуждался в друзьях, чья порывистость преодолела бы мою инертность...»^*) Неудовлетворенные желания создают напряженность в отношениях. Руссо всегда и везде чувствует себя одиноким...

Противоречия романтической дружбы проявляются в отношениях В. Г. Белинского с М. А. Бакуниным^*). Подобно Руссо, молодой Белинский видит в дружбе высшее благо жизни. «Дружба! – вот чем улыбнулась мне жизнь так приветливо, так тепло, и, вероятно, в ней, и только в одной ней, будет сознавать себя моя жизнь до конца своего»^*). Темпераментный, чувствительный и одновременно крайне застенчивый, преследуемый мыслью, что природа заклеймила его лицо проклятием безобразия и что поэтому его не может полюбить ни одна женщина^*), Белинский не может относиться к людям спокойно. «В людях я вижу или друзей, или враждебные моей субъективности внешние явления,– и робок с ними, сжимаюсь, боюсь, их, даже тех, которых нечего бояться, даже тех, которые жмутся и боятся меня»^*).

Его дружба обычно принимала характер страстной влюбленности. «Боткина я уже не люблю, как прежде, а просто влюблен в него и недавно сделал ему формальное объяснение»^*),– сообщает он Бакунину. Подобное чувство не признает никакой психологической дистанции. «У меня всегда была потребность выговаривания и бешенство на эту потребность»^*),– жалуется Белинский. Его письма 30 – начала 40-х годов – одна сплошная исповедь, желание вывернуть душу наизнанку. Дружба, по его словам, взаимное право «говорить друг другу все, не спрашивая себя, как это подействует и что из этого выйдет...»^*).

Но за бесконечными интимными излияниями – фактическое невнимание к личности другого. Поэтому дружеские восторги то и дело сменяются отчуждением и горечью. В письме Бакунину от 1 ноября 1837 г. Белинский говорит о любви и дружбе к нему. А уже через две с половиной недели он пишет: «...между мною и тобою был только призрак дружбы, а не дружба, были ложные отношения»^*). Затем ссора преодолевается, сердце Белинского снова наполнено любовью. «Между нами слово мы имеет особенное значение. Наше мы образует какое-то Я»^*). А через два месяца опять: «Нет, не было и нет между нами дружбы... Ложные отношения произвели ложные следствия»^*).

Эти колебания не просто результат идейного развития и выявления мировоззренческих расхождений обоих мыслителей, а свойство самой романтической дружбы, в которой эмоциональное влечение не сочетается с подлинным взаимопониманием. И лишь горький опыт заставляет «неистового Виссариона» понять, что «дружеские отношения не только не отрицают деликатности, как лишней для себя вещи, по более, нежели какие-нибудь другие, требуют ее... Деликатность и свобода – вот основания истинных дружеских отношений»^*). Чтобы преодолеть истерический надрыв, нужно расширить круг значимой эмоциональной коммуникации. Для Белинского важным рубежом в этом отношении была женитьба (в конце 1843 г.), после которой из его писем полностью исчезают самоанализ и психологические признания. В статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» критик окончательно сводит счеты с «романтическим зверьком» и его понятиями о дружбе, подчеркивая, что «истинные друзья не дают имени соединяющей их симпатии, не болтают о ней беспрестанно, ничего не требуют один от другого во имя дружбы, но делают друг для друга, что могут»^*).

Другой хрестоматийный пример в истории русской литературы – отношения Александра Блока с Андреем Белым^*). Эта своеобразная «дружба – вражда» зародилась, когда поэтам было по 23 года, причем ощущение какой-то мистической близости сочеталось у обоих с пониманием глубокой личной несовместимости. В отличие от Белинского, который мучился потребностью «выговаривания», Блок с детства чувствует неспособность к прямому самораскрытию. Между ним и его близкими всегда висит какая-то пелена, разорвать которую он не может и не хочет. «Ты... пишешь принципиально, что «немоты не должно быть между людьми»...– обращается он к А. Белому.– Я могу исходить только из себя, а не из принципа... Мне бесконечно легче уйти от любого человека, чем прийти к нему. Уйти я могу в одно мгновение, подходить мне надо очень долго и мучительно...»^*)

Пока молодые люди изъясняются в переписке в отвлеченных выражениях и каждый может вкладывать в туманные формулы другого собственный смысл, им кажется, что они близки. Но как только они пытаются что-то прояснить или заземлить на реальные личные переживания,– обнаруживается, что они и мыслят и чувствуют по-разному. Больше того – они не хотят быть понятыми. У Блока это постоянный принцип: «Я... не стараюсь никогда узнавать никого, это – не мой прием. Я – принимаю или не принимаю, верю или не верю, но не узнаю, не умею... Вы хотели и хотите знать мою моральную, философскую, религиозную физиономию. Я не умею, фактически не могу открыть Вам ее без связи с событиями моей жизни, с моими переживаниями; некоторых из этих событий и переживаний не знает никто на сеете, и я не хотел и не хочу сообщать их и Вам»^*). Свои тайные переживания Блок выражает лишь обобщенно, переплавив в поэтические образы.

Психологическая биография, как и экспериментальная психология, учит прежде всего терпимости, пониманию того, что люди разные, их нельзя ни подравнять под одну гребенку, ни исчерпать их индивидуальность с помощью нескольких «научных» ярлыков. Моральный кодекс дружбы универсален в своем максимализме, но его реализация всегда сопряжена с какими-то коррективами. Ибо «доминанта на другое лицо», в которой А. А. Ухтомский справедливо видел высший принцип (одновременно психологический и нравственный) человеческого общения, в первую очередь предполагает сострадание, сочувствие, соучастие.