ИППОЛИТ АДОЛЬФ ТЭН (HYPPOLIT TAINE. 1828-1893).

Тэн - один из замечательнейших критиков Франции. Окончив курс в Ecole normale, он получил степень доктора за свои две диссертации: «De personis Platonicis» и «Essai sur les fables de La Fontaine» (Par., 1853).

ся переворачивать окоченелые страницы фолианта, пожелтевшие листы манускрипта, короче, поэму, кодекс, завет, какое будет при этом ваше первое замечание? Вы заметите прежде всего, что это еще не главное. Это только форма, в которую отливалось нечто другое, подобная ископаемой раковине, оттиску, который остается на камне от животного, исполненного некогда жизни и теперь погибшего. Под раковиной находилось животное, и под формой литературного памятника жил прежде человек. К чему бы изучать раковину, если бы мы не могли при ее помощи составить себе понятие о животном. Точно так же вы изучаете памятник, чтобы через то узнать человека: раковина и памятник есть не что иное, как омертвелые обломки, и имеют ценность, как указание на цельное и живое существо. До этого-то существа следует достигнуть, и именно его-то необходимо воссоздать. Весьма ошибаются те, которые изучают памятник для него самого. Это значило бы работать в качестве присяжного ученого и заразиться библиоманией. Собственно говоря, не мифология, не язык должны обращать на себя наше внимание, но только люди, которые построили слова и образы, соответственно нуждам своих органов и первобытному складу ума. То или другое общее положение само по себе ничего не значит; обратите внимание на людей, которые его установили, и тогда, например, образ XVI в. в Англии предстанет перед вами в строгой и энергичной фигуре архиепископа или английского мученика. Все, что существует, существует в виде определенной личности; а потому нужно стараться познать ее. Когда установлена связь между догматами, когда состоялось распределение частей поэмы, - или развитие конституций, или преобразование языка, - тогда можно сказать не более, как только то, что почва готова; истинная история выходит на сцену, когда историк начинает на расстоянии времен различать человека живого, действующего, одаренного страстями, вооруженного силой привычки, с известным голосом и своеобразной физиономией, с известными телодвижениями, в одежде, столь же отличной и полной, как одежда человека, которого мы только что оставили на улице. Мы должны стараться сократить, насколько возможно, тот громадный промежуток времен, который препятствует нам видеть человека собственными глазами, глазами нашей головы. Что скрывается под изящными страничками сатинированной бумаги новейшей поэмы? Новейший поэт, то есть человек, подобный Альфреду Мюссе, Гюго, Ламартину или Гейне, кончивший, как они, курс наук, совершивший путешествие в черном фраке и перчатках, хорошо принятый в дамском обществе; в один вечер он сделает до полсотни приветствий и выпустит в свет двадцать острых слов; утром читает журналы; обыкновенно помещается во втором этаже; не предается излишним восторгам, потому что он нервен и притом потому, что в этой непроницаемой демократии, в которой живем мы, французы, презрение к официальным достоинствам преувеличило свои притязания и возвысило свою важность, а также и потому, что утонченность обычных чувствований дает каждому охоту принимать себя за бога.

Но это только первый шаг в истории; его сделали в Европе при возрождении творческого воображения в конце прошлого столетия, благодаря инициативе Лессинга, Вальтера Скотта; во Франции, несколько позже, пошли тем же путем Шатобриан, Августин Тьерри, Мишле и многие другие. Но вот еще второй шаг.

1. Человек физический и осязаемый служит только указанием, при помощи которого предстоит изучить внутреннего и неосязаемого человека. Когда вы наблюдаете человека осязаемого, чего вы ищете в нем? Человека неосязаемого. Его слова, достигающие до вашего уха, его телодвижения, одежда, поступки, видимые дела служат для вас только выражением чего-то другого; все это говорит о чем-то ином, о душе. Человек внутренний скрыт в человеке внешнем, и последний свидетельствует о первом. Вы осматриваете его дом, его мебель, одежду, но вы ищете во всем этом следы его привычек и вкуса, хотите судить о степени его развития или простоты, расточительности или экономии, ограниченности или утонченности ума. Вы прислушиваетесь к его разговору и замечаете даже интонацию его голоса и принимаемые им позы опять для того, чтобы заключить о его энергии, развязности, веселости или о натянутости. Вы изучаете произведение его пера или искусства, его финансовые или политические предприятия с единственной целью: определить силу и пределы его рассудительности, находчивости, присутствия духа, открыть распорядок, род и обычную мощь его идей, как он мыслит и определяет свою волю. Все внешнее служит только тропинками, ведущими к центру, и вы пускаетесь на поиски, чтобы достигнуть этого центра; там пребывает истинный человек - я подразумеваю сумму способностей и чувствований, производящих все остальное. Вот новый мир, мир беспредельный, ибо всякое видимое действие влечет за собой бесконечный ряд заблуждений, тревог, прежних и новых ощущений, содействовавших к тому, чтобы вызвать его наружу, и которые, подобно высоким скалам, пустившим глубокие корни в землю, достигают в этом действии своей вершины и выплывают на поверхность. Этот подземный мир и составляет второй предмет, собственно предмет историка. Если его критическое образование удовлетворительно, то он будет способен открыть под всяким украшением архитектуры, под всякой чертой картины, под всякой фразой литературного произведения то своеобразное чувствование, под влиянием которого явились то украшение, та черта или та фраза; он присутствует при внутренней драме, которая совершалась в артисте или в писателе; выбор слов, краткость или длина периода, характер метафор, ударение в стихе, порядок в рассуждении - все служит ему указанием; в то время как его глаза читают текст, его душа, его ум следят за беспрерывным потоком и цепью волнений и ощущений, из которых вытекал сам текст; это - психология. Если вы хотите наблюдать за таким процессом, обратите внимание на того, кто вызвал и послужил сам образцом всей великой современной образованности, на Гете, который, прежде чем сел за свою Ифигению, употребил целые дни на то, чтобы копировать лучшие статуи; наконец, пресытив свой взор благородными формами античного искусства и напоив свой дух гармоничной красотой древней жизни, он дошел до такого верного воспроизведения в самом себе привычек и наклонностей греческой фантазии, что мог подарить Антигоне Софокла и богиням Фидиаса сестру, почти их близнеца. Такие приемы обновили в наше время историю; в прошлом столетии их почти совершенно не знали; люди всех рас и веков представлялись почти без всякого различия; грек, варвар, индус, человек эпохи Возрождения и человек XVIII в., все это отливалось в одну форму по известному абстрактному представлению, которое прикладывалось ко всему человеческому роду. Знали человека, но не знали людей; не достигали до души, не видели бесконечного разнообразия и изумительной ее сложности; не догадывались, что моральное построение народа или эпохи есть нечто своеобразное и отличительное, как физическое построение какого-нибудь семейства растений или известной породы животных. Ныне история, как и зоология, открыла свою анатомию, и какова бы ни была ветвь исторических занятий - филология, лингвистика или мифология, - все трудятся по этому пути, желая добиться новых результатов...

Моральное построение народа или эпохи зависит от трех первобытных причин: от расы, данной среды и данного момента. Историку остается исследовать, каким

Император Роман IV и императрица Евдокия.

Византийская резьба по слоновой кости. XI в. Париж. Национальная библиотека

образом распределяется их влияние на народ или на эпоху. Источник, вытекая из возвышенного места, пробивает себе русло соответственно покатостям, с одной террасы на другую, пока наконец не достигнет самых низших слоев земли; точно так же и расположение умов или духа, произведенное в народе расой, известной средой и известным моментом, распространяется в различной пропорции и постепенно, по тем фактам, из которых состоит цивилизация. Когда чертят географическую карту страны, начиная с того пункта, где разделяются воды, то от общего источника образуется пять или шесть главных бассейнов, потом каждый из них распадается на множество второстепенных и так далее, пока водная сеть со всеми своими разветвлениями не покроет всей страны. Равным образом, если начертить психологическую карту событий и восприятий человеческой цивилизации, то окажется сначала пять или шесть резко разделяющихся областей: религия, искусство, философия, государство, семейство, промысел; потом каждая из этих областей распадется на естественные департаменты; в департаментах откроются небольшие территории и так далее, пока мы не дойдем до тех бесчисленных подробностей жизни, которые мы наблюдаем ежедневно в себе и около себя. Если теперь исследовать и сравнить между собой те различные группы фактов, то нельзя не заметить, что они состоят из частей и что все они имеют общие стороны. Возьмем сначала три главных продукта человеческого разума - религию, искусство и философию; что такое философия, как не постижение природы и ее первичных причин в форме абстракта и формул? Что лежит в сущности религии и искусства, как не постижение той же самой природы и тех же первичных причин в форме символов более или менее точных и личностей более или менее определенных, с тем различием, что в первом случае верят, что они существуют, а во втором убеждены, что они не существуют? Пусть читатель подумает о тех великих созданиях духа в Индии, Скандинавии, Персии, Риме, Греции, и он увидит, что повсюду искусство является чем-то вроде философии, сделавшейся осязательной, религия - какой-то поэмой, принимаемой за истину, а философия - искусством и религией, высушенными и приведенными к чистым идеям. Итак, в центре этих трех групп есть один общий элемент, а именно: постижение природы и ее начал, и в то же время они отличны друг от друга, потому что к общему элементу присоединяют свой отличительный элемент: в одном сила восходит до абстрактов, в другом является способность олицетворять и верить, наконец в третьем - олицетворять, не веря. Возьмем далее два главных продукта ассоциации людей: семейство и государство. Что такое государство, как не чувство повиновения, в силу которого масса людей собирается под властью одного главы? И что такое семейство, как не чувство повиновения, в силу которого жена и дети действуют под руководством отца и мужа? Семейство есть природное государство, первобытное и узкое; точно так же как государство есть семейство искусственное и широкое; при различии, которое производится числом, происхождением и условием, в которое поставлены члены, в самом маленьком обществе, как и в большом, замечается то же самое расположение основного духа, которое сближает и соединяет всех. Теперь предположите, что этот общий их элемент получает от расы, от известной середины и момента, своеобразный характер, и будет ясно, что все эти группы должны будут видоизмениться в известной пропорции. Если чувство повиновения есть не что иное, как страх, вы встретите, как то бывает в большей части азиатских государств, жестокость деспотизма, разнообразие пыток, истощение подданного, раболепие в нравах, беззащитность собственности, обеднение промыслов, рабство женщины и все привычки гаремной жизни. Если чувство повиновения имеет свой корень в инстинкте дисциплины, общественности и чести, вы найдете, как то является во Франции, удивительную военную организацию, превосходную административную иерархию, недостаток публичного духа вместе со вспышками патриотизма, готовную покорность подданного вместе с революционной нетерпеливостью, преклонение придворного с оппозицией благородства, все удовольствия изящной беседы и светской жизни с дрязгами жизни домашней, равенство супругов и брачные страдания под неизбежным гнетом закона. Если, наконец, чувство повиновения вытекает из инстинктов субординации и идеи долга, вы заметите, как то бывает у народов германской расы, безопасность и счастье домашней жизни, прочность ее, медленное и неполное развитие жизни светской, врожденное уважение к установленным властям, суеверную привязанность к прошлому, поддержание социального равенства, страх естественный и привычный перед законом. Равномерно в каждой расе вместе с различием общих идей религия, искусство и философия проявляются различно. Если человек склонен к широким всемирным воззрениям и вместе с тем любит возмущать их нервностью своего раздраженного организма, то мы увидим, как в Индии, изумительное богатство гигантского религиозного творчества, роскошное процветание чрезмерной и призрачной эпопеи, странную запутанность утонченного и фантастического философствования, и в то же время все они столь тесно связаны между собой и столь проникнуты общей идеей, что по одной их широте, окраске и самому беспорядку можно тотчас их признать продуктом одного и того же климата и одного и того же духа. Если, напротив, человек от природы здравый и обладающий равновесием сил, ограничит добровольно мир своих восприятий с тем, чтобы точнее определить форму, тогда перед нами явится, как в Греции, теология артистическая и повествовательная, отдельные божества, совершенно отрешенные от вещей и преобразованные в точные личности; чувство всеобъемлющего единства почти сглаживается и едва-едва сохраняется в неопределенном представлении Судьбы; философия - более утонченная и сжатая, нежели величественная и систематическая, но зато несравненная в своей логике, софистике и морали; поэзия и искусство превосходят своей ясностью, естественностью, размером, истиной и красотой все, что когда-нибудь видели до тех пор. Если, наконец, человек, придя к узким восприятиям и лишившись всей умозрительной тонкости, окажется в то же время поглощенным и проникнутым в целости практическими стремлениями, тогда мы встретим, как в Риме, простых богов с пустыми именами, годных для обозначения мельчайших подробностей сельского быта, деторождения, хозяйства, брака, фермы, и вследствие того мифологию, философию, поэзию ничтожную или заимствованную. В этом случае, как и везде, применяется закон взаимной зависимости. Цивилизация составляет собой тело, и ее части совокупляются наподобие частей органических тел. Как в животном его инстинкты, зубы, члены, кости, мускулы связаны между собой, и изменение в одном влечет за собой соответствующую перемену в другом, так что искусный натуралист может по нескольким обломкам воссоздать почти весь остов; точно так же и в цивилизации религия, философия, семейный быт, литература, искусство составляют систему, в которой всякая местная перемена производит всеобщую перемену, и опытный историк, изучив отдельную часть, знает вперед и наполовину угадывает характер остального. В этой обоюдной зависимости нет ничего неопределенного. В живом организме эта зависимость выражается в ее стремлении осуществить известный первобытный тип, и необходимость быть в согласии с самим собой, чтобы жить и владеть органами, необходимыми для удовлетворения своих потребностей. В цивилизации она определяется присутствием в каждом великом человеческом творчестве производительного элемента, присущего всему окружающему; я понимаю под этим известную способность, навык, заметное расположение, которое, отличаясь ему свойственным характером, проникает во все отправления и по мере своего видоизменения видоизменяет всякое дело, в котором принимает участие.

Histoire de la litterature anglaise.

Introduction.