Т. Н. Грановский ОБЩИЕ ЧЕРТЫ ХАРАКТЕРА XII И XIII вв. (в 1851 г.)

Мы привыкли понимать под Средними веками тысячелетие, отделяющее падение Западной Римской империи от открытия Нового Света и начала Реформации. Но идея и формы, составляющие характерную особенность Средних веков, принадлежат не всем отделам этого обширного периода.

Нетрудно будет угадать общий характер того общества, о котором здесь идет речь, взглянув на него с его наружной стороны. Перенеситесь мыслью в любое из государств тогдашней Европы, бросьте на него хоть беглый взгляд, и вы тотчас поймете, что война составляет главное занятие, почти исключительную заботу всего населения. Начнем с городов, этих средоточий деятельной жизни и промышленности для народов Древнего и Нового мира. Средневековый город обнесен зубчатой стеной и окружен рвом. На колокольне или башне стоит недремлющий сторож, озирающий беспокойными глазами окрестность. Отдельные дома похожи на крепости. Через улицы на ночь протягивают цепи. Это обилие предосторожностей обличает вечную опасность, постоянную возможность нападения. Враг грозит отовсюду. Когда его нет вне города, купившего деньгами или кровью минутный покой у соседних баронов, тогда он подымается внутри стен: цехи воюют с патрициями, одна часть общины идет на другую. Переходя от городского к сельскому населению, мы встретим те же явления. Почти каждый холм, каждая крутая возвышенность увенчана крепким замком, при постройке которого, очевидно, не удобство жизни, не то, что мы называем комфортом, а безопасность была главной целью. Воинственный характер общества резко отразился на этих зданиях, которые вместе с железным доспехом составляли необходимое условие феодального существования. К высоким башням господского замка робко жмутся бедные, ждущие от него защиты и покровительства, хижины вилланов. Даже обители мира, монастыри, не всегда представляли надежное убежище своим жителям. Подобно городу и замку, монастырь был часто окружен укреплениями, свидетельствовавшими, что святое назначение места недостаточно защищало его против хищности окрестных владельцев или наемных дружин, которые в мирное время обращались в разбойничьи шайки. Внутреннее содержание соответствовало наружному виду. В средневековой Европе не было народов в настоящем смысле слова, а были враждебные между собой сословия, начало которых восходит к эпохе распадения Западной Римской империи и занятия ее областей германскими племенами. Из пришельцев образовались почти исключительно высшие, из туземного населения - низшие классы новых государств. Насильственное основание этих государств провело резкую черту между их составными частями. Граждане французской общины принимали к сердцу дела немецких или итальянских городов, но у них не было почти никаких общих интересов с феодальной аристократией собственного края.

Папа Пасхалий II вручает Генриху V императорские регалии

более учиться в огромных фолиантах, которые содержат в себе труды средневековых мыслителей.

Из этой короткой характеристики вы легко поймете, что раздраженная и взволнованная действительностью мысль не обретала покоя и в той области, где по-настоящему должны разрешаться все противоречия нашего существования, в ясном сознании их примиряющего закона. В науке шла та же борьба, что и в жизни. В конце XI столетия уже начался спор между реалистами и номиналистами, отозвавшийся вскоре в богословии и получивший впоследствии великое значение. В XIII в., то есть в эпоху, о которой мне предстоит сегодня беседовать с вами, этот спор перешел на другую почву. Парижский университет, отстаивая логический элемент в средневековой науке, вел ожесточенную борьбу с мистическими стремлениями францисканцев и доминиканцев. О направлении тогдашнего мистицизма можно судить по уцелевшим отрывкам из сочинений генерала Францисканского ордена, Иоанна Пармского. Он произносит безусловный приговор над светским государством, над семейством, над собственностью и призывает всех к жизни исключительно созерцательной, дабы скорее свершились земные судьбы человека. Папа должен был положить конец этим прениям, тем более опасным, что они находили сочувствие вне школы, в народных массах, жадно принимавших всякое новое учение, толкуя его сообразно своим понятиям. В начале XIII столетия подавлена была ересь альбигенская. Та же участь постигла немецких штедингов и разнообразные, но равно враждебные западной церкви секты, возникшие во Фландрии и в Италии. Папство одолело, опираясь на светские власти; но побежденные ереси продолжали существовать втайне, не отказывались от своих надежд и ждали только удобного случая, дабы восстать со свежей силой. Неужели этому хаотическому, но исполненному бесконечной энергии миру суждено было истощить свои силы в безвыходной борьбе и неразрешимых вопросах? Отдельный человек и целое общество равно нуждаются в порядке и законе; для них равно невыносимо безначалие в области несвязанных никаким единством явлений. Такое единство пытались дать средневековому миру вожди его: император и Папа. Поставленные развитием истории и глубоким сознанием нравственных потребностей своего времени во главе общественного мнения Западной Европы, наместники св. Петра стремились к одной цели с преемниками Карла Великого. Но каждая из этих властей требовала себе первенства и главной роли в задуманном деле. К прежним раздорам присоединился новый, причиной которого была неосуществимая потребность мира и порядка. Ни римским папам, ни германским императорам не суждено было удовлетворить этой потребности, высказавшейся также и в Крестовых походах. Это движение носит двоякий характер: с одной стороны, оно было вызвано преобладанием религиозного чувства; с другой - современным состоянием европейского общества. Все тогдашние сословия с равным жаром устремились в страну, освященную земной жизнью Искупителя, и каждое несло с собой свои надежды. Каждое из них думало осуществить на той священной почве свой политический идеал. Горожане и вилланы уходили от феодального гнета; барона манила возможность создать чистое феодальное государство, не стесняясь обломками исторических учреждений, уцелевших в Европе, идеалом клерика, возложившего на себя знамение крестоносцев, было теократическое государство, не удавшееся Григорию VII. Цели эти не были достигнуты. Горько обманутые в своих надеждах, народы Запада перестали думать о завоевании Азии и устремили свою деятельность в другую сторону, на другие предметы. Если бы Европу XIII столетия могла привести к единству одна гениальная личность, то задача была бы скоро решена. В таких личностях не было недостатка. Вспомните о предпоследнем императоре из дома Гогенштау- фенов, о Фридрихе II. Эта странная, можно сказать, страдавшая избытком сил, личность не нашла себе места в современной ей обстановке. Ни по идеям, ни по взгляду на жизнь Фридрих не принадлежал тому поколению, среди которого жил, и на расстоянии нескольких веков он протягивал руку людям нового времени. Отсюда произошли все его неудачи. Великий законодатель, мыслитель, воин, поэт стоял вне своей эпохи, был в ней представителем только идей отрицательных, враждебных средневековому порядку вещей. Современники ненавидели и любили его страстно, но всем без исключения был он непонятен, всем равно внушал недоверие и страх. Я приведу здесь один многознаменательный пример. Последнее войско, которое Фридрих вел в 1250 г. против Рима, состояло большей частью из арабов и других магометанских наемников. Надобно, однако, прибавить, что и римские первосвященники в борьбе с императорами не всегда употребляли средства, дозволенные христианскому пастырю.

Среди этих воинственных и бурных поколений суждено было действовать Людовику IX. Сравнивая с суровыми лицами других деятелей того времени задумчивый и скорбный лик Людовика, мы невольно задаем себе вопрос об особенном характере его деятельности. В чем заключалась тайна его влияния и славы? В великих ли дарованиях? Нет. Многие из современников не только не уступали, но превосходили его дарованиями. В великих ли успехах и счастьи? Нет. Дважды, при Мансуре и под Тунисом, похоронил французский король цвет своего рыцарства. В новых ли идеях, которых он был представителем? Но он не внес никаких новых идей в государственную жизнь Франции, а напротив, употребил все свои силы на поддержание и укрепление существовавших до него учреждений. Значение его было другого рода. Позвольте мне рассказать вам одно, исполненное дивной красоты, средневековое сказание. Это сказание о святой чаше (Graal). У Иосифа Ари- мафейского была драгоценная, выдолбленная им из цельного камня чаша: из нее, говорит сказание, вкушал Спаситель последнюю земную пищу свою за тайной вечерей; в нее же пролилась божественная кровь с креста. Около этой таинственной чаши совершается непрерывающееся чудо. Человек, смотрящий на нее, не стареет, не знает земных немощей и не умирает, хотя бы сладостное созерцание продолжалось двести лет, говорит легенда. Но доступ к чаше труден: он возможен только высочайшему целомудрию, благочестию, смирению и мужеству, одним словом, высшим доблестям, из которых сложился нравственный идеал Средних веков. Таковы должны быть блюстители Грааля. Молитва и война составляют их призвание и подвиг в жизни, но война священная, за веру, а не из суетных житейских целей. В стремлении приблизиться к такому идеалу западная церковь облагородила феодализм до рыцарства и соединила последнее с монашеством в известных орденах тамплиеров, странноприимцев¹ и других, возникших в эпоху Крестовых походов. Но всякий орден есть общество, следовательно, нечто безличное, отвлеченное, и потому нравственная мысль Средних веков не могла быть вполне удовлетворена военно-духовными братствами, в которых отдельная личность постоянно стояла ниже возлагаемых на нее требований и как бы оправдывала собственную немощь заслугами целого ордена. С другой стороны, нам известно, как рано изменили эти ордена своему первоначальному назначению и поддались искушениям политического могущества и светских наслаждений. Примером могут служить тамплиеры. Идеалу средневековой доблести суждено было воплотиться в лице Людовика IX.

Сочинения Т. Н. Грановского. М., 1857, т. I, с. 437-445.

КОММЕНТАРИЙ. О Т. Н. Грановском и его сочинениях см. во2-м томе. Приведенный текст составляет вступление одной из четыгрех пуб- личныіх лекций, читанныых московским профессором в 1851 г.: о Тимуре, Александре Великом, Людовике IX и Бэконе. В своем сжатом очерке характера тех двух столетий, которыіе составляют зенит развития средневекового общества, профессор Грановский выіказал весь свой талант мыгслителя и живописателя, так что и теперь мы должны повторить сказанное нами еще в 1852 г., по поводу критики этих его лекций, а именно, что в них Т. Н. Грановский обнаружил те же достоинства, которыіе мыі привыікли встречать во всем, что выгходило из-под его пера; а сделанны е нами замечания относительно частностей нисколько не препятствуют нам назвать словами нашего же профессора его чтения «дос- тойныіми вкладами русской мыгсли и русского слова». Мы затруднились бы и в западной исторической литературе приискать что-нибудь такое, что могло бы служить лучшей прелюдией к крестоносному времени и что в таких немногих словах могло бы так удобно ввести читателя в новы й мир, которы й откры вают собой XII и XIII столетия. Чтобыі лучше понять взгляд Грановского именно на Крестовы е походы , сравните статью Гегеля (ниже), где он говорит о том, как крестоносцы не достигли тех целей, к которым стремились, но как зато человечество достигло того, чего пилигримы XII и XIII столетий не имели и в виду.

Госпитальеры, или иоанниты.