Отберт ЖИЗНЬ ИМПЕРАТОРА ГЕНРИХА IV. 1056-1106 гг.

(в 1106 г.)

1. «Кто даст главе моей воду и очам моим источник слез» (Иерем., 9, 1), чтобы оплакать не падение покоренного города, не плен какого-нибудь народа, не потерю моего достояния, но смерть Генриха (IV), великого императора, который был моей надеждой и единственным утешением, который - но зачем говорить только о себе - был гордостью Рима, украшением государства, светом мира! Что приятного может обещать мне жизнь в будущем? Проведу ли я один день, один час без слез? Могу ли я его вспомнить, мой возлюб- ленный^[386], в своих беседах с тобой, не сетуя о нем? И теперь, когда я пишу эти строки под диктовку скорби своей, слезы катятся из глаз моих, орошают тетрадь мою и смывают то, что начертано рукой.

Но, может быть, ты будешь порицать порывы моей горести: может быть, ты пожелаешь, чтобы я прекратил свои вопли; ибо они могут поразить слух иных, которые радуются смерти императора. Твой совет хорош; я сознаюсь в том. Но я не могу скрыть своего горя, я не могу не обнаружить своей печали, хотя бы устремилась на меня вся ярость врагов, хотя бы они грозили разорвать меня на части. Скорбь не зна-

ЕПИСКОП ОТБЕРТ (OTBERTUS EP. LEODIENSIS, то есть ЛЮТТИХСКИЙ). От

1091 г и до своей смерти в 1119 г был самым ревностным и непоколебимым приверженцем Генриха IV. Как следует из слов автора, он сам считал свое произведение весьма запрещенным и опасным для него в правление Генриха V, восставшего против отца, и потому просил своего друга, которому посвящался труд, скрыть его имя. Вследствие того имя автора осталось действительно неизвестным, и только в начале XVII столетия ученый того времени Гольдаст предположил, что автором «Истории жизни Генриха, императора» был его друг, епископ Люттихский, Отберт. Но Пертц полагал, что автор должен был жить в Майнце или его окрестностях. Кому бы ни принадлежал этот труд, во всяком случае, он остается одним из самых замечательных памятников исторической средневековой литературы; по свидетельству знатоков, язык его напоминает собой лучшую эпоху классической литературы; обзор правления Генриха IV сделан мастерски, ничего подобного в хрониках того временине существовало. Обращает на себя внимание нравственное значение писателя, имевшего гражданское мужество отстать от клерикальной партии и писать с похвалой о павшем величии в виду его торжествующих врагов.

Издания: Pertz. Monum. XII, 268-283. Переводы: немецк. Jaffe (Berl. 1858), в Geschichtsschr. d. d. Vorzeit. Lief. 37. Критика: Wattenbach. Deutschlands Geschichtsquel. 260 с.

ет страха, скорбь не рассуждает о том, что ее ждет месть.

Но не я один оплакиваю кончину императора; Рим плачет о нем, вся Римская империя опечалена, и, кроме завистливых врагов его власти и его жизни, скорбит всякий - и бедный, и богатый. И не личные отношения рождают мою печаль; любовь заставила меня стенать о всеобщем несчастье. Со смертью императора не стало на земле справедливости, отлетел мир, и место верности заняло вероломство. Умолк хор певцов, славословивших Всевышнего; оскудело богослужебное величие; голос счастья и ликования не слышен теперь в обиталищах праведных, потому что нет больше Генриха, который все это основал. Соборы лишились своего покровителя, монастыри своего отца; какое расположение питал к ним император, как много содействовал их славе, они узнали лишь тогда, когда больше не было с ними почившего. Особенно монастыри имеют все причины скорбеть, потому что вместе с императором погребен и их блеск.

Но, Майнц! Какого украшения ты лишился, когда отходил от мира сего этот зиждитель, столь необходимый тебе для восстановления разрушенного собора?!^[387].

И вы, о, бедные люди, имеете основательное побуждение к своей печали; потому что только теперь вы в первый раз обеднели, когда вы лишились утешителя своей бедности! Он питал вас, мыл своими руками, покрывал вашу наготу. Не у ворот, но за его столом возлежал Лазарь, и питался не крупицами, а царскими яствами. За столом император не гнушался безобразием и зловонием гноеточивых, тогда как самые слуги морщились и зажимали себе нос. В опочивальне Генриха лежали слепые, хромые и всякого рода болящие; сам император разувал их, укладывал спать; ночью вставал и покрывал их, не опасаясь прикасаться и к таким, которые, по самому свойству болезни, марали свою постель. Когда Генрих путешествовал, бедные встречали его, сопровождали и следовали за ним, и хотя он поручал их попечению своих приближенных, но заботился и сам, как если бы они никому не были поручены.

В его поместьях также давалось вспоможение бедным; Генрих заботился знать о числе их и смерти каждого, как для того, чтобы помянуть покойного, так и для того, чтобы иметь уверенность в его замещении. Когда неурожайный год приносил голод, король давал содержание многим тысячам народа, в силу божественного предписания: «Приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители» (Лука, XVI, 9).

Какую глубокую скорбь должны теперь ощущать бедствующие, вспоминая, как они пользовались некогда исчисленными мной благодеяниями и многими другими, сверх тех, которые названы нами; теперь же они не могут больше ими пользоваться! Кто предложит им свои любвеобильные заботы о них? Кто захочет знать, где лежит больной и какой пищи он требует? Кто посвятит себя так делам милосердия, как император Генрих? О, что это был за человек, как безгранично его благочестие и смиренномудрие! Он обладал светом, бедные обладали им; ему служил мир, а он - бедным.

Мы сказали прежде всего о сострадательности Генриха к бедным, которой он не мог укрыть от людей, не потому, чтобы это была самая достойная его черта, но потому, что это одно было доступно нашему наблюдению; а кто знает, чем он еще служил Богу? Также и о других, украшавших его достоинствах, мы скажем только немногое, потому что всего сказать не в состоянии. Но пусть не удивляется никто, если я, оплакивая смерть императора, вспоминаю и о веселых минутах его жизни: кто тоскует об отошедшем друге, тот невольно вспоминает всю его прошедшую жизнь, всякое его дело и поступок, чтобы еще более распалить свое горе. Я охотно пишу о нем и с наслаждением предаюсь весь своей скорби, оплакивая почившего, который при жизни был моей радостью.

Генрих являлся перед другими то императором, то простым воином, и в одном выражал все свое достоинство, в другом - смирение. Он был так проницателен и мудр, что когда князья недоумевали при каком- нибудь судебном случае или в рассуждении того или другого государственного дела, он тотчас распутывал узел и, как бы черпая из самого источника мудрости, объяснял, что справедливо и полезно. Генрих внимательно слушал чужие речи, но сам говорил мало и, только выждав мнения других, высказывал и свое. Когда он вперял свои взоры в чье-нибудь лицо, то проникал в сокровеннейшие движения его души и видел, как бы глазами рыси, у кого на сердце к нему любовь, у кого - ненависть. Замечательно еще то, что в толпе князей он видимо выдавался над всеми и казался выше, а в грозных чертах лица проглядывало какое-то достоинство, поражавшее взгляды присутствовавших, как молнией, между тем как дома, в своем близком кружке, он не отличался от других по виду и сиял кротостью.

Не только немецкие князья боялись Генриха, но и на государей Востока и Запада одно имя его производило такой трепет, что они посылали ему дань прежде, нежели он побеждал их. Даже король Греческий, желая скрыть свой страх, искал его дружбы; и из опасения, чтобы Генрих не сделался его врагом, предупреждал его подарками. Об этом свидетельствует золотой жертвенник Шпейерского собора, вызывавший удивление как по искусству работы, так и по массивности. Греческий король поднес этот дар, достойный и подносившего, и принимавшего, императору Генриху, услышав о необыкновенной любви и привязанности императора к Шпейерскому собору. Также значительно увеличивал сокровищницу Генриха король Африканский (то есть Египетский султан); могущество Генриха приводило его в ужас.

Император Генрих IV. Миниатюра (начало XII в.)

Генрих угнетал только тех, которые угнетали бедных; хищникам давал достойное возмездие, а мятежников, сопротивлявшихся его власти, наказывал так, что последствия его царственного наказания испытываются и доселе их потомством. Жизнь и правление Генриха полезны были для будущего времени тем, что научили людей дорожить миром и не истощать государство войной.

На этом я и желал бы прервать речь, ибо теперь приходится коснуться раздоров, коварства, злодеяний, о которых писать правду опасно, а лгать преступно. С одной стороны, волк, с другой - собака (Гораций. Сат., II, 2, 64). Что же тут делать? Говорить мне или молчать? Рука начинает и колеблется, пишет и останавливается, чертит и вымарывает, и почти не знаю, чего хочу. Однако ж бесславно оставлять неоконченным начатое, нарисовать голову без туловища. Итак, буду продолжать, как начал, мужественно и бестрепетно. Мне известна твоя честность; и я уверен, что ты никому не покажешь моего труда, а если случайно его найдут, то не выдашь имени автора.

2. Когда император Генрих, о котором идет теперь речь, наследовал (1056 г.), еще дитятей, своему преславному отцу, императору Генриху Третьему - а отец умер именно во время его первого детства, - государство находилось в том же состоянии, как оставил его прежний император: войны не нарушали мира, военные крики не возмущали спокойствия, разбой не свирепствовал и верность была непоколебима; правда имела силу и власть - право. Такому счастливому состоянию государства весьма много содействовала светлейшая императрица Агнеса, женщина мужественного характера, управлявшая кормилом государства совокупно с сыном.

Но детский возраст мало внушает страха, а с ослаблением страха всегда возрастает дерзость; потому юность короля увидела себя окруженной людьми преступных намерений. Каждый старался сравняться с более сильным или даже превзойти его; многие увеличивали свою силу злодеяниями, и справедливость, которая имеет так мало значения в правление дитяти, потеряла свой вес. Чтобы быть свободнее в своих действиях, прежде всего похитили ребенка у матери (1062 г.), которая устрашала их своим здравым умом и строгими нравами. Они поступали так под тем предлогом, что неприлично женщине управлять государством, хотя о многих королевах рассказывают, что они управляли государством с благоразумием, свойственным мужчине. Когда же юный король, отнятый у матери, попал для воспитания к князьям, тогда он должен был делать то, что ему указывали; он возвышал и свергал, кого они хотели, и справедливо можно сказать, что не столько они были его слугами, сколько он - их слугой. Совещаясь о делах государства, они имели в виду не государственные, но свои интересы, и во всех делах руководились своими выгодами. Но хуже всего было то, что они давали полную свободу его юношеским увлечениям, вместо того, чтобы хранить его, как за печатью. Таким средством они добывали себе то, чего искали.

Между тем Генрих развился до такой степени, что мог, наконец, различать честное от постыдного и полезное от вредного. Сделавшись самостоятельным, он осудил многое из своего прошлого и исправил то, что было возможно. Начал преследовать вражду, насилие, хищничество; ревностно стремился к водворению мира и справедливости, к восстановлению нарушенных законов, к обузданию распространившегося развращения. Упорных злодеев, которых нельзя было удержать одним законом, обращал он к порядку мерами строгости; но поступал в этом случае вполне законно и справедливо и в то же время милостиво.

Но враги его называли это несправедливостью и беззаконием, и недовольные теми пределами, какими их ограничивал закон, и той уздой, которую наложил на них король, готовые на всякое преступное дело, они составили план или уничтожить императора, или свергнуть его с престола, не рассуждая о том, что они обязаны верностью государю, миром - согражданам, справедливостью - государству.

3. Саксонцы - народ грубый, суровый, воинственный и дерзкий - тогда напали на императора (1073 г.), относя свое безумное дело к славным деяниям. Король сознавал свою погибель, которую ожидает малочисленность в борьбе с массами, считал свою жизнь выше славы, спасение выше безумной отваги и по необходимости бежал. Когда саксонцы потерпели неудачу в своем предприятии, то они вырыли (1074 г.) - какая бесчеловечность, какая низкая месть! - из земли тело сына короля (Генрих не был еще императором). Раздраженный этим двойным оскорблением, Генрих собрал войско против саксонцев, дал им сражение и победил (1075 г.). Но победил он войско, выставленное против него, а не упорство бунтовщиков. И хотя в сражении он их опрокинул, обратил в бегство и преследовал бегущих, хотя опустошил их владения, разрушил крепости и вообще располагал ими, как победитель, но саксонцы не хотели подчиниться...

Они видели, что возмущением можно только раздражить короля, но не победить, что восстание огорчит его, но не переломит, ибо войска его неодолимы. А потому, чтобы поколебать власть Генриха, они стали выдумывать и приписывать ему злодеяния и постыдные поступки, какие только мож- гут изобрести ненависть и злоба. Все это было бы чрезвычайно тяжело мне писать, а тебе читать, если бы я решился повторить эти выдумки. Перемешав правду и ложь, они жаловались на Генриха римскому первосвятителю Григорию (VII): неприлично, говорили они, чтобы владел государством человек, более известный преступлениями, нежели именем, и которому притом не Рим вручил королевский венец; Рим, по их словам, должен возобновить свое право поставлять королей; Римский Папа, по совещанию с князьями, обязан позаботиться о короле, которого характер и жизнь соответствовали бы его высокому достоинству.

Обольщенный такой низкой лестью и вместе приняв на себя честь наименования королей, как то саксонцы коварно ему предлагали, Папа отлучил Генриха (22 февраля 1076 г.) и запретил епископам, равно как и другим князьям, всякое сношение с отлученным королем. Григорий обещал скоро прибыть в Германию и там посоветоваться о церковных делах, преимущественно же о правлении. Он пошел еще дальше: освободил всех от присяги, данной в верности Генриху, дабы тех, кого связывало такое обязательство, освободить в силу даруемого разрешения. Эта мера многим не понравилась, если только могут не нравиться папские распоряжения. Многие объявили, что так как это сделано в противность праву, то и останется без последствий. Но я не дерзаю повторять их доводы, чтобы не бросить на себя подозрения, будто и я вместе с ними опровергаю действия Папы.

Большая часть епископов, которые по любви или по страху держали сторону короля, начали опасаться за свои должности и отказали Генриху в поддержке. То же сделало большинство светских владетелей. Король увидел себя в стесненном положении и задумал втайне весьма ловкое дело. Нежданно и негаданно идет он навстречу Папе и через то достигает двух целей: во-первых, получает разрешение (27 января 1077 г.), во- вторых, личным своим участием расстраивает опасное соглашение Папы со своими противниками. Приписываемые ему проступки он оставляет почти без ответа, говоря, что он не имеет нужды защищаться против обвинения своих врагов, если б даже они и были основательны...

Автор заканчивает главу длинным и прозаическим обращением к князъям Германии, осмеивая их неудачную попытку против императора и затем в последующих двух главах, 4 и 5-й, рассказывает доволъно коротко, как Генрих по возвращении из Италии, примирившисъ с Папой, должен был в течение трех лет (1077—1080 гг.) боротъся с антикоролями, Рудолъфом Швабским, Германном Люксембургским и Экбертом Мейсен- ским. Все трое пали в боръбе, и тогда германские князъя, не надеясъ более на свои силы, вторично обратилисъ к Григорию VII с жалобой на императора (1080 г.).

6. Видя, что ни война, ни избрание других королей не помогло им, германские князья снова обратились к оружию клеветы. В числе многих преступлений они обвинили перед Папой короля в том, будто он умертвил тех христианнейших королей, которых они сами не без папского согласия избрали, между тем, как он сам был свергнут с престола за свои преступления; что Генрих достиг власти кровопролитием, и, опустошая все огнем, грабительством и мечом, домогался теперь утвердить свою неограниченную власть в церкви и государстве. На основании такого обвинения, как они его представили, Папа вторично предал короля проклятию (7 марта 1080 г.).

Впрочем, это проклятие не имело большого значения, так как все видели, что оно было внушено не разумом, но произволом, не любовью, а ненавистью. Между тем король, узнав, что Папа замышляет свергнуть его с престола, не соглашаясь ни на какую уступку, кроме отречения, принужден был перейти от покорности к сопротивлению, от смирения к высокомерию и вознамерился приготовить Папе то же самое, что Папа ему приготовлял.

Оставь, достославный король, заклинаю тебя, оставь твой замысел низвергнуть главу церкви с его высоты, не умножай своей вины несправедливым возмездием: терпеть несправедливость - блаженство, платить же несправедливостью - беззаконие.

Итак, король искал причин и повода к низложению Папы и скоро нашел их в том, что будто он домогался папского престола незаконно, потому что, еще будучи архидьяконом, при жизни Папы употреблял на то подкуп. Правда это или ложь, я не мог дознаться. Одни утверждают, что это - правда, другие называют выдумкой, и обе стороны в доказательство того ссылаются на Рим. По словам последних, Рим, владыка мира, никогда не потерпит подобных клятвопреступных беззаконий; а первые говорят, что Рим - раб корыстолюбия и за деньги охотно допустит всякое злодеяние. Со своей стороны, я оставляю этот вопрос неразрешенным, потому что не хочу ни опровергать, ни утверждать того, что неизвестно.

Король с войском двинулся в Рим (1081 г.), подавляя на своем пути всякое сопротивление. Он брал приступом города, смирял высокомерных и упорных и уничтожал партии. Но раздраженный Рим, вместо почетной встречи по его прибытии туда, взялся за оружие, как бы имея перед собой карфагенца Аннибала, перешедшего Альпы, и затворил ворота своему государю. Тогда король повел правильную осаду города, и так как ему заперли вход, то он загородил выход из Рима. В окрестности же посланы были отряды для разрушения замков и разорения селений; так он наказывал Рим извне, если город заперся внутри. Вне города была война, внутри страх. Повсюду виднелись осадные орудия: там пробивал стену таран, в другом месте воин старался по лестнице взобраться на нее. Осажденные, со своей стороны, бросали стрелы, камни, горящие бревна и огонь, иногда делали вылазку и вступали в рукопашный бой. С обеих сторон битва велась мужественно; одних воодушевляло их предприятие, других - опасность (май, 1081 г.).

Однажды в полдень (июнь, 1083 г.), когда обе стороны, утомленные битвой и жарой, предавались покою, наш воин, покрывшись щитом, приблизился для сбора стрел к стене. Увидав, что стена и бойни никем не заняты, что ни внутри, ни вблизи их нет никого, он при помощи своей отваги и телесной ловкости, карабкаясь на руках и ногах, взобрался на верх стены. Осмотревшись на все стороны и никого не видя, в то же время колеблясь между страхом и надеждой, различными телодвижениями старался он дать знать о том своим товарищам. Но те поздно заметили его знаки, и он принужден был кричать. На его крик, тотчас схватив оружие и лестницы, другие воины поспешили к нему и «быстрее, как говорится, слова» взлезли на стену, перебили, связали и разогнали защитников взятого ими города^[388].

Король не хотел войти в город через открытые ворота, так как передние всегда замедляют ход задним, а задние теснят передних. В наказание за дерзость римлян он велел разрушить стену на такое расстояние, чтобы все его войско могло развернутым фронтом вступить через это отверстие (21 марта 1084 г.). Смерть и плач господствовали повсюду, и дрогнул Рим, когда пали его разрушенные высокие башни. Папа (Григорий VII) бежал; ввергнув всех в опасность, он и оставил всех в опасности. Наконец, Рим раскаялся в своей дерзости; если бы сделал он это прежде, при благоприятных обстоятельствах, то был бы почтен за то от короля подарками, теперь же сам должен был заплатить королю огромную сумму денег, чтобы он ни уничтожил его совершенно.

Когда мир был восстановлен, король объявил, зачем он пришел и в чем состоит его жалоба на Папу. Дело было многими засвидетельствовано. Затем по единогласному выбору он возвел на папский престол Климента (III) и при общем одобрении сам был посвящен им в императоры и назван патрицием. После того он еще несколько времени пробыл в Риме, с целью привести все в спокойное состояние.

В начале главы 7 автор делает большое отступление, рассказывая об одном покушении на жизнь императора в церкви, когда он пришел туда для молитвы; затем автор возвращается к своему главному предмету.

7. Наконец, когда римские дела были устроены и в городе поставлен гарнизон, чтобы Рим не колебался в своей верности, император, облеченный новым, высоким саном, возвратился в Германию. Но счастье непостоянно. Оставленный императором в Риме гарнизон подвергся болезни, причиной которой были и место, и время года: это было лето; ни один из его воинов не избег смерти. Рим, освободившись от ига, взялся за прежнее своеволие, еще раз возмутился против императора, выгнал Папу (Климента III) и избрал нового (Виктора III); прежний же Папа Григорий уже умер (25 мая 1085 г.).

Получив об этом известие, император вторично (1090 г.) двинулся с войском в Рим. Когда он прибыл в Италию, его встретили там, с одной стороны, римские послы с мирным предложением, а с другой стороны, к нему пришла весть о враждебных замыслах против него в Германии, вследствие чего он воротился назад, в Италии же оставил (1093 г.) сына своего, Конрада, уже провозглашенного наследником престола. Этот последний должен был освободить свое будущее государство, находившееся тогда в руках женщины, Матильды (Тосканской), владения которой простирались почти по всей Италии.

Но что остается делать врагам, когда дети восстают против своих собственных родителей? Или где искать верности, когда не сохраняют ее и те, кого мы родили? Теперь наступило время, когда прекратятся браки, и пусть никто не желает иметь себе наследника! Наследник твой сделался твоим врагом и не только выгонит тебя из дома, лишит имения, но и самой жизни! Сын императора, о котором мы сейчас сказали, что он оставлен был отцом в Италии и для чего был оставлен, прельстился Матильдой; но кого не прельстит и не лишит рассудка женская хитрость! Он вступил в союз с противниками своего отца, возложил на себя корону, присвоил власть, осквернил закон, ниспроверг порядок, пошел против природы, искал крови отца, так как без пролития отцовской крови ему нельзя было бы господствовать.

Когда быстрая молва донесла эту новость до императорских врагов, они возра-

Конрад, сын Генриха IV

довались, рукоплескали его сыну, воспевали его поступок, а в особенности ту женщину, виновницу всего дела. Для возбуждения отваги в новом короле, чтобы подлить масла в огонь, они немедленно отправили к нему послов и клялись через них в неизменной и вечной преданности ему, несмотря на то, что уже давно поклялись друг другу не повиноваться ни отцу, ни сыну.

Монеты Генриха IV

Между тем король, как ни сильно огорчило его это известие, по наружности сохранял свое достоинство и не столько жаловался на свою судьбу, сколько жалел об участи сына. Не успев отклонить его от замысла, он старался собственно не о наказании за настоящее зло, а о предотвращении его на будущее время, и потому решился старшего сына лишить наследства, а на его место объявить своим преемником еще младенца, брата его, Генриха (V, 1097 г.). В многочисленном собрании князей император жаловался на своего сына, Конрада, обвиняя его в том, что он вошел в сношение с врагами империи и присвоил себе власть; что он имеет намерение лишить своего отца не только короны, но и самой жизни; что зло, причиненное ему, должно оскорблять всех: если же оно и никого из них не трогает, все же, в видах общего блага, на будущее время, нужно принять меры против всякого насилия; что было бы лучше, если бы они избрали в наследники престола его младшего сына, чего по закону лишился старший. Многие воспротивились этому, опираясь более на выдумки, чем на закон и истину. Но дорожившие общественным благом согласились с мыслью и желанием императора. Наконец, и все сошлись на том же мнении. Прежде всего приговором князей был осужден мятежник; затем, с общего, единодушного согласия император назначил своим наследником младшего сына и взял с него клятву в том, что он никогда не пойдет по пути своего брата, и при жизни отца, без его согласия, не протянет своей руки ни к власти, ни к отцовским владениям (1089 г.).

В то время говорили между собой и боялись, чтобы между братьями, ко вреду государства, не произошла ссора. Но Тот, Кто всем управляет, уничтожил это опасение смертью старшего брата (1101 г.) и дал возможность государству сохранить согласие. После того враги императора, потеряв столь многих руководителей восстания и не имея более никого на место их, под известными условиями покорились ему и, что всего лучше, заменили вражду миром и шум лагерной жизни - домашней тишиной.

8. Когда повсюду водворились мир и безопасность, император созвал ко двору (Майнц) князей (6 января 1103 г.), взял с них клятву в сохранении спокойствия в государстве и, чтобы противодействовать всякому насилию, определил большие наказания для нарушителей мира. Такой закон о мире был столько же полезен несчастным и добрым людям, сколько вреден негодяям и хищникам. Одним он доставлял кусок хлеба; другим - голод и нищету. Те, которые растратили свою собственность на военные предприятия, стараясь окружить себя значительным числом сподвижников и превзойти в этом отношении других, должны были, по лишении своего права на грабеж - с их позволения будь сказано - вступить в борьбу с нищетой, и их погребами овладели бедность и недостаток. Скакав прежде на вспененном коне, теперь принуждены были довольствоваться деревенской клячей. Кто недавно еще носил одежды не иначе как ярко-пурпурового цвета, теперь находил превосходным, если он имел какую-нибудь одежду, как ее окрасила природа. Золото радовалось, что его больше не топтали в грязь, потому что бедность заставила носить шпоры из железа. Одним словом, все, что дурные наклонности развили в тех людях суетного и излишнего, все это отняла у них учительница - нужда. Теперь корабельщик плыл мимо небольших местечек, живших грабежом судов, совершенно спокойно, не опасаясь ничего со стороны голодных их обитателей. Все это изумительно и в то же время смешно!

Другие за зло платят злом, а император за прошлые оскорбления платил миром. Несмотря на то, вельможи со своими соучастниками, года два обуздываемые тем законом о мире, не могли доле переносить стеснения своей свободы и опять начали строить козни королю, распространяя о нем дурные слухи. Какое же преступление он сделал спрашиваю я вас? - Без сомнения, именно то, что он предотвращал всякое насилие и своевольство, водворял мир и правду, не позволял скитаться по дорогам и скрываться в лесу разбойникам; ему мстили за то, что, благодаря его усилиям, купец и корабельщик свободно и спокойно могут теперь продолжать свой путь, а разбойник, вследствие запрещения грабежа, должен умереть с голоду. Почему же, мне хочется знать, вы не желаете жить ничем, кроме грабежа? Истратьте на ваши поля то, что вы взяли с них для военных издержек; соразмерьте число своей рати со своими средствами; приобретите опять свои имения, которые вы безрассудно растратили на наем многочисленных воинов, и ваши житницы и подвалы наполнятся доверху; а когда у каждого будет довольно своего добра, вам не будет больше необходимости покушаться на чужую собственность. Не нужно тогда ни гнусной клеветы на императора, ни войн в государстве; тогда и плоти своей удовлетворите и, что всего важнее, спасете душу свою. Но напрасны мои убеждения: я предлагаю ослу играть на арфе!

9. Но с трудом и даже почти никогда не оставляются дурные привычки. Любя грабеж, вельможи искали повода к своей деятельности, помышляли о новом восстании и решились снова противопоставить императору соперника. Его же сын (Генрих V) казался им более других пригодным для такой роли. Чтобы подействовать на него с этой стороны, они взялись за первые средства к обольщению: брали его часто на охоту, приглашали на веселые пирушки, развлекали шутками и доводили его до всяких проделок, на которые юность так охотно поддается. По обычаю молодежи, они заключили, наконец, такую тесную дружбу между собой, что клятвой и рукобитием скрепляли свои тайные замыслы. Окружив его такими сетями, они признали его, наконец, созревшим для лести. Однажды, как бы случайно, удалось им свести разговор на его отца: удивительно, говорили они, как он может переносить такого строгого отца; он испытывает одно с рабом и ничем не отличается от последнего: отец же стар и слабо держит бразды правления; если же он хочет ждать своего наследства до смерти отца, то нет сомнения, что другие у него то отнимут; он может приобрести многих друзей, при всеобщей ненависти к его отцу; весь мир покорится ему, если он не будет медлить захватить в свои руки кормило правления, тем более, что и церковь и вельможи давно уже свергли его отлученного отца, данную же им неосмотрительно клятву он может выбросить из головы; скорее он поступить свято, если не придаст силы клятве, данной отлученному.

Отец не замечал ничего худого в сыне и даже радовался его дружбе со знатными, в надежде, что впоследствии они окажут ему тем более важную помощь, чем более будут связаны с ним любовью.

Говоря коротко, заметим, что сын императора, восприимчивый по своей юности и оглушенный страстью, поддался всем сердцем коварным внушениям. Он ждал минуты к восстанию против отца, когда оно было бы для него всего опаснее. Император пошел (12 декабря 1104 г.) с войском против саксонских мятежников, и уже послы их поспешили к нему навстречу для переговоров, как внезапно сын оставил его вместе со многими мятежниками - но, без сомнения те, которые увлекли его к вероломству, не преминут скоро и сами его оставить. Император послал за ним гонцов, звал его назад со слезами и мольбой и заклинал не повергать в печаль своего престарелого отца; просил еще более не оскорблять Бога, не подвергать себя осуждению людей и не подпадать приговору. Напоминал ему данную им присягу и говорил, что увлекшие его не друзья ему - но враги, не советники - но лжецы.

Генрих (V) не обратил внимания ни на что и объявил, что с ним он не желает иметь, как с отлученным, никакого дела. Так начал он домогаться своих интересов под предлогом защиты Божьего дела. Затем он проехал всю Баварию, Швабию и Саксонию; вступил в сношение с князьями, склонил их на свою сторону - а они, подобно всем людям, были охотники до всего нового, - и овладел королевской властью, как будто бы он уже похоронил своего отца (июль 1105 г.).

Конец этой главы 9 и последние главы (10— 13-я) содержат подробное описание борьбы отца с сыном, от июля 1105 г. до 7 августа 1106 г., когда умер Генрих IV, накануне своего торжества над сыном; сначала, после неудачного сражения при Нюрнберге, Генрих IV бежал в Богемию, а оттуда на Рейн; сын предложил ему коварный мир и позвал его для примирения в Майнц, но на дороге объявил пленным и принудил отказаться от престола (31 декабря 1105 г.). Генрих IV удалился в Люттих, к епископу Отберту, нашему автору; но сын не оставил его и там в покое; однако епископ не впустил в город Генриха V, разбил его войско, и он бежал в Бонн, а оттуда в Вюрцбург. В начале июля 1106 г. Генрих V готов уже был отступить, как неожиданно пришло известие о смерти отца (7 августа 1106 г.). Оплакав смерть своего друга, автор заканчивает свое сочинение следующим образом:

При таком обороте дела, когда умерла надежда тех, которые предприняли войну против врагов королевского величия, храбрость и силы их пали, и они поступили так, как то было необходимо в таком печальном положении; а именно, каждый поспешил своей покорностью, дарами и всякими другими средствами снискать у нового короля помилование.

Итак, прими это описание деяний, кротости, судьбы и кончины императора Генриха (IV); как я не мог писать о том без слез, так без слез и ты не прочтешь моего труда.

Historia de vita Heinrici imp.

(1056-1106).