Сидоний Аполлинарий ДВОР ВЕСТГОТСКИХ КОРОЛЕЙ В ГАЛЛИИ

(Из переписки современников)

Сидоний другу своему Агриколе^[163] (около 456 г.)

Ты меня часто просил, так как молва в народе прославляет светскость (civilitas) короля готов, Теодориха (II), дать тебе в письме понятие о его внешности и привычках обыденной жизни^[164].

Теодорих - это муж достойный того, чтобы о нем знали и те, которые менее других близки к нему: так наделил его дарами и счастьем Бог, верховный судья, и природа. Его нравы столь безукоризненны, что сама зависть, осуждающая троны, не может отказать ему в похвалах. О его наружности скажу одно: ростом он как следует быть: ниже самого высокого, а в отношении людей среднего роста - и выше, и осанистее. Его голова, заостренная кверху, покрыта курчавыми волосами, спускающимися несколько на лоб. На шее нет напряженных жил. Его глаза под навесом густых бровей в форме лука. Когда он опускает ресницы, они достигают почти до половины щеки: такова их длина. Его уши, по обычаю национальному готов, скрыты под прядями ниспадающих кудрей. Нос его выгнут самым красивым образом (venustissime). Губы тонкие, соответственные величине рта, представляющего углубления по краям; если случайно выкажется ровный ряд зубов, то они напомнят снег своей белизной. Каждый день ему подстригают волосы, вылезающие из ноздрей. Из углубления висков идут бакенбарды (barda concavis hirta temporibus), и каждый день брадобрей вырывает щипчиками волосы, растущие внизу лица, до щек. Его подбородок, горло, шея - не излишне толсты, но полны, и белизной кожи могут спорить с молоком, а вблизи имеют розовый отлив юности; краска на щеках его выступает часто, но не от гнева, а от скромности.

Плечи у Теодориха закругленные, мышцы крепкие, руки здоровые, а кисть их широкая; живот поджатый, а грудь выступает вперед. Спина не горбится, и хребет разделяет поверхность ее в том месте, где начинаются ребра. Бока с обеих сторон поднимаются желваками мускулов. Сила чувствуется в перетянутой талии; верхняя часть ноги, как из рога; икры сильные и мускулистые, всего лучше колени, без малейшей кривизны; щиколотки круглые и маленькие ступни, поддерживающие те огромные члены.

Ты спросишь меня, что занимает Теодо- риха в общественной жизни, в течение целого дня? Рано утром, до зари, он отправляется с небольшой свитой в церковь^[165], где собираются священники, и усердно молится; хотя, сказать по секрету (sit sermo secretus), ты мог бы заметить, что усердие к молитве у него есть более результат механической привычки, чем набожности. Остаток утра посвящается заботам управления. Возле трона (sella) стоит граф оруженосец (comes armiger): в зал совета вводится отряд телохранителей, покрытых шкурами, чтобы нельзя было сказать, что их нет, но потом они удаляются, из опасения шума, и за дверями болтают на свободе, помещенные между занавесом и внешней оградой. В зал впускают послов от различных народов. Король много слушает и коротко отвечает. Если нужно что-нибудь обсудить, он отлагает дело до другого времени; если же дело важное, то ускоряет ход его.

Вот и второй час (восемь часов); он оставляет трон и отправляется обозревать свои сокровища и конюшни. Если, после того, он отправляется на охоту, то не надевает лука; это ему кажется унизительным для королевского достоинства; но если в дороге, или на охоте ему покажут, или он заметит птицу или зверя, то протягивает назад руку, в которую паж (puer) тотчас вкладывает спущенный лук, потому что ему кажется ребячеством обременять себя луком, покрытым чехлом, а принимать лук с натянутой тетивой может позволить себе только женщина. Поэтому он натягивает его сам, кладет стрелу и стреляет. До выстрела он просит кого-нибудь указать вперед, во что он должен попасть; ему показывают добычу, он убивает ее; если же случится промах, то виноват тот, кто указывал, а не тот, кто стрелял. Что касается его обедов, то обеды в будни ничем не отличаются от обедов частного человека. У него никогда не бывает, чтобы стол гнулся под нечищенным, пожелтелым серебром, которое разносит у других задыхающийся раб. За обедом ничто не имеет столько значения, как сказанное слово, и потому все или молчат, или говорят о серьезных предметах. Убранство обеденного ложа состоит из пурпура или тонкого полотна. Кушаньям придает цену искусство, а не дороговизна; серебро более обращает на себя внимание блеском, чем весом. И кубки здесь не так часто подносятся гостям, чтобы можно было их обвинить в пьянстве. Одним словом, за столом Теодориха соединены греческая изящность, галльское изобилие, итальянская быстрота, общественная пышность, частное внимание и королевский порядок. Что же касается до великолепных воскресных праздников (sabbotorius), то я не говорю о них, потому что они известны людям, живущим и в захолустьях.

Откушавши, король если и предается полуденному сну, то на короткое время, хотя чаще обходится без него. Если ему придет фантазия играть, он поспешно берет кости, рассматривает их тщательно, ловко встряхивает, живо бросает, шутя дает им прозвания и ожидает с терпением. При хороших ударах он молчит, при дурных смеется, ни в каком случае не сердится и всегда благоразумен. Он не желает сам отыгрываться, но не отказывает в том другим; он презирает выгодные для себя условия и охотно идет на противные. Игра кончается без шума, и Те- одорих удаляется без насмешек. Играя в кости, как и на войне, он заботится только об одном, а именно - о победе. Как только он начинает игру, то на время отлагает в сторону королевское достоинство, поощряет, убеждает своего партнера быть развязным и общительным, и если сказать все, что я думаю, - он боится испугать (timet timeri).

Он любит видеть своего противника в гневе от проигрыша; такой гнев убеждает его, что ему проиграли не в угоду, но что противник был действительно побежден. Но вот что тебя удивит: удовольствие короля, вытекающее из такой ничтожной причины, может способствовать иногда успеху важных дел. Случалось в такие благосклонные минуты достигнуть разом того, что не удавалось никакой протекцией. Я сам, если играю с королем и имею к нему какую-нибудь просьбу, всегда стараюсь проиграть; партия потеряна, но лишь бы дело было выиграно.

Около девяти часов (в три часа) начинаются снова тяжести государственных дел; тогда приходят истцы, за ними ответчики, множество ябед, интриг; все это продолжается до королевского ужина. Толпа расходится по придворным, каждый к своему патрону, где и остаются все до наступления ночи. За ужином присутствуют шуты, впрочем, редко, и без всякой опасности для какого-нибудь гостя сделаться предметом их язвительных насмешек. Но здесь никогда не слышно ни водяных органов, ни вокальных концертов, управляемых дирижером (phanasius); никто не играет на лире или на флейте; нет клакера^[166] , ни женщин, которые играли бы на тимпане или другом каком инструменте. Король любит только те песни, которые больше возбуждают храбрость, чем ласкают слух. Как только он встает из-за стола, ночная стража вступает в караул и становится при входах в королевский дворец, чтобы бодрствовать все время первого сна.

Но какое отношение может иметь все это к моему предмету, когда я обещал сказать тебе немного о правлении и о лице самого короля? Да пора и стиль отложить в сторону: ты хотел знать не больше, как о наклонностях и личности Теодориха, и я имел в виду писать не историю, а письмо. Прощай! (Кн. I, письмо 2-е. Изд. Gregoire et Collombet, т. I, с. 6-14).

Сидоний своему другу Лампридию^[167] (476 г.)

Лишь только я прибыл в Бордо (Burdegala или Burdigala, часто служила резиденцией преемнику Теодориха II, Эв- рику, 467-484 гг.; см. о нем выше), как твой курьер (tabellarius) вручил мне от тебя письмо, полное нектара, благоуханий и перлов; ты упрекаешь меня в молчании и просишь прислать тебе мои поэтические произведения, обращаясь ко мне в стихах, которые вылетают из твоих уст, как с флейты многогласной, и вторятся под отражающими сводами твоего палаццо (palati). Но ты просишь, предваряя свою просьбу царскою щедростью и забыв, без сомнения, известный стих сатиры на сатирика:

Satur est cum dicit Horatius: Evohe! (Horat. Sat.

I, 5, v. 12).

Что к этому прибавить? Ты прав, приказывая мне петь от нечего делать, потому что тебе хочется плясать. Пусть по-твоему, я повинуюсь, и повинуюсь не только без принуждения, но даже с совершенною готовностью. Но не суди меня, как какой-нибудь Катон, с насупленными бровями; ты хорошо знаешь страсти поэтов, душевное расположение которых ловится огорчениями, как рыбка сетью; если с поэтом приключится что-нибудь тяжелое или печальное, его поэтическая восприимчивость не скоро сбрасывает с себя оковы набежавшей скорби...

Впрочем, ты сам узнаешь, насколько может тебе понравиться дух эпиграммы, ожидаемой тобою от меня; но мое горе не позволяет мне быть одним в жизни и другим в стихах. Ты будешь, конечно, несправедлив ко мне, если, при настоящих обстоятельствах, захочешь сравнивать мои произведения с своими. Я живу горемыкой, а ты счастливцем; я по-прежнему изгнанник, а ты уже воротился в среду сограждан гражданином; если я пою по-твоему, то я домогаюсь того же, да не могу получить. Если ты каким-нибудь образом примешь благосклонно безделки, написанные мною среди душевных мучений, то ты станешь уверять меня, что они походят на песнь лебедя, голос которого пред смертными муками делается еще более звучным, или на струну лиры: чем более она натянута, тем пронзительнее звук, издаваемый ею. Впрочем, если стихи, написанные без душевного спокойствия и радости, не могут нравиться, то ты не найдешь ничего по вкусу в страничке,

Карл Великий преподносит Деве Марии Ахенский собор

которую я прилагаю к письму ниже. Не забудь при этом, что отсутствие автора лишает произведения тех удобств, которые представляет декламация: оно имеет только читателя, но не слушателя. Отправив свои стихи, поэт с наилучшим голосом не может сделать ничего больше, потому что отдаление не позволяет ему прибегнуть к средству пантомимных хоров, которые своим хорошим пением придают цену и дрянным произведениям.

ПОЭМА

«О, Лампридий, украшение нашей музы, Талии! Зачем ты вызываешь меня воспеть Цирру (город в Фокиде, посвященный Аполлону), или муз гиантийских, или премудрую струю Геликона, выбитую когда-то легким прикосновением копыта Пегаса к земле? Зачем ты хочешь заставить меня петь, как будто бы я похитил дельфийские инструменты у твоего делосца, или как будто я сам, новый Аполлон, могу располагать священным ковром, треножником, лютней, колчаном, луком и стрелами? Разве над моим челом колышется лавр?

Ты, счастливый Титир (имя из 1-й эклоги Вергилия), ты воротился к твоим полям и гуляешь среди мирт и платанов: твои уста в гармонии с твоим сердцем, и струны твои, твое пение, твои стихи приводят в восторг.

Уже более двух месяцев луна видит меня здесь заключенным; мне только раз удалось представиться государю: где ему взять для меня свободного времени, когда вся вселенная, покоренная им, ждет от него ответа.

Тут мы видим и сакса с голубыми глазами, привыкшего к морю и робко ступающего по земле. Ножницы, начиная ото лба, оставляют только передние пучки на голове, но затем срезывают все остальное до корней, и волоса, обстриженные таким образом до кожи, делают голову более короткою, а лицо удлиняют.

Тут и ты, старый сикамбр^[168]; тебе, побежденному, обрили затылок, и ты отбрасываешь назад на морщинистую шею вновь отращиваемые волоса.

Тут бродит и герул с посиневшими щеками; его родина лежит на самых отдаленных берегах океана, и цвет лица у него почти один с морскими водорослями.

Тут и бургунд, ростом в семь футов, часто преклоняет колено и просит мира.

Тут и остгот ищет покровительства; он теснит соседних ему гуннов и на них вымещает свое унижение пред Эвриком.

И ты, римлянин, притекаешь сюда просить о помощи, и протягиваешь руки к Эв- рику, чтобы противопоставить его силы фалангам скифских стран, когда Большая Медведица угрожает тебе смятением. Итак, одним присутствием Марса, который царствует на этих берегах, могущественная Гаронна покровительствует обмельчавшему Тибру. Даже парфянин Арзас просит позволить ему, за дань, мирно царствовать в своем дворце, в Сузе. Узнав о больших военных приготовлениях на Босфоре, он не надеется, чтобы Персия, смущенная при первом звуке оружия, могла быть защищена на берегах Ефрата; и тот, который называет себя родственником звезд и гордится родством с Фебом (то есть Эврик), тем не менее снисходит на просьбы, и является простым смертным.

Среди всего этого шума я теряю дни в бесполезном ожидании; но ты, Титир, перестань вызывать мою музу на песни. Я скорее удивляюсь твоим стихам, чем завидую им; не успевая ничего достигнуть и тщетно обращаясь с просьбами, я сделался вторым Мелибеем».

Вот моя поэма (carmen), ты прочтешь ее на свободе, подобно увенчанному вознице, ты будешь взирать, чрез балюстраду, на меня, покрытого потом и пылью. Впрочем, я не думаю, чтобы я когда-нибудь препроводил к тебе другое произведение в этом роде, даже и в том случае, если чтение моих стихов доставит тебе удовольствие, но утратит дары поэзии, я не перестану петь о своих бедствиях. Прощай.

Т II, кн. 8-я, письмо IX.

КОММЕНТАРИЙ. При пользовании этими двумя письмами нужно обратить все внимание на различие отношений автора к описываемому им предмету. В 456 г. Теодорих II, король вестготов, находился в лучших отношениях к Си- донию: за год перед тем он поддерживал тестя Сидония, Авита, в его притязаниях на императорский престол; по свержении его Рицимером Теодорих II мстил врагу своего клиента, и Сидоний бежал к нему в Тулузу от преследований нового императора, Майориана. Но через 20 лет положение дел изменилось: Сидоний перешел на сторону римской партии; вестготы, бывшие прежде защитниками Галлии от притязаний римского правительства, воспользовались слабостью Рима, при преемниках Майо- риана, и подчинили себе Оверн, родину Сидония; в то время Сидоний был уже епископом, и потому для него отечеством сделался город, епископы которого были представителями католического единства, между тем как вестготы были арианами. Преемник Теодориха II, Эврик, удаляет Сидония в изгнание, как человека, заподозренного в привязанности к Риму; и вот почему, в 476 г. Сидоний, интриговавший за 20 лет, как галльский патриот, против Италии, становится римским патриотом и врагом независимости Галлии от Рима, когда представителями ее сделались не галло-римские аристократы, а варвары. Он явился в Бордо к Эврику с целью испросить себе прощение, которое, как видно из письма, уже успел получить его друг, Лампридий, разделявший его политические убеждения и имевший потому ту же участь. О плене Сидония у вестготов см. выше.