Дози О ХАРАКТЕРЕ ГОСПОДСТВА МАВРОВ В ИСПАНИИ (1861 г.)

Испания при вестготах управлялась еще хуже, чем во времена римского владычества. Государство уже с давнего времени носило в себе зародыш разрушения; слабость его была такова, что с помощью измены было достаточно войска в двенадцать тысяч человек, чтобы ниспровергнуть его в одно мгновение ока.

Правитель Африки, Муза ибн-Носаир, распространил пределы Арабской империи до берегов океана. Одна Цеута еще сопротивлялась ему. Она принадлежала Византийской империи, владевшей прежде всем африканским прибрежьем; но император находился слишком далеко от этого укрепления, чтобы подавать ему действительную помощь, и потому оно вступило в очень тесные отношения с Испанией. Так, Юлиан, правитель города, послал свою дочь к толедскому двору, чтобы дать ей воспитание, соответственное своему рождению; но она имела несчастье понравиться вестготскому королю Родерику, и тот ее обесчестил. Вне себя от гнева, Юлиан открыл Музе ворота своего города, заключив с ним предварительно выгодный договор; вслед за тем он заговорил с ним об Испании, приглашал его попытаться завоевать эту страну, и отдал свои корабли в его распоряжение. Муза послал к калифу Валиду испросить его разрешения. Калиф считал предприятие очень опасным. «Пошли сначала в Испанию несколько легких отрядов, чтобы разведать страну,- отвечал он Музе,- но остерегайся, по крайней мере на время, подвергать большую армию опасностям заморского предприятия». Муза послал потому в Испанию одного из своих подчиненных, по имени Абузор-Тарифа, с четырьмястами человек и сотней лошадей. Это войско переехало пролив на четырех кораблях, которые дал Юлиан, разграбило окрестности Алжезираса и возвратилось в Африку (июль 710 г.).

В следующем году Муза воспользовался удалением Родерика, занятого войной с восставшими басками, и послал в Испанию другого из своих подчиненных, Тарика ибн- Зийяда, начальника своего авангарда, с семью тысячами мусульман. Почти все они были варварийцы; их сопровождал сам Юлиан. Они переехали пролив отдельными отрядами на четырех кораблях, послуживших Тарифу, потому что у мусульман не было других. Тарик соединил их на скале, которая и теперь еще носит его имя (Gebal-Taric, Gibraltar). У подошвы этой скалы лежал город Картея. Тарик послал против него отряд под предводительством одного из немногих арабских начальников, которые находились в его войске, именно Абдальмелика, из племени Моафир. Картея была взята мусульманами, и Тарик уже дошел до озера Лаго-де-Янда, когда узнал, что навстречу ему идет король Родерик во главе многочисленной армии. Так как он имел только всего четыре корабля, то для него

Авангард арабского войска

было трудно в один раз переправить свои войска обратно в Африку, если бы он даже того хотел; но Тарик об этом и не думал: самолюбие, жажда корысти, фанатизм толкали его вперед. Он послал к Музе просить подкрепления, и Муза, воспользовавшись судами, построенными после отправления Тарика, послал ему еще пять тысяч человек. Но это число было еще невелико в сравнении с огромной армией Родерика; зато на помощь мусульманам подоспела измена.

Родерик был собственно похитителем короны. Поддерживаемый многими из грандов, он сверг с престола, и даже, кажется, убил своего предшественника, Витицу.

Сражение произошло на берегах реки Вади-Бекка^[124] (19 июля 711 г.). Оба крыла испанской армии были под начальством двух сыновей Витицы и состояли преимущественно из крестьян этих принцев. Они охотно повиновались своим господам, когда эти приказали им прикрыть тыл. Центр, бывший под начальством самого Родерика, некоторое время держался твердо; но наконец он дрогнул, и тогда мусульмане произвели страшную резню между христианами. Родерик, как кажется, был убит; по крайней мере, он больше не появлялся, и страна оставалась без короля именно в то время, когда он более всего был нужен. Тарик воспользовался этим обстоятельством. Вместо того, чтобы возвратиться в Африку, как все полагали и как ему то приказывал Муза, он смело двинулся вперед. Этого было достаточно, чтобы подточенное заранее государство быстро разрушилось. Все недовольные и угнетенные помогли грабителям исполнить их намерение. Рабы не хотели подняться, боясь, что вместе с собой спасут и своих господ. Евреи возмутились везде и помогали мусульманам. Одержав новую победу при Эчидже, Тарик мог уже идти в Толедо с главной частью своих войск и послать отдельные отряды против Кордовы, Архидоны и Эльвиры. Архидона была занята без боя, а жители удалились искать убежища в горы. Эльвира была занята приступом и вверена гарнизону, составленному из евреев и мусульман. Кордову предал африканцам один из пастухов, раб, указавший им пролом, через который они могли проникнуть в город. В Толедо христиане были преданы евреями. Повсюду господствовало невыразимое смятение. Гранды и прелаты, казалось, потеряли голову. «Бог наполнил страхом сердца неверных»,- говорит один мусульманский летописец, и в самом деле, это было всеобщее бегство. В Кордове не нашли ни одного гранда: они бежали в Толедо, а из Толедо - в Галисию. Даже прелат оставил Испанию: для большей безопасности он уехал в Рим. Те, которые не искали спасения в бегстве, предпочли скорее заключить мир, чем защищаться. К числу таких принадлежали принцы из фамилии Витицы. Придавая своей измене значение заслуги в глазах мусульман, они просили и получили коронные владения, которыми короли пользовались только пожизненно¹, и которые состояли из трех тысяч мыз. Сверх того, Оппас, один из братьев Витицы, был назначен правителем г. Толедо.

Вследствие неожиданного счастливого стечения обстоятельств простой набег заключился завоеванием. Но Муза был очень недоволен таким результатом. Он, конечно, желал видеть Испанию покоренной, но не хотел, чтобы такой подвиг был совершен кем-нибудь другим: он завидовал славе Тарика и материальным выгодам завоевания. К счастью, еще оставалось довольно дела на полуострове: Тарик овладел не всеми городами и захватил не все богатства страны. Муза решился, вследствие этого, лично отправиться в Испанию, и в июне 712 г. переплыл пролив в сопровождении восемнадцати тысяч мавров. Он овладел Меди- ной-Сидонией, и испанцы, соединившиеся с ним, взялись выдать ему Кармону. Они подошли с оружием в руках к городским воротам и, сказавшись беглецами, спасающимися от преследования неприятеля, просили и получили позволение войти в город; а затем, воспользовавшись темнотой ночи, они отворили ворота маврам. Гораздо труднее было взять Севилью. Это был самый обширный город в королевстве; надо было осаждать его долгое время, чтобы принудить к сдаче. Мерида также оказала продол-

¹ Forum Judicum 1. V, t. I. 1, 2.

жительное и мужественное сопротивление, но, наконец, и она капитулировала (1 июня 713 г.). Тогда Муза направился в Толедо. Тарик вышел к нему навстречу, для выражения своего уважения, и, завидев его еще издалека, сошел с лошади; но Муза был так раздражен против него, что дал ему несколько ударов плетью. «Зачем ты шел вперед без моего позволения?- сказал он ему,- я приказал тебе произвести только набег и немедленно возвратиться в Африку».

Остальная часть Испании, за исключением нескольких северных провинций, была покорена легко. Сопротивление не служило ни к чему; отсутствие начальника лишало его направления и плана. Сверх того, испанцам выгоднее было подчиняться как можно скорее. Поступая таким образом, они заключили мир на довольно выгодных условиях, тогда как, сдаваясь после обороны, теряли свое имущество.

Вообще завоевание Испании маврами не было большим бедствием. Сначала, правда, явилась на некоторое время анархия, как то случилось и в эпоху вторжения германцев. Мусульмане грабили во многих местах, сожгли несколько городов, повесили грандов, не успевших скрыться, и убивали кинжалами детей; но правительство мавров обуздало вскоре эти беспорядки и жестокости, и когда было восстановлено спокойствие, то изнеможенное с того времени народонаселение покорилось своей участи без большого ропота. И в самом деле, владычество мавров было не более несносно, чем владычество вестготов. Победители оставили побежденным их законы и судей; дали им туземных графов и правителей, обязанных взимать налоги, которые они должны были представлять, и разбирать несогласия, возникавшие между жителями. Земли провинций, покоренных вооруженной рукой, а также земли, принадлежавшие церкви или грандам, убежавшим на север, были разделены между победителями; но рабы, жившие там, там и остались. Это было в порядке вещей, а притом арабы поступали так везде: одни туземцы умели обрабатывать землю, и, кроме того, победители считали это занятие слишком для себя унизительным. Поэтому они заставили рабов обраба

Арабский лук

тывать поля, как то было прежде, и отдавать владельцу-мусульманину четыре пятых сбора хлеба и других произведений земли. Те же, которые жили на государственной земле - а их было много, потому что под государственной землей разумелась пятая часть конфискованных земель, - те вносили только третью часть сбора. Сначала они представляли ее в казну, но впоследствии такое положение дел изменилось. Из части государственных поместий образовали лены (hefs) и отдавали их маврам, пришедшим в Испанию позже, которые сопровождали Сама и сириян, прибывших под предводительством Бальджи. Однако христианские земледельцы не потеряли ничего от такой меры; вся перемена для них состояла в том, что третья часть произведений земли платилась ими не в казну, а ленникам. Что касается других христиан, то их положение зависело от договоров, которые им удалось заключить, а некоторые из таких договоров были очень выгодны. Так, жители Мериды, находившиеся в городе во время капитуляции, все сохранили свое имущество; они уступили только собственность и украшения церквей. В той провинции, где управлял Теодемир и где, в числе прочих городов, были Лорка, Мула, Ори- гуэла и Аликанте, христиане не уступили

Эта работа на слоновой кости выполнена после завоевания Египта мусульманами на рубеже VII-VIII в. Примечательно, что всадник использует стремена, а короткий меч и весьма характерная уздечка указывают на их арабское происхождение

решительно ничего. Они обязались только платить подать, частью деньгами, частью натурой. Вообще можно сказать, что христиане удержали большую часть своих иму- ществ. Кроме того, они приобрели право отчуждать их; этим правом они не пользовались при вестготах. Со своей стороны, они обязаны были платить государству поголовную подать; сорок восемь дирхем^[125] с бога-

тых, двадцать четыре с людей, имеющих среднее состояние, и двенадцать дирхем с тех, которые жили трудами рук. Эта подать платилась по одной двенадцатой в конце каждого лунного месяца; но женщины, дети, монахи, калеки, слепые, больные, нищие и рабы были освобождены от нее. Кроме того, владельцы должны были платить kharadj, то есть налог на произведения земли, сообразно с почвой каждой провинции, но который обыкновенно доходил до двадцати со ста. От поголовной подати освобождался тот, кто принимал исламизм; но kharadj, напротив, продолжался, несмотря на обращение владельца.

Итак, положение, в котором Испания увидела себя при мусульманах, в сравнении с тем, в каком она была прежде, не было слишком тяжело. Прибавьте к этому, что мавры были очень веротерпимы. В деле религии они не неволили никого. Даже более: правительству, если оно не было очень набожно (и что составляло исключение), не нравилось, когда христиане обращались в исламизм, потому что в этом случае казна много теряла. В свою очередь, христиане не оставались неблагодарными. Они были признательны победителям за их терпимость и справедливость, и предпочитали их господство господству, например, германцев, франков, так что в продолжение всего VIII в. восстания были очень редки; летописцы упоминают только одно, именно возмущение христиан в Бедже, да и в этом случае они, кажется, служили орудием одного властолюбивого араба. Даже священники, по крайней мере, в первое время, редко были недовольны, хотя они имели более к тому причин. Об их взгляде на новый порядок вещей можно судить по одной латинской хронике, писанной в Кордове в 754 г., которую неправильно приписывают известному Исидору Беджскому. Автор этой хроники, хотя духовное лицо, но благоволит мусульманам более, чем какой-нибудь другой испанский писатель до XIV в. Это не потому, чтобы он страдал недостатком патриотизма; напротив, он сожалеет о несчастьях Испании, и владычество мавров есть

для него владычество варваров, efferum imperium; но если он и ненавидит победителей, то ненавидит в них людей другого племени более, чем людей другой религии. Поступки, которые заставили бы негодовать духовное лицо иного времени, не вызывают у него ни одного упрека. Он рассказывает, например, что вдова короля Родерика вышла замуж за Абдалазиза, сына Музы; при этом он не оскорбляется таким браком, и, по-видимому, находит его совершенно естественным.

В некоторых отношениях владычество мавров было даже благом для Испании; оно произвело необходимый общественный переворот, уничтожило большую часть зол, которые заставляли страну стенать в продолжение многих веков. Значение привилегированных классов, духовенства и аристократии было уменьшено, даже уничтожено, а так как конфискованные земли были разделены между весьма многими, то явилась, сравнительно, по крайней мере, мелкая собственность. Это было величайшим счастьем и одной из причин цветущего состояния земледелия в Испании при маврах. С другой стороны, завоевание улучшило положение класса рабов. Исламизм более благоприятствовал освобождению рабов, чем христианство, в том виде, как его понимали епископы Вестготского королевства. Магомет, говоря во имя Вечного, повелевал позволять рабам выкупаться. Освободить раба было добрым делом, и таким образом можно было очиститься от многих грехов. Итак, у мавров рабство не было ни продолжительно, ни жестоко. Часто раб объявлялся свободным после нескольких лет службы, особенно когда принимал исламизм. Положение рабов, находившихся на мусульманских землях, также улучшилось. Они сделались чем-то вроде фермеров и пользовались некоторой независимостью, потому что могли обрабатывать землю как умели, так как их мусульманские владетели не обращали внимания на сельские работы. Что касается рабов и слуг христиан, то завоевание дало им очень легкое средство для приобретения свободы. Для того им только стоило убежать на землю мусульманина и произнести несколько слов: «Нет Бога, кроме Бога, и Магомет пророк Его». С этих пор они становились мусульманами и «отпущенниками Аллаха», как выражался Магомет. Число рабов, получивших свободу таким образом, увеличивалось, и нельзя не удивляться легкости, с которой они оставляли христианство. Несмотря на неограниченную власть духовенства во время вестготов, христианская религия не пустила в Испании очень глубоких корней. Испания, почти совершенно языческая в то время, когда Константин сделал христианство религией государственной, оставалась долго верной древнему культу, и даже в эпоху вторжения мавров язычество и христианство спорили еще о первенстве, так что епископы принуждены были прибегать к угрозам и принимать энергичные меры против почитателей ложных богов.

У тех, которые называли себя тогда христианами, христианство было более на языке, чем в сердце. Потомки римлян наследовали от своих предков их скептицизм; потомки готов так мало интересовались религиозными вопросами, что из ариан они вдруг сделались католиками, как только король их Реккаред подал им в том пример. Богатые прелаты Вестготского королевства, отвлекаясь другими заботами, как, например, диспутом с католиками, рассуждениями о догматах и таинствах, государственными делами, преследованием евреев, не могли найти свободного времени «умалиться с малолетними, лепетать с ними первые слова истины, как отец забавляется, лепеча первые слова со своим детищем», по выражению св. Августина, и если они успевали заставлять принимать христианство, то не сделали ничего удивительного, чтобы рабы не могли устоять против искушения, когда победители предлагали им свободу с условием принять исламизм. Некоторые из этих несчастных были еще язычниками; другие же так мало знали христианство, религиозное воспитание, которое они могли получить, было так элементарно, или скорее ничтожно, что таинственность католичества и исламизма была для них одинаково непроницаема^[126]; а то, что они знали и понимали очень хорошо, было то, что католическое духовенство жестоко обмануло их надежды на освобождение, которые некогда внушило, и они хотели во что бы то ни стало сбросить иго, тяготевшее над ними. Наконец, не одни простолюдины оставляли прежнюю веру. Многие из грандов сделали то же самое, или для того, чтоб не платить поголовную подать, или для того, чтобы сохранить свои имущества, когда мавры начали нарушать договоры, или, наконец, потому, что искренно верили в сверхъестественное происхождение исламизма.

До сих пор мы говорили только об улучшениях, произведенных завоеванием Испании маврами в общественном положении этой страны; но чтобы быть беспристрастными, мы должны прибавить, что если такое завоевание в некоторых отношениях было благом, то во многих других оно было злом. Так, исповедание веры было свободно, но церковь не имела свободы; она находилась в грубом и постыдном рабстве. Право созывать соборы, поставлять и низлагать епископов перешло от вестготских королей к мусульманским султанам, так же как на севере оно было удержано королями Астурии. Это право, вверенное неприятелю христианской религии, сделалось для церкви неиссякаемым источником бедствий, позора и оскорблений. Если случалось, что некоторые епископы не хотели участвовать в соборе, то султаны замещали их места евреями и мусульманами. Они участвовали в оргиях арабских царедворцев, продавали сан епископа тому, кто мог более заплатить, с публичного торга, так что христиане должны были вверять свои самые дорогие и самые святые интересы торжественных церковных праздников неверующим, публично отрицавшим будущую жизнь, людям презренным, которые, не довольствуясь продажей самих себя, продавали свою паству. Однажды чиновники государственной казны жаловались на то, что многие христиане в Малаге прятались, и таким образом им удавалось избавиться от поголовной подати. Тогда Гостегезис, епископ того диоцеза, обещал им доставить полный список обложенных податью. Он сдержал свое слово. Во время своей ежегодной поездки по диоцезу епископ просил прихожан сообщить ему их имена, также их родственников и друзей, для того, чтобы, как говорил он, записать их в поминанье и молиться Богу о каждом из своих духовных детей. Христиане, доверяя своему пастырю, попались в западню. С тех пор никто не мог избавиться от подати: благодаря списку епископа сборщики знали всех несущих подати.

С другой стороны, мавры, упрочив свое господство, соблюдали договоры с меньшей точностью, чем тогда, когда власть их была еще шатка. Подобный случай, например, произошел в Кордове. В этом городе христиане сохранили только собор во имя святого Винцента; все другие церкви были разрушены; но обладание собором было им обеспечено договором. В продолжение многих лет этот договор был исполняем; но когда население Кордовы увеличилось новыми колониями сирийских арабов, и мечети оказались недовольно вместительны, то сирийцы решили, что и в этом городе надобно сделать то же, что они сделали в Дамаске, Эмезе и других городах своего отечества, где они отняли у христиан половину церквей и обратили их в мечети. Правительство утвердило этот взгляд, и христиане принуждены были уступить половину собора. Очевидно, это было насилие, нарушение трактата. Позднее, в 784 г., Аб- дерам I пожелал, чтобы христиане продали ему другую половину. Они с твердостью отказали ему, говоря, что если бы они согласились, то у них не было бы ни одного здания, где им можно было бы отправлять свое богослужение. Абдерам, между тем, настаивал, и наконец дело кончилось полюбовной сделкой; христиане уступают собор за сто тысяч динариев^[127] и получают позволение возобновить разрушенные церкви. В этом случае Абдерам был справедлив; но он не всегда был таков, потому что он же нарушил договор, заключенный между сыновьями Витицы и Тариком и утвержденный калифом; а именно, он конфисковал земли Ардабаста, одного из этих принцев, единственно потому, что находил их слишком обширными для христианина. Другие договоры были ограничены или изменены совершенно произвольно, так что в IX в. от них едва остались некоторые следы. Кроме того, так как муллы поучали, что правительство должно выказывать свое усердие к религии возвышением окладов податей на христиан, то поэтому на них наложили столько чрезмерных податей, что уже в IX в. многие христианские населения, и между прочими население Кордовы, совершенно обеднели и пришли в стеснительное положение. Другими словами, с Испанией случилось то же, что и со всеми другими странами, которые были покорены маврами: их господство из мягкого и человечного, каким оно бывало вначале, перерождалось в невыносимый деспотизм. С IX в. завоеватели полуострова буквально следовали совету калифа Омара, который выразился довольно сурово: «Мы должны поедать христиан, и наши потомки должны поедать их потомков до тех пор, пока будет существовать исламизм».

Впрочем, вовсе не христиане больше всего жаловались на мусульманское господство, спустя один век после завоевания. Самыми недовольными были ренегаты, которых мавры называли мовалладами, то есть усыновленными. Эти вероотступники не все были одинаковых убеждений. Между ними были так называемые тайные христиане, то есть люди, горько упрекавшие себя в отступничестве. Они были весьма несчастны, потому что не могли более обратиться в христианство. Мусульманский закон в этом случае неумолим. Принятое раз исповедание веры, и быть может принятое в минуту неудовольствия, слабости, уныния, крайности, когда не было денег, чтобы заплатить поголовную подать, или от страха быть осужденным на бесчестное наказание христианским судьей, - принятое раз исповедание веры, говорим мы, заставляло ренегата, хотя бы он был ежеминутно раздираем криком совести, остаться навсегда мусульманином; в случае же отступления закон угрожал ему смертью. Потомки ренегатов, хотевшие возвратиться в лоно церкви, еще более имели причин жаловаться; они страдали за ошибку своих предков. Закон, объявляя их мусульманами, как рожденных от мусульманина, точно так же угрожал смертью и им, если они отвергали Магомета. Мечеть овладевала ими с колыбели и провожала до могилы.

Потому было естественно, что раскаявшиеся ренегаты роптали; впрочем, они составляли меньшинство: большинство было искренне привязано к исламизму. Последние, однако, тоже роптали. С первого раза такое явление должно удивить. Большая часть ренегатов состояла из освобожденных, то есть людей, положение которых улучшилось вследствие завоевания; как же могло случиться, что они не были довольны маврами? Между тем нет ничего проще. «История,- говорит Токвиль,- представляет много таких случаев. Переворот не всегда бывает следствием ухудшающего положения дел; чаще всего можно видеть народ, который безропотно сносит и как будто не чувствует самых обременительных законов, и который сбрасывает с себя их иго именно тогда, когда начнут ему уменьшать их тяжесть». Прибавьте к этому, что общественное положение ренегатов было невыносимо. Обыкновенно мавры отстраняли их от прибыльных должностей и от всякого участия в управлении государством; они показывали вид, что не верят искренности их обращения; обходились с ними с безграничной дерзостью; видя еще печать рабства на множестве лиц, недавно освобожденных, они пятнали всех их именем рабов или сыновей рабов, хотя в числе их находились некоторые из самых знатных и самых богатых владельцев страны. Ренегаты не могли привыкнуть к такому обращению. У них было сознание своего достоинства и материальной силы, которой они располагали, потому что составляли большинство народонаселения. Они не хотели, чтобы власть была исключительным достоянием одной касты, тесно заключенной в своем индивидуализме; они не хотели больше переносить своего подчиненного состояния, уничижения в обществе, наглого презрения и господства нескольких шаек чужеземных солдат, живших разбросанно по квартирам. Не удивительно после того, что ренегаты не только первые взялись за оружие, но и смело начали войну.

Восстание ренегатов, в котором христиане приняли участие, по мере своих сил, произошло с тем разнообразием, которого нужно было ожидать от всякого возмущения в то время, когда все было существенно различно и носило частный характер. Каждая провинция, каждый большой город восстал за одно свое собственное дело и в различное время; но борьба должна была сделаться оттого еще более продолжительной.

Ист. мусульм. в Исп. II, 31-53.