Становление почвенничества в 50-60-е гг. XIX в.

, естественно, не было случайным, несмотря на недолговечность и противоречивость былого союза единомышленников. Сама история русской мысли и культуры во второй половине XIX столетия подготовила почву для формирования нового витка в истории традиционной мысли России.

Во-первых, сама идея почвенников о возврате образованной элиты в лоно народной жизни проистекает из обособления интеллигенции в качестве самостоятельного социального слоя в течение двух столетий. Корни той пропасти, которая образовалась между духовной аристократией, дворянством и народом, связаны с эпохой петровских реформ.

Известно, что целой серией решений Петр I, по сути, впервые заложил основы дворянства в России. Самым главным из реформаторских актов оказался Указ 1714 г., который ввел наследственное владение жалуемой царем землей. С тех пор, дворянин, получивший землю за службу, мог передать землю своим наследникам, необремененным какими-либо обязательствами перед государством. До реформ Петра I владение землей нераздельно сопрягалось с государственной службой. Получившее автономию в экономическом смысле дворянство и к тому же воспитываемое по европейскому образцу в скором времени практически полностью утратило живую связь с народным духом, культурой и традициями, превратившись в европейцев в родном отечестве.

Отчуждение дворянской интеллигенции, взращиваемой на лучших образцах европейской философии и науки, от коренных начал русской жизни породило расщепление ранее единого русского народа и потерю высшими кругами общества связи с русской православной культурой. Этот социальный и культурный раскол породил в XIX в. два течения - славянофилов и западников. Славянофилы утверждали губительность разрыва между дворянством и простым народом и призывали в крестьянстве черпать веру, знание и традиции, поскольку именно в нем сохраняются самобытные условия жизни русской цивилизации. Западники, напротив, выступали за дальнейшее улучшение государственного и общественного быта по западноевропейским образцам, указывая на отсталость России и ее народа от европейской цивилизации.

Идея интеллигенции - слоя скитальцев, начиная с произведений А.С. Пушкина и заканчивая современными трудами В.В. Кожинова, И.Р. Шафаревича и др., пронизывает русскую мысль как краеугольная проблема. Именно в интеллигенции русские мыслители искали коренные начала пороков русской жизни. Уже XX в. в сборнике «Вехи» ведущие философы и мыслители взяли на себя как интеллигентов ответственность за беды русской истории, стоявшей на пороги революционной катастрофы.

Почвенникам же принадлежит первенство в раскрытии причин, природы и путей устранения беспочвенности русской интеллигенции. В отрыве от почвы духовной и политической элиты они видели предпосылки будущих потрясений и революций. К сожалению, самые пессимистичные пророчества почвенников сбылись, и наша элита не смогла спасти традиционную культуру России от ужасов революции, а временами и способствовала краху русской духовности и государственности в 1917 г. О. Г. Флоровский верно указывает: «Не в том главное, что Достоевский исповедует «почвенничество», как идеологию.

Вот почему так важно в современных условиях возрождения русской национальной культуры обратиться к их взглядам на причины и природу беспочвенности отечественной интеллигенции. Не будь пропасти между народом и интеллигенцией вряд ли бы можно сегодня вести речь о почвенничестве. Скорее мы бы столкнулись совсем с другими Достоевскими, Григорьевыми и Страховыми.

Вот что отмечает Ф.М. Достоевский по поводу западничества русской интеллигенции: «Люди, люди - это самое главное. Люди дороже денег. Людей ни каком рынке не купишь и никакими деньгами, потому что они не продаются и не покупаются, а опять-таки только веками выделываются; ну а на века надо время, годков этак двадцать пять или тридцать, даже и у нас, где века давно уже ничего не стоят. Человек идеи и науки самостоятельной, человек самостоятельною жизнию нации, вековым многострадальным трудом ее - одним словом, образуется всею историческою жизнью страны. Ну а историческая жизнь наша в последние два столетия была не совсем-таки самостоятельною. Ускорять же искусственно необходимые и постоянные исторические моменты жизни народной никак невозможно. Мы видели пример на себе, и до сих пор продолжается: еще два века назад хотели поспешить и все подогнать, а вместо этого застряли; ибо, несмотря на все торжественные возгласы наших западников, мы застряли. Наши западники - это такой народ, что сегодня трубят во все трубы с чрезвычайным злорадством и торжеством о том, что у нас нет ни науки, ни здравого смысла, ни терпения, ни уменья; что нам дано только ползти за Европой, ей подражать во всем рабски и, в видах европейской опеки, преступно даже думать о собственной нашей самостоятельности...

Освобожденный великим Монаршим словом народ наш, неопытный в новой жизни и самобытно еще не живший, начинает первые шаги свои на новом пути: перелом огромный и необыкновенный, почти внезапный, почти невиданный в истории по своей цельности и по своему характеру. Эти первые и уже собственные шаги освобожденного богатыря на новом пути требовали большой опасности, чрезвычайной осторожности; а между тем что встретил наш народ при этих первых шагах? Шаткость высших слоев общества, веками укоренившуюся отчужденность от него нашей интеллигенции (вот это-то самое главное) и в довершение - дешевку и жида. Народ закутил и запил - сначала с радости, а потом по привычке (выделено мною - А.А.)... Не раз уже приходилось народу выручать себя! Он найдет в себе охранительную силу, которую всегда находил; найдет в себе начала, охраняющие и спасающие, - вот те самые, которые ни за что не находит в нем наша интеллигенция. Не захочет он сам кабака; захочет труда и порядка, захочет чести, а не кабака!»^{[172] [173].}

Во-вторых, одной из причин рождения почвенничества стал обмирщение русской жизни, духовный кризис, охвативший в первую очередь высшие слои общества, увлеченные французской и немецкой философией. Культ разума, прогресса, западной науки, воспетый идеологами Просвещения в России был тесно связан с постепенным распространением неверия и атеизма. Хотя, как убедительно доказали сами почвенники, все социалистические и нигилистические учения в России имели религиозные корни и были следствием духовных исканий и неудовлетворенностью действительной церковной и духовной жизнью. Справедливо утверждение о. Г. Флоровского о том, что «вся история русской интеллигенции проходит в девятнадцатом веке под знаком религиозного

187

кризиса» . Высшие слои русского общества не просто отрываются от быта народной жизни, но и разрывают органическую связь с православием - религией русского народа и предаются материалистическим, либеральным, анархическим безбожным учениям, не имеющим ничего общего с русской культурой и сознанием.

В своем романе «Подросток» Ф.М. Достоевский в уста одного из героев Версилова вкладывает следующие слова в ответ на вопроса своего незаконнорожденного сына Долгорукого «Ну, в чем же великая мысль?

- Ну, обратить камни в хлеба - вот великая мысль.

- Самая великая? Нет, взаправду, вы указали целый путь; скажите же: самая великая?

- Очень великая, друг мой, очень великая, но не самая; великая, но второстепенная, а только в данный момент великая: наестся человек и не вспомнит; напротив, тотчас скажет: «Ну вот я наелся, а теперь что делать?» Вопрос остается вековечно открытым.

- Вы раз говорили про «женевские идеи»; я не понял, что такое «женевские идеи»?

- Женевские идеи - это добродетель без Христа, мой друг, теперешние идеи или,

188

лучше сказать, идея всей теперешней цивилизации» .

Обмирщение человека и секуляризация общественной жизни превратили каждого в отдельности человека в творца и эгоиста, выбирающего произвольно ценности, идеалы, верования, обычаи - разрушителя всего традиционного и вечного, порвавшего со своей духовной жизнью раз и навсегда. Такой человек внутренне расколот и теряет цельность жизни, становится потерянным и мятущимся атомом, подчиняющим свою природу низменным инстинктам и преклонению перед материальным миром.

В-третьих, с начала XIX в., пережив период насильственного и резкого преображения России на европейский лад, русское самосознание стало ощущать свою самобытность, что проявилось в разработке понятия народности в русской литературе и философии. По сути дела большинство русских мыслителей, сознавая своеобразие русской культуры, стало возвращаться к народным истокам, где продолжали сохраняться русские традиции. Почвенничество стало одним из ответвлений в поисках сближения русской интеллигенции с народностью - национальным духом России.

О. В.В. Зеньковский по поводу своего рода «хождения в народ» русской интеллигенции писал в 60 - 70 - е гг. XIX в.: «Хотя дифференциация в русской духовной жизни идет в 60 - 70 - е годы с чрезвычайной силой, но очень существенно то, что здесь уже «сняты» противоположности предыдущей эпохи. Своеобразный синтез славянофильства и западничества сочетается с различными новыми построениями, хотя ^[174] сама проблема отношения России к Западу не исчезает, а принимает лишь иной характер. Среди этих различных течений мы должны выделить как одно из важнейших так называемое «народничество». Его общей чертой является стремление сблизиться с народом, иногда даже слиться с ним, стремление войти в его мир и его интересы. Отвлеченный культ народности, игравший такую громадную роль до Крымской войны, уже и тогда направлял сознание к живой народной душе, а ныне он переходит в тяготение к конкретной народной жизни. После падения крепостного права говорят уже не о народности, а о «народе». Появляется тип «кающегося дворянина» - но и вне этой сферы крепнет и творчески действует стремление стать ближе к народу»^{[175] [176]}.

В-четвертых, появление почвенничества протекало в условиях беспрестанных споров, дискуссий, идеологических столкновений, получивших свободу после смерти Николая I и смягчения цензурных ограничений. Общественная мысль была на подъеме в связи с освобождением крестьян в 1861 г., что многие либеральные мыслители расценили как путь к созданию свободного и республиканского строя.

По поводу благоприятных условий для свободы слова и печати в 60-е гг. XIX в. А.В. Богданов пишет: «Николаевская Россия с ее жесткой идеологической дисциплиной и цензурными ограничениями, казалось, навсегда уходила в прошлое. «Великая реформа» 1861 г., открывающая не менее великое десятилетие общественного подъема и спада, спровоцировала взрывообразный рост числа газет и журналов, на страницах которых с доселе невиданной свободой обсуждались острейшие социально-экономические вопросы; в них было разрешено создать разделы иностранной и внутренней политики. Предельно интенсифицировалась политическая мысль, приобрели новые и более четкие очертания либеральные, консервативные и радикально-демократические направления. Казалось бы, основанный А.И. Герценом в 1853 г. за границей проект Вольной русской типографии начал осуществляться в самой России. Всеобщий энтузиазм был настолько велик, что представители самых различных политических лагерей и мировоззренческих ориентаций - от Б.Н. Чичерина и Н.В. Шелгунова, до К.Н. Леонтьева и В.П. Орлова-Давыдова, защитника дворянских привилегий - вспоминали об этом периоде с нескрываемым

190

восторгом» .

Сама социально-политическая обстановка позволила почвенничеству свободно и без стеснений на страницах различных журналов или в виде самостоятельных произведений сформулировать свое кредо. Хотя разрешения на открытие журнала «Время» М.М. Достоевский добивался с 1858 г., а после статьи Н.Н. Страхова о польском вопросе журнал был закрыт.

Эту эпоху о. Г. Флоровский характеризует следующим образом: «Это было время очень решительных сдвигов и глубочайших переслаиваний во всем составе и сложении русского общества, всего русского народа... Но, прежде всего, это был снова, как и в тридцатые годы, некий душевный сдвиг или «ледоход». Об этом согласно свидетельствуют совсем разные люди, люди разных поколений, переходившие тогда этот искус и опыт «эмансипации». Страхов остроумно назвал эти годы сразу после Крымской компании временем «воздушной революции»^{[177] [178] [179]}.

В-пятых, мировоззрение почвенников формировалось в контексте их личной судьбы, преодоления в своей внутренней жизни раскола, беспочвенности, европейничанья и заискивания перед западной литературой и философией.

Так, братья Достоевские в 50-е гг. участвовали в кружке Петрашевского и разделяли взгляды социалиста Фурье. За чтение на одном из заседаний кружка запрещенного письма Гоголя к Белинскому и принадлежность к фурьеристам Ф.М. Достоевский был осужден на 4 года каторжных работ. Как образно и убедительно показал Ю.И. Селезнев, биограф Федора Михайловича, факт осуждения на смерть с последующей заменой казни на каторжные работы преобразил Достоевского, возродил его дух в христианских

192

помыслах . Значение данного обстоятельства на перерождение Федора Михайловича

193

описано в воспоминаниях его жены и дочери . А.Г. Достоевская писала, что Ф.М. Достоевский рассказывал ей, как он пел песни Богу, находясь в крепостной тюрьме, благодаря его за дарованную жизнь.

Как сам позднее признавался великий писатель: «вера моя прошла через горнило сомнений». В литературном плане Ф.М. Достоевский еще в первые годы своего творчества («Бедные люди», «Униженные и оскорбленные») был близок к произведениям В. Гюго, Ж. Санд.

А.А. Григорьев в студенческие годы был знаком с немецкой классической философией и уважал идеи Шеллинга, а также увлекался романтической литературой

Запада^[180]. В своем Дневнике за 1844 г. М. Погодин, близко знавший А.А. Григорьева, записал: «Были Григорьев и Фет. В ужасной пустоте вращаются молодые люди. Отчаянное безверие». Хотя исследователь жизни и творчества Григорьева Б.Ф. Григорьев оспаривает мнение Погодина, приводя глубокие рассуждения критика о православии как истинной религии^[181]. Интересно мнение о религиозности Аполлона Александровича о. В.В. Зеньковского: «Православие, которое становится дорогим Григорьеву, неотделимо для него от русской стихии»^[182]. Сам А.А. Григорьев однажды записал: «под Православием я разумею стихийно-историческое начало, которому суждено жить и дать новые формы жизни».

В 40 - е гг. XIX в. Аполлон Александрович увлекся идеи социалистов и присутствовал на ряде собраний петрашевцев. В эти же годы появляются его бунтарские стихотворения. В одном из них прозвучали социалистические мотивы:

Нет, не рожден я биться лбом,

Ни терпеливо ждать в передней,

Ни есть за княжеским столом,

Ни с умилением слушать бредни.

Нет, не рожден я быть рабом,

Мне даже в церкви за обедней

Бывает скверно, каюсь в том,

Прослушать Августейший дом,

И то, что чувствовал Марат,

Порой способен понимать я,

И будь сам Бог аристократ,

Ему б я гордо пел проклятья...

Но на кресте распятый Бог

Был сын толпы и демагог.

Вместе с тем вскоре Аполлон Александрович переживает христианский социализм и сближается по своим взглядам со славянофилами. Б.Ф. Егоров отмечает: «К 1846 году Григорьев все более стал отталкиваться от эгоистичности и зыбкой дробности идеалов и персонажей. Всегда наблюдаемая тяга мыслителя и художника к значительному, к крупномасштабному, выразилась в рецензиях «Финского вестника» в виде неожиданных дифирамбов официальному православию и даже формуле «православие, самодержавие,

197

народность» .

Наконец, Н.Н. Страхов блестяще знал систему и диалектику Гегеля, за что часто воспринимался как гегельянец. Кроме того, Николай Николаевич изучал западную философию и естествознание и часть из произведений перевел на русский язык (например, «Философию» Куно Фишера). Временами Н.Н. Страхова укоряли в доведении его диалектики до абсурда, за которым терялась суть его мировоззрения. Несмотря на рационализм и широкое использование гегелевского метода диалектики Страхов, все-таки оставался верен православию и традиционной культуре России.