Г. Т. Бокль О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЕВРОПЕЙСКОЙ ИСТОРИИ И О СОСТОЯНИИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В СРЕДНИЕ ВЕКА

Европейская образованность обязана своим расширением успеху наук, а успех последних зависит от количества истин, открываемых человеческим духом, и от степени их распространения в массах. Для доказательства справедливости такого положения необходимо обратиться к судьбам исторической науки, понимаемой в широком ее смысле.

В этом отношении исследование вопроса о происхождении европейской истории представляет большой интерес, потому что оно дает ключ к разрешению вопросов, которые остаются малоизвестными, и вместе с тем дает средство составить понятие о тех великих затруднениях, с которыми пришлось иметь дело истории, прежде чем она успела достигнуть современного нам состояния, хотя и удовлетворительного отчасти, но все же еще далекого от совершенства. Материалы для изучения древнейшего быта Европы давно уже погибли, но те разнообразные сведения, которыми мы обладаем в настоящее время о варварских народах, могут служить нам неоценимым пособием, так как все эти сведения черпаются нами из источников, имеющих чрезвычайно много общего друг с другом. В самом деле, мнения крайне невежественных людей везде одни и те же, и в различных странах они видоизменяются только в соответствии с физическими природными условиями. Я потому вовсе не намерен пользоваться теми сведениями, которые были собраны новейшими путешественниками, для того чтобы по ним заключать о периоде европейской образованности, не оставившем по себе непосредственных известий. Такие заключения, весьма естественно, носят на себе умозрительный характер, а в наше время мы чувствуем себя совершенно независимыми от подобных заключений, тем более, что каждая великая европейская народность, начиная с IX в., имеет свои собственные хроники, а Франция даже с VI в. и притом в непрерывной последовательности. В настоящей статье я хочу объяснить примерами, каким образом обыкновенно писалась история лучшими европейскими авторитетами до самого XVI столетия; только в XVII и XVIII столетиях она сделала успехи, но до того времени историческая литература была не чем иным, как сплетением самых грубых заблуждений.

В самый ранний период образованности, прежде чем народ успеет познакомиться с искусством письма, чувствуется потребность чего-то, чем можно было бы во время мира наполнить досуг и возбудить отвагу на случай войны. Эта потребность удовлетворяется появлением баллад. Они служат основой всякого исторического познания и в той или другой форме встречаются у самых грубых народов. Они обыкновенно поются известного рода людьми, которых все назначение состоит в том, чтобы таким способом сохранять запас преданий. Страсть к познанию прошлого до такой степени естественна, что мало найдется народов, которым были бы неизвестны барды или певцы. Они сохраняли те народные саги, которые создавались не только в Европе, но и в Китае, Тибете и Татарии, также в Индии, Белуджистане, на островах Черного моря, в Египте, Западной Африке, Северной и Южной Америке, на островах Тихого океана.

Во всех этих странах искусство письма было долгое время неизвестным; народ для сохранения своей истории не имел другого средства, как устное предание, и облекал его в форму, которая лучше всего приноравливалась к облегчению памяти. Зачатки всякого познания слагались всегда в форме поэзии и были рифмованные. Созвучие нравится уху варвара и вместе служит ручательством того, что детям передается предание в неизменной форме. Это стремление защитить предания от искажений увеличивает их верность и возвышает их от значения простого рассказа до юридического авторитета. Намеки, заключающиеся в них, обращались часто в удовлетворительное доказательство заслуг какой-нибудь фамилии и разрешали споры о первенстве и даже о границах земель. Потому мы часто встречаем, что те люди, которые посвящали себя воспеванию древних саг, признавались судьями в распрях, и так как они были вместе и жрецами, а следовательно, стояли во главе религии, то, вероятно, на этом было основано убеждение в божественном происхождении поэзии. Такие баллады, естественно, по нраву и характеру различных народностей и по климату, в котором они жили, были весьма различны. На Юге приняли они формы упоительные и страстные, на Севере был им придан характер трагический и кровавый; но при всем своем различии такие баллады всегда имели одну общую черту: они не только были основаны на истине, но и были истинны до самой своей поэтической окраски. Люди, повторявшие беспрестанно народные песни и на основании их произносившие приговоры в случае распри, не могли легко допускать ошибок в вопросах, точность которых представляла для них живой интерес.

Вот древнейшая и самая простая из тех ступеней, через которые всегда и везде должна проходить история. Но с течением времени, если только не помешают неблагоприятные обстоятельства, каждое общество подвигается вперед, и искусство письма составляет важнейшее нововведение, которое может ожидать его на дальнейшем поприще; это искусство через несколько поколений производит решительный переворот в характере и в преданиях народа. В чем состоит переворот, насколько я знаю, не было до сих пор достаточно объяснено, и потому наша попытка объяснить отчасти такой вопрос не будет лишена интереса.

Первое и ближайшее последствие введения письменности состоит в том, что оно сообщает познаниям народа характер прочности и тем самым уменьшает значение устного предания, в котором заключалась вся история безграмотного народа. Таким образом, по мере развития какого-нибудь общества, влияние устных преданий уменьшается, и сами предания становятся менее достоверными. Сверх того, хранители преданий на этой степени развития общества теряют свое прежнее значение. В народе безграмотном певцы баллад являются единственными хранителями тех исторических фактов, от которых зависит слава и нередко даже собственность племенных вождей. Но когда народ знакомится с искусством письма, то он не хочет более доверять важнейшие факты своей жизни памяти странствующих певцов и прибегает к новому искусству, чтобы изложить их в прочной, наглядной форме. Поэтому значение тех, которые прежде повторяли народные предания, значительно уменьшается; они оттесняются в низшие слои общества, теряют свою прежнюю славу, и между ними не появляются более те замечательные люди, талантам которых они были обязаны прежней своей славой.

Таким образом, мы видим, что, хотя без письменности и могли бы сохраняться сколько-нибудь значительные сведения, тем не менее справедливо и то, что ее введение имело в двух отношениях вредное влияние на исторические предания; во-первых, оно ослабило само предание, а, во-вторых, оно уничтожило тот класс людей, который посвящал себя на сохранение этих преданий.

Но это еще не все. Искусство письма не только уменьшает число истин, переходящих из уст в уста, но оно даже прямо содействует к распространению лжи. Это последнее совершается на основании начала, которое можно назвать началом накопления; на нем покоятся все языческие религиозные системы. Так, например, в древние времена имя Геркулеса придавалось многим значительным разбойникам, которые были бичами рода человеческого и которые, если им удавалось в своих преступлениях быть столь же счастливыми, сколько они были ужасны, после смерти своей, наверное, попадали в число героев. Происхождение самого имени Геркулеса неизвестно, но вероятно, что сначала оно принадлежало одному человеку, а потом сообщалось всем тем, которые могли походить на него характером и своими подвигами. Такое распространение имени отдельного человека на многих свойственно каждому варварскому народу, и оно не производит почти никакого смешения в лицах, пока предания народа ограничиваются одной местностью и остаются изолированными. Но лишь только предания начнут получать письменную форму, рассеянные факты собираются воедино, и люди, обманутые сходством имени, приписывают все деяния различных героев одному лицу и через то низводят историю на степень преисполненной чудес мифологии. Таким образом, вскоре после того, как письменность утвердилась на севере Европы, Саксон-Грамматик^[18] составил жизнеописание известного Рагнара Лодброка. По случаю или с намерением этому великому скандинавскому герою, заставлявшему трепетать Англию, дано было имя, которое за сто лет перед тем носил один из королей

Ютландии. Такое совпадение имен двух различных лиц не производило никакой запутанности, пока каждая местность сохраняла свои отдельные предания о своем Рагна- ре. Но именно искусство письма дало возможность слить разные события в один рассказ и составить из двух достоверных преданий одно ложное. Легковерный летописец Саксон соединил вместе подвиги обоих Рагнаров и, приписав их одному своему любимому герою, затемнил тем самым одну из интереснейших эпох древнейшей истории Европы.

Летописи Севера представляют еще другой замечательный пример подобного источника заблуждений. Одно из финских племен, называемое квинами, владело значительной частью восточного берега Ботнического залива. Их страна называлась Квинландией, и это имя подало повод думать, что на север от Балтийского моря живут амазонки. Это заблуждение легко бы уничтожилось при одном ознакомлении с местностью; но письменность сохранила эту случайную ошибку, и некоторые из древнейших европейских историков положительно уверяли в действительном существовании такого народа женщин. Далее, Або,древняя столица Финляндии, называлась прежде Турку, что по-шведски означает рынок (от шведского слова torg, то есть «место торговли»). На основании этого факта Адам Бременский (XI в.), говоря о странах, прилегающих к Балтийскому морю, утверждает, что в Финляндии живут турки.

К этим примерам можно было бы присоединить еще много других для доказательства, как одни простые имена могли вводить в заблуждение древних историков, поддерживать ложные известия, которые на месте легко было бы исправить, но посредством письменности они перешли в отдаленные страны и стали, таким образом, вне опровержения. Еще один пример из истории Англии. Ричард I, наиболее варварский из английских королей, получил от своих современников прозвание Льва за свою неустрашимость и необузданность. Говорили, что у него сердце льва и назвали его в честь того Львиное Сердце. Это простое обстоятельство подало повод к побасенке, повторяемой бесчисленными писателями, а именно, что будто он собственноручно убил льва. Имя подало повод к рассказу, а рассказ утвердил за Ричардом имя, и таким-то образом эта новая сказка присоединилась к длинному ряду выдумок, из которых состоит почти вся история Средних веков.

Такому искажению истории, вследствие одного только введения письменности, в Европе содействовало еще другое обстоятельство. Вместе с искусством письма в европейские страны проникало и католичество; новая религия не только уничтожала языческие предания, но и уцелевшие из них успела исказить примесью к ним католических легенд. Вопрос о степени такого искажения мог бы служить интересным предметом для исследования, но для большинства читателей будет достаточно одного-двух примеров.

Мы имеем слишком мало положительных сведений о древнейшем быте северных народов; однако до нас дошли многие песни, в которых скандинавские поэты прославляют дела своих предков или современников; несмотря на искажение, которому они подвергались, лучшие знатоки скандинавской поэзии утверждают, что ее произведения заключают в себе историческую истину. Но в IX или X в. католические миссионеры переплыли Балтийское море и познакомили северные народы с началами новой религии, и с того времени древние исторические источники начали искажаться. В конце XI в. Семунд Зигфуссен, католический монах, собрал устные народные предания Севера в так называемую древнейшую Эдду, ограничиваясь на первый раз одной прибавкой к ней нескольких назидательных христианских гимнов. Спустя сто лет появился новый сборник местных преданий; но тогда христианское начало господствовало уже давно, что и отразилось на самом сборнике, известном под именем новейшей Эдды. В ней мы встречаем смесь греческих, еврейских и христианских преданий; и в первый раз в летописях Скандинавии можно найти повсюду распространенное сказание о троянском происхождении ее населения.

Если мы обратимся к другим частям света, то найдем и там обильные подтверждения нашему взгляду. В странах, где религия не изменялась, история достовернее и связнее, чем в тех, где произошла такая перемена. В Индии брахманизм, который и ныне еще господствует, утвердился так давно, что начало его теряется в глубокой древности. Вследствие того туземные исторические источники никогда не были искажаемы каким-нибудь новым суеверием, и индусы владеют более древними преданиями, чем все другие азиатские народы. Точно так же китайцы сохранили в течение более 2000 лет религию Фо, вид буддизма, потому-то, хотя цивилизация их никогда не могла сравниться с индийской, у них существует народная история, если и не такая древняя, как уверяют нас китайцы, но все же она начинается за несколько столетий до Р. Х. и непрерывно продолжается до нашего времени. Напротив, персы, которые по умственному развитию, несомненно, стоят гораздо выше китайцев, не сохранили достоверных известий о первоначальной судьбе своей древней монархии. Я не нахожу другой причины тому, кроме завоевания Персии мусульманами вскоре после начала распространения Корана, который окончательно ниспровергнул религию персов и произвел тем перерыв в нити народных преданий. Вот почему, кроме мифа Зендавес- ты, мы не имеем никаких сколько-нибудь важных туземных источников персидской истории до появления в XI в. «Шахнаме», в которой Фердоуси смешал легенды обеих религий, господствовавших друг за другом в его отечестве. Вследствие того, если бы не были открыты древнейшие туземные памятники, надписи и монеты, то нам пришлось бы довольствоваться скудными и неточными известиями греков для того, чтобы узнать что-нибудь об истории одной из самых важных азиатских монархий.

Даже у самых варварских народов, мы видим, господствует то же самое начало. Малайско-полинезийское племя, как известно этнографам, населяет огромный ряд островов от Мадагаскара, не доходя 2000 миль до западного берега Американского материка. Первоначальной религией этого широко расселенного племени было многобожие, сохраняющееся и до сих пор в своей чистейшей форме на Филиппинских островах; но в XV в. многие из полинезийских племен обращены были в исламизм, и это обстоятельство принесло те же результаты, которые я указал в других странах: новая религия, изменив направление народных мыслей, исказила чистоту древней народной истории. Из всех островов Индийского архипелага высшей степени образованности достигла Ява, и, несмотря на это, яванцы не только потеряли исторические предания, но в сами списки их царей вставлены имена мусульманских героев. Напротив, на соседнем острове Бали, где сохранилась еще древняя религия, народ до сих пор помнит древние яванские легенды. Других доказательств не нужно. Я замечу только, что подобным образом католические миссионеры затемнили летописи всех европейских народов, которые были ими обращены в христианство. Так они запутали и исказили предания галлов, валлийцев, ирландцев, англосаксов, славян, финнов и даже исландцев.

Ко всему этому присоединились еще и другие обстоятельства, имевшие подобное же влияние. Вскоре после окончательного падения Римской империи европейская литература оказалась исключительно в руках духовного сословия, которое долго считалось единственным наставником человечества. В течение многих столетий весьма редко можно было встретить грамотного мирянина, и, конечно, еще реже встречался такой, который мог бы написать книгу. Таким образом, литература сделалась собственностью одного класса и, естественно, приняла его особенности. Католическое же духовенство всегда считало своим делом более укреплять свою веру, чем поощрять критические исследования; поэтому неудивительно, что и в своих литературных произведениях оно развило дух самого сословия. Потому-то, как я уже заметил, литература в течение многих веков не только не служила на пользу общества, но вредила ему, увеличивая легковерие и тем препятствуя успехам наук. Действительно, люди так привыкли ко лжи, что были готовы всему верить. Ничто не поражало их жадного и легковерного слуха. Рассказы о знамениях, чудесах, явлениях и - особенно - худых приметах, чудовищно страшных знаках на небе и другие бессмысленные и пошлые нелепости переходили из уст в уста, переписывались из книги в книгу с такой заботливостью, как будто дело шло о самых редких сокровищах человеческой мудрости. То, что Европа, наконец, вновь пробудилась из такого состояния - это служит убедительнейшим доказательством необыкновенной силы человека, ибо мы не можем даже и вообразить себе чего-нибудь более неблагоприятного для успехов образованности. Но понятно, что доколе такое пробуждение еще не совершилось, всеобщее легковерие и отсутствие самостоятельной мысли отучало людей от исследования, препятствовало им с успехом изучать события прошедшего и даже передать верно то, что совершалось на их глазах.

После всего сказанного мы можем указать три главные причины искажения истории в Средние века. Во-первых, быстрое введение письменности и последовавшее затем смешение различных местных сказаний, которые в отдельности были верны, но взятые вместе - ложны. Во-вторых, перемена религии - перемена, которая не только прервала нить преданий, но и исказила их чуждой примесью; и наконец, в-третьих, без сомнения, сильнейшей причиной искажения было сосредоточение исторических занятий в одном классе людей, нравы и деятельность которых делали их легковерными, и которые, сверх того, имели прямой интерес в том, чтобы увеличивать вообще легковерие, ибо на этом последнем основывалось их значение.

Вследствие этих трех причин история Европы была искажена в такой степени, которая не имеет ничего себе подобного ни в каком другом периоде. То обстоятельство, что тогда совсем не было истории, составляет еще самое меньшее зло; но, к несчастью, люди не удовольствовались утайкой истины: они заменили ее изобретенными вымыслами. Между бесчисленными родами вымыслов особенно замечателен тот, который свидетельствует о любви к археологии, что составляет характеристическую черту людей, писавших в то время историю. Я разумею вымыслы о происхождении народов, вымыслы, в которых ясно виден весь дух Средневековья. В течение многих веков каждый европейский народ верил, что он происходит от предков, участвовавших при осаде Трои. Никому не приходило в голову усомниться в этом факте. Спор шел только о том, от кого именно происходили отдельные нации. Однако относительно этого вопроса образовалось известное единогласие: так - не говоря о второстепенных народах - полагали, что французы происходят от Франка, и всякий знал, что это был сын Гектора; точно так же было тогда известно, что бритты произошли от Брута, отцом которого был не кто иной, как сам Эней.

Великие историки Средних веков сообщали и о происхождении разных городов. В известиях о них, равно как и в биографиях великих людей, рассказ начинается обыкновенно с древнейших времен, и нередко в своих подробностях восходит до того момента, когда Ной оставил свой ковчег, или когда Адам покинул врата Эдема. В других случаях древность, приписываемая ими предмету своего рассказа, бывает не так отдалена; но все же сообщаемые ими известия всегда восходят очень далеко. Так, некоторые утверждают, что Париж (Paris) назван по имени Париса^[19], сына Приама, который бежал туда после разорения Трои; город же Тур получил, по их мнению, свое имя оттого, что там был погребен троянец Турон, а город Троя (Troyes, во Франции) построен самими троянцами, т. к. это очевидно из самой этимологии. Все были убеждены, что Нюрнберг получил свое название от императора Нерона; Иерусалим - от царя Иеба (Iebus), лица весьма известного в Средние века, и в подлинном существовании которого позднейшие историки никак не могли убедиться. Река Гумбер названа так потому, что в древние времена здесь будто бы потонул какой-то царь гуннов. Галлы произошли, согласно мнению одних, - от Галатии, ведшей свой род от Иафета, а по мнению других, - от Гомера, сына Иафета.

Пруссаки названы так по имени Прусса, брата Августа. Но эта последняя генеалогия была еще весьма поздняя. Силезия получила свое название от имени пророка Елисая. Напротив, год основания Цюриха составлял предмет спорный; достоверно было только то, что этот город был основан в эпоху Авраама. Непосредственно от Авраама и Сары происходят также цыгане. Кровь же сарацин была не так чиста, ибо они происходят от одной только Сары - каким образом, не говорится, вероятно, от другого брака, и, может быть, она зачала родоначальника сарацин из Египта, как потомки какой-то Скотты, дочери Фараона, от которой они получили само имя. И о многих других предметах средневековые писатели сообщают нам драгоценные сведения в этом же роде. Так, все знали, что Неаполь построен на яйцах; столь же достоверно было известно, что рыцарский орден св. Михаила был основан лично архангелом Михаилом. Он сам был первым рыцарем, и все рыцарство обязано ему своим происхождением. Татары, естественно, происходят от Тартара. Этот же последний, по мнению одних теологов, был только низший слой ада, по мнению же других, - настоящий ад. Но как бы то ни было, не подлежит никакому сомнению, что татары родились в преисподней, а это доказывается различными обстоятельствами, свидетельствовавшими о роковом и таинственном влиянии, которое они могли иметь. Так турки тождественны татарам, и известно, что с тех пор как крест попал в руки турок, у детей христиан стало десятью зубами меньше, чем прежде, - бедствие столь общее, что против него не было даже никакого медицинского средства.

Другие исторические вопросы, касающиеся более древних событий, объяснялись с такой же легкостью. В Европе в течение многих веков свинина составляла единственную общеупотребительную животную пищу; говядина, телятина и баранина были почти не употребляемы. С немалым удивлением услышали в Европе от крестоносцев, возвратившихся с Востока, что они были у народа, который, подобно евреям, считает свинину нечистой и не ест ее. Но это удивление рассеялось, когда узнали причину такого обычая. За этот предмет взялся Матвей Парижский, замечательнейший историк XIII в. и вообще один из замечательнейших средневековых писателей. Этот-то знаменитый историк сообщает нам, что мусульмане не едят свинины вследствие одного довольно странного казуса, случившегося с их пророком. Мы узнаем от него, что Магомет однажды так наелся и напился, что упал без чувств и заснул на навозной куче, где заметило его в этом позорном состоянии стадо свиней. Свиньи бросились на пророка и задушили его. Поэтому мусульмане, его последователи, презирают свинью и не едят свинины. Таким замечательным случаем объясняется одна из главных особенностей мусульманской религии; другой же подобный случай указывает нам, как произошла эта религия вообще. Известно, что Магомет был кардиналом и сделался еретиком потому, что ему не удалось достигнуть папского достоинства.

Средневековые историки были особенно любознательны в отношении древнейшей истории христианства и сохранили нам известия о событиях, которые без того остались бы нам совершенно неизвестны. После Фроасара замечательнейшим историком XIV столетия был, без сомнения, Матвей Вестминстерский, с именем которого знакома, наверное, большая часть наших читателей. Этот-то знаменитый писатель обратил свое внимание, между прочим, на историю Иуды, чтобы раскрыть ближайшие обстоятельства, под влиянием которых развился характер этого архиотступника. Исследования его были, как кажется, очень обширны, но главным результатом их было следующее. Еще в детстве Иуда был брошен своими родителями и оставлен на острове, называвшемся Искариот, - отсюда он получил свое название Искариотский; когда же Иуда вырос, прибавляет этот историк, он, между прочим, убил своего отца и женился на своей матери. В другом отделе своей истории он упоминает об одном случае, который может заинтересовать изучающих древности папского престола. В Средние века было возбуждено сомнение касательно вопроса, прилично ли целовать Папе ноги, и даже теологи не все были согласны между собой относительно этой странной церемонии; но Матвей Вестминстерский разрешает эти затруднения, сообщая сведения об истинном происхождении самого обычая. Прежде, рассказывает он, было в обыкновении целовать Папе руку, но около VIII в. одна подозрительная женщина не только поцеловала Папе руку, но и пожала ее. Папа - его звали Львом, - считая себя оскверненным таким прикосновением, отрезал себе руку и тем избавился от осквернения, которому подвергся. С тех пор приняли меру предосторожности, и, было повелено вместо руки целовать Папе ногу; а дабы никто не усомнился в справедливости этого известия, историк уверяет, что та рука, отрезанная 500 или 600 лет тому назад, хранится в Риме, а раньше ее можно было видеть в Латеране. Предвидя, что некоторые читатели могли бы захотеть, быть может, узнать что-нибудь об этом Ла- теране, где хранилась та рука, наш историк и на это обратил свое внимание в другой части своего огромного сочинения, где он восходит до времен Нерона; оказывается, что этот жестокий гонитель веры Христовой выплюнул однажды, по словам нашего историка, лягушку, покрытую кровью, и, считая ее своим детищем, велел заключить ее в склеп, где она долгое время и оставалась. По-латыни же latere значит скрывать, а rana - лягушка; если соединить эти оба слова, то получим Латеран, который в самом деле был построен на том месте, где была найдена лягушка.

Можно было бы наполнить целые тома подобными рассказами, в которые смиренно верили в те времена мрака или, вернее сказать, во времена легковерия. Это было золотое время для католического духовенства, ибо легковерие людей достигло той степени, которая, казалось, упрочила за ним долгое и всеобщее господство. Как эти католические надежды впоследствии помрачились и как человеческая мысль стала потом возмущаться - это мы расскажем в другом месте нашего исследования, где мы попытаемся показать происхождение светского и скептического духа, которому Европа обязана своей цивилизацией. Но прежде всего будет кстати привести еще несколько образчиков средневековых воззрений, и для того я хочу избрать два исторических предания, которые были наиболее популярны, имели наибольшее влияние, и в которые более всего верили.

Таковы были рассказы об Артуре и Карле Великом. Оба эти рассказа составлены весьма важными католическими прелатами и потому передавались с тем уважением, которое подобает их высоким авторам. Рассказ о Карле называется «Летописью Турпина», которая была будто бы написана Турпином, архиепископом реймсским, другом и соратником самого императора. Из некоторых мест летописи можно было бы заключить, что она составлена только в начале XII в.; но в Средние века не были слишком точны в такого рода вопросах, и было бы невероятно, чтобы кто-нибудь тогда вздумал оспаривать подлинность ее. Имя архиепископа Реймсского было, конечно, достаточной рекомендацией, и таким образом мы видим, что в 1122 г. летопись была формально одобрена Папой, и Вицентий Бовезский (Vincent de Bauvais), один из знаменитейших писателей XIII в. и наставник сыновей Людовика IX, упоминает об этой летописи, как о важном сочинении и как о главном источнике истории Карла Великого.

Подобное сочинение, читавшееся тогда повсеместно и одобренное самыми компетентными судьями, может служить достойным образцом для оценки исторических знаний и взглядов того времени. Поэтому для нашей цели будет полезно вкратце познакомить читателя с этим сочинением. Оно покажет нам, как крайне медленно успевала история в умах людей, как она едва заметно продвигалась вперед, прежде чем великие мыслители XVIII в. вдохнули в нее настоящую жизнь.

Из летописи Турпина мы узнаем, что нападение Карла на Испанию было совершено по непосредственному побуждению св. Иакова, брата св. Иоанна. Этот апостол, который был виновником нападения, принял и меры для обеспечения его успеха. Когда Карл Великий осаждал Пампелуну, город этот упорно сопротивлялся; но после того как осаждающие совершили молитву, стены города вдруг пали. Затем император быстро покорил всю страну, истребил почти всех мусульман и построил бесчисленное множество церквей. Но средства сатаны неистощимы. В рядах неприятеля является тогда исполин по имени Ферракут, происходивший от древнего Голиафа. Этот Ферракут был страшнейший противник, какого только встречали христиане. Сила его равнялась силам сорока человек; лицо его было в локоть длины, руки и ноги в четыре локтя, а ростом он был в 20 локтей. Карл Великий посылал против него своих сильнейших воинов, но исполин с легкостью побеждал их. О дивной же силе его можно составить себе понятие по тому факту, что каждый палец его был длиной в три кисти руки. Христиане пришли в отчаяние; напрасно двадцать отборных воинов выступили против него - никто из них не возвращался с поля боя. Ферракут забрал их всех под мышки и унес в плен. Наконец выступил славный Роланд и вызвал его биться не на жизнь, а на смерть. Наступил упорный бой, и христианин, не предвидя желанного успеха, завлек своего противника в богословский спор. На этом поприще язычник легко был побежден, а Роланд, воспламененный диспутом, бросился на противника, ударил великана мечом и нанес ему смертельную рану. Так погибла последняя надежда мусульман; христианское оружие вполне восторжествовало, и Карл Великий разделил Испанию между своими удалыми сподвижниками, помогавшими ему покорить страну.

Об истории Артура Средние века имеют такие же «точные сведения». Относительно подвигов этого знаменитого короля были пущены в ход самые различные рассказы; но их достоинство до сих пор еще не было определено. В начале XII столетия этот предмет обратил на себя внимание Жоффрея (Geoffrey of Monmouth), знаменитого архидьякона Монмаутского. Этот замечательный человек издал в 1147 г. результаты своих исследований в сочинении, названном им «Историей бриттов». В ней он рассматривает вопрос с широкой точки зрения и не только рассказывает историю Артура, но приводит и обстоятельства, приготовившие появление этого великого завоевателя. Описания деяний Артура для Жоффрея собрал его друг Вальтер, архидьякон Оксфордский, также заинтересованный историей. Таким образом, этот труд принадлежит двум архидьяконам и заслуживает потому полного внимания, даже если бы он и не был одним из популярнейших явлений средневековой литературы.

Первую часть этого обширного труда занимают результаты исследования архидьякона монмаутского о состоянии Британии до вступления Артура на престол. Эта часть нас не касается; заметим только, что при этом архидьякон утверждает, что после взятия Трои Асканий бежал из этого города и имел сына, который и был отцом Брута. В то время Англия была населена исполинами, и все они были убиты Брутом. По истреблении этого племени он построил Лондон, привел в порядок земские учреждения и назвал страну по своему имени Британией. Архидьякон продолжает далее рассказывать о деяниях целого ряда королей, следовавших за Брутом. Почти все они были отличные люди, а некоторые из них, сверх того, замечательны по чудесам, совершившимся в их царствование. Так, в царствование Ривалло три дня подряд шел кровавый дождь, а в царствование Морвида какое-то страшное подводное чудовище опустошило морской берег. Оно поглотило бесчисленное множество людей и, наконец, самого короля.

Такие и подобные события архидьякон Монмаутский сообщает как результат своих собственных исследований; но в истории самого Артура ему помогал друг его, архидьякон оксфордский. Оба архидьякона свидетельствуют, что король Артур был обязан своим существованием волшебству знаменитого чародея Мерлина; подробности этого происшествия рассказываются обоими историками с такой точностью, которая кажется странной при духовном сане авторов. Деяния Артура соответствовали его сверхъестественному происхождению. Ничто не могло противостоять его силе. Он умертвил бесчисленное множество саксов, прошел с войском Норвегию, напал на Галлию, поселился в Париже и приготовлялся к завоеванию всей Европы. Он боролся с двумя исполинами и умертвил их обоих. Один из них жил на горе св. Михаила и был ужасом всей окрестности; он убивал всех воинов, которых против него посылали, если только не забирал их в плен, чтобы съесть живьем. Точно так же действовал другой исполин, Рито, который был, пожалуй, еще страшнее, ибо он не удовольствовался убиением простого народа, но одевался в платье, сотканное из бород убитых им королей.

Вот известия, которые в XII столетии предлагались публике как исторические, и предлагались не какими-нибудь неизвестными писателями, а высокими сановниками церкви. Все служило к обеспечению успеха того произведения. Составителями его были архидьяконы Монмаутский и Оксфордский; посвящено оно было графу Глостерскому, сыну английского короля Генриха I, и считалось таким важным пособием для национальной истории, что первый его автор возведен был в сан епископа азаф- ского (Asaph); причем было именно сказано, что этим повышением он обязан своим исследованиям об истории Англии. Подобное сочинение, удостоившееся всевозможных одобрений, может служить верным мерилом цивилизации того века, в котором ему удивлялись. Это чувство удивления действительно было так всеобще, что в течение многих столетий нашлось только два- три критика, усомнившихся в верности тех показаний. Извлечение из этой книги было издано на латинском языке известным историком Беверлеем, а для дальнейшего его распространения оно было переведено на английский язык Лайямоном и на англонормандский - сперва Гаймаром, а потом Васом (Wace). Эти ревностные люди желали по возможности распространить важные истины, сообщаемые тем творением.

Едва ли нужно приводить другие примеры, чтобы показать, как писалась история в Средние века: приведенные нами примеры взяты не наугад, а выбраны из лучших и знаменитейших писателей; они даже дают нам еще весьма выгодную идею о познаниях и образе мыслей тогдашней Европы. В XIV и XV вв. впервые начинают появляться слабые симптомы приближающейся перемены в понятиях; но только в конце XVI в. или даже в начале XVII в. эта перемена делается чувствительной. Но хотя такое движение и обнаружилось еще в XVII столетии, однако только в половине XVIII в. сделана была настоящая попытка поставить историю на более независимую точку зрения. В это время взялись за такую задачу прежде всего великие французские мыслители, затем один или два шотландца, и несколько лет спустя начали трудиться в этом смысле и немцы. Такая реформа истории находилась в связи с другими реформами, ей соответствующими, которые имели влияние на социальные отношениях всех главных стран Европы. Я не хочу забегать вперед и замечу только, что до конца XVI в. не только не было истории, но состояние общества делало даже невозможным ее появление. Знание в Европе не было еще достаточно зрело, чтобы с успехом можно было его обратить на изучение минувших событий. Мы не должны думать, что ошибки прежних историков произошли от недостатка их природных способностей. Вообще ум человеческий всегда, вероятно, один и тот же, но давление на него общества постоянно изменяется, и таким образом общее состояние массы в прежнее время заставляло умнейших писателей верить в самые нелепые ребячества. Пока не изменилось это состояние, история как наука была невозможна, ибо трудно было встретить человека, который знал бы, что достаточно важно, чтобы быть переданным в историю, что нужно отвергать, а чему нужно верить.

Потому-то, если история в XV и XVI в. изучалась такими светлыми умами, как Макиавелли и Бодэн^[20], то они не могли сделать из нее лучшего употребления, как избрать ее орудием политических теорий, и ни в одном из их сочинений мы не находим ни малейшей попытки возвыситься до общих взглядов, которые могли бы охватить все общественные явления. То же самое можно сказать о Коммине^[21], который хотя стоял ниже Макиавелли и Бодэна, но был необыкновенно тонкий наблюдатель и в оценке отдельных характеров показал много проницательности. Но этим он был обязан своему уму, между тем как XV в., в котором он жил, делал его суеверным, а относительно великих целей истории - крайне близоруким. Близорукость его обнаруживается в полнейшем неведении того великого умственного движения, которое в то время стремительно низвергало феодальные учреждения Средних веков; он ни разу не намекает на это движение и обращает все свое внимание на те тривиальные политические интриги, в которых, по его мнению, заключается история. Что касается его суеверия, то было бы излишне представлять образчики того, ибо человеку XV в. невозможно было сохранить свой ум здравым среди всеобщего легковерия. Замечу только, что хотя он лично был знаком с государственными людьми и дипломатами и имел потому хороший случай усмотреть, что самые многообещающие предприятия разбивались о неспособность тех, которые предпринимали их, тем не менее он во всех важнейших случаях приписывал неудачу не действительным причинам, но непосредственному вмешательству божества.

Такие попытки сделать политику прибавлением к богословию характеризуют то время, и тем более представляют интерес, что они принадлежат человеку с большим талантом и опытом общественной жизни. Если такие мнения высказываются не католическим монахом за монастырской оградой, а выдающимся государственным человеком, искусным в делах общественных, то мы можем себе представить, каково вообще должно было быть умственное состояние тех, кто во всех отношениях стояли ниже его. Очевидно, что от них ничего нельзя было ожидать, и что нужно было сделать много шагов, чтобы Европа могла выйти из того легковерия, в которое была погружена, и одолеть те преграды, которые стояли на пути ее к прогрессу.

Но хотя оставалось еще многое сделать, нельзя усомниться в том, что движение продолжало идти вперед, и даже в то время, когда писал Коммин, начали уже являться несомненные признаки великой и решительной перемены. Впрочем, все это было только намеком на то, что приближалось; и прошло еще около столетия после смерти Коммина, пока прогресс со всеми своими последствиями сделался очевидным; ибо хотя протестантская реформация была следствием этого прогресса, но она, однако, долго еще мешала ему: она направила наиболее талантливых людей на исследование таких вопросов, которые недоступны человеческому разуму, и отвлекала их от таких предметов, где их усилия были бы полезны для общих целей цивилизации. Поэтому-то мы видим, что до конца XVI в. действительно очень мало сделано для истории. Но вскоре теологическое рвение протестантов улеглось как в Англии, так и во Франции, где приготовлен был путь для той философии, толкователями которой (но никак не творцами) были Бэкон и Декарт. Эта эпоха принадлежит XVII столетию, и ее мы можем считать началом умственного возрождения Европы, точно так же, как XVIII столетие считаем началом социального возрождения ее. Но в течение большей части XVI в. легковерие было еще всеобщее, ибо оно было сильно не только в низших и необразованных массах, но и в тех, которые получили самое лучшее воспитание. Это можно подтвердить бесчисленными доказательствами; для краткости я ограничусь двумя, которые наиболее поразительны по сопровождавшим их обстоятельствам и по влиянию их на такого рода людей, которые, казалось бы, не должны были подвергаться подобным заблуждениям.

В конце XV и в начале XVI в. знаменитый астроном Стефлер был профессором математики в Тюбингене. Этот замечательный человек внес большой вклад в развитие астрономии и один из первых указал на способы исправления Юлианского календаря, по которому тогда вели времяисчисление. Но ни талант, ни знания не защитили его от духа времени. В 1524 г. он издал результат мистических исчислений, которыми он долго занимался и при посредстве которых он сделал «замечательное» открытие, что в том же году земля вновь будет залита потопом. Эта публикация, сделанная таким человеком и с крайней уверенностью, произвела сильное и всеобщее беспокойство. Известие о предстоящем бедствии быстро распространилось и наполнило ужасом всю Европу. Для избежания первой опасности люди покидали свои дома, стоявшие на реках или на морском берегу, между тем как другие поняли, что такие средства могут быть только временной отсрочкой и принимали более действенные меры предосторожности. Предлагали, чтобы император Карл V предварительно назначил людей для осмотра страны и для назначения тех мест, которые наименее могут подвергаться потопу и наверное могли бы послужить убежищем. Этого желал императорский полководец, стоявший тогда во Флоренции, и по настоянию которого написана была книга, предлагавшая эти меры. Но умы людей были слишком взволнованы для такой благоразумной меры, и сверх того, так как никто не знал, какой высоты достигнет потоп, никто не мог сказать, не покроет ли вода вершины даже самых высоких гор. Среди этих и подобных предположений наступил роковой день, а между тем не было еще принято никаких решительных мер против угрожавшей опасности. Перечислить все предложенные и отвергнутые меры было бы слишком долго. Об одной из них стоит упомянуть, так как она была с усердием приведена в исполнение и характеризовала ту эпоху. Некто по имени Авриоль, профессор канонического права в Тулузском университете, размышлял о различных средствах к предупреждению этого всеобщего бедствия. Наконец ему пришла мысль, что можно сделать то же, что совершил с таким успехом патриарх Ной в подобном же случае. Едва только мысль эта была заявлена, как она и была осуществлена. При помощи жителей Тулузы был построен ковчег, в надежде, что хоть часть населения земли будет спасена для продолжения рода человеческого, когда понизится вода и обсохнет земля.

Спустя 70 лет после этой тревоги случилось другое событие, долго занимавшее знаменитейших людей в одном из первоклассных государств Европы. В конце XVI столетия распространился слух, что в Силезии родилось дитя с золотым зубом. Слух этот подтвердился и чудо вскоре сделалось известным во всей Германии, все считали его таинственным предзнаменованием и все в страхе ломали себе голову, что могло бы означать это явление. Впервые раскрыл истину доктор Горст. В 1595 г. этот отличный медик опубликовал результаты своих исследований; он указал на то обстоятельство, что при рождении ребенка солнце сошлось с Сатурном в знаке Овна. Итак, событие это, хотя сверхъестественное, но нисколько не опасно. Золотой зуб был предвестником золотого века, когда император выгонит турок из Европы и положит основание новой империи, которая просуществует тысячу лет. «На все это, - говорит Горст, - есть ясные намеки у пророка Даниила в известной второй главе, где он говорит об изображении с золотой головою».

Hist. of the civil. in Engl. I, гл. 6.