Научная актуальность всестороннего и максимально последовательного восстановления политического статуса М.А. Бакунина

340

цензурного идеологического прессинга .

Собственно лишь в ссылке М.А. Бакунин, по его же признанию, открыл для себя заново провинциальную Россию, притом в азиатском, специфически восточном ее виде^[316].

Сибириада (1857-1861 гг.) стала для него своеобразным, отчасти вынужденным личным «хождением в народ». Собственно «сибирский» фактор вызвал глубокую трансформационную корректировку всей системы социально-философских и геополитических воззрений мыслителя. Большую роль в этом процессе также сыграли разнообразные впечатления, накопленные во время транзитных странствий 1861 г. по российскому Дальнему Востоку, Японии и США.

Так, его путешествие по североамериканскому континенту с запада на восток заслуживает, на мой взгляд, более пристального внимания со стороны исследователей. «В

342

Америке пробыл с месяц, - вспоминал М.А. Бакунин, - и многому поучился» .

Приблизительно таким же по своей значимости являлось его недолговременное пребывание в Японии. Здесь, между прочим, в тот самый момент наметился резкий подъем политической активности оппозиционных группировок самурайской

343

аристократии, недовольной засильем архаичного режима власти сегуната .

Характерно, что зарубежная социологическая «стажировка» М.А. Бакунина состоялась на фоне продолжавшихся в Китае антиманьчжурских народных восстаний, а, главное, уже в начале разгоравшейся гражданской войны между свободолюбивым Севером и рабовладельческим Югом американских штатов. И этот «край, - по оценке русского мыслителя, - путем демагогии дошел до тех же жалких результатов, каких мы достигли путем деспотизма». Собственную программу политических действий на международном и национальном уровне, судя по всему, он корректировал с поправкой на драматический революционный опыт Нового Света. «... Несмотря на все мной виденное и слышанное, - подчеркивает М.А. Бакунин, - я уехал из Америки решительным партизаном Соединенных Штатов»^{[317] [318] [319]. И действительно, в последующие годы он сохранял неизменную верность принципам свободомыслия, демократического федерализма и международной солидарности. «.В моей мысли, - подчеркивал М.А. Бакунин,- интернациональное и русское дело - одно дело»[320]. Не без оснований Ж. Мишле видел в своем друге «мирного посредника между Европой и Азией».}

Нетрудно заметить, что в данном случае классиком французской историографии предвосхищен геополитический концепт философии будущего «русского скифства» (евразийства), с особо выразительной яркостью запечатленной позже поэтом-бунтарем

А.А. Блоком³⁴⁷

В прошлом даже противники отводили М.А. Бакунину более или менее достойную историческую общественную нишу. «Фигура интересная. Тень ее, - пишет о «вожде русской революционной партии» М.Н. Катков в малоизвестном памфлете 1870 г.,- ложится на всю колоссальную Россию»³⁴⁸. Похожим образом реальное место великого Бунтовщика в истории русской политической мысли определяет и другой консервативно настроенный современник.. «Все наши программы и программки,- заметил А.Д. Градовский в своих мемуарах, - суть не что иное, как вариации на общую тему Бакунина»³⁴⁹. С точки зрения П.Б. Струве (начало XX в.), М.А. Бакунин был «первым русским интеллигентом», выдающимся политическим философом, «центральная роль которого в развитии русской общественной мысли далеко еще не оценена» (выделено

350

мной - В.Д.) . С тех пор истекло немало времени. Но и сегодня великому национальному

мыслителю в отечественной литературе выделены периферийные страницы. «Мифы о Бакунине оказались удивительно устойчивыми, - обращал внимание на этот парадокс в 1989 г. В.Ф. Пустарнаков, -и, что скрывать?, -до сих пор некоторые из них преобладают, заменяя действительное знание о его идеях и деятельности»³⁵¹.

Наметившийся было в годы «перестройки» процесс кардинального преодоления укоренившихся стереотипов, что характерно, скатился опять же в привычное русло мифотворчества. Так, сначала далеко не новую, будто бы «левую» версию расшифровки смысла бунтарской радикальной философии М.А. Бакунина как своего рода

352

«коммунистической антиутопии» предложил А.К. Исаев (выделено мной - В.Д.) .

Затем уже совсем иной вариант ее декодирования стал разрабатываться авторами «правой», консервативно-либеральной ориентации. Меняя теперь плюсы на минусы, современный исследователь пытается выстраивать сомнительного свойства генетическую связь между народническим радикализмом, идеологом-основателем которого был Бакунин, и коммунистическим тоталитаризмом. По прямолинейному мнению А.В. Оболонского, якобы «есть основания рассматривать русский радикализм 60-70-х годов как первоначальную форму тоталитаристской идеологии, полстолетия спустя

353

захлестнувшей целые огромные районы мира» (выделено автором - А.О.) . Причем ^{[322] [323] [324] [325] [326] [327] [328] концептуальные оценки подобного типа все чаще и чаще мелькают в современной исследовательской литературе западнического толка[329] [330]. Но это, по-моему, все равно, как если бы китайского мыслителя Лао Цзы (отца-основателя даосизма) обвинять в непосредственной причастности к злодеяниям коммунистического маоистского режима времен «большого скачка» и «пролетарской культурной революции».}

Вопреки мифу, сам Бакунин решительно дистанцировался от любых зарубежных и отечественных версий (в том числе и «научных») этой доктрины. «Во избежание недоразумений, - специально предупреждает он в статье «Коммунизм» 1843 г., - мы навсегда заявляем, что мы лично - не коммунисты...». Уже тогда М.А. Бакунин осознавал, что «коммунизм представляет [собой] весьма важное и опасное явление»

355

(выделено мной - В.Д.) . С мотивированной критикой «навязчивого русского коммунизма», свойственного окружавшим его примитивным эпигонам народничества (С. Нечаев, Н. Утин и др.), а также потворствующим им «начальникам коммунистической партии» мыслитель продолжал выступать публично как в 1850-е, так и в 1860-1870-е гг.^[331] К примеру, на международном конгрессе демократов-пацифистов Европы (Женева, 1868 г.) М.А. Бакунин заявлял вполне открыто: «Я ненавижу коммунизм, потому что он есть отрицание свободы и потому, что для меня непонятна человечность (т.е. гуманистический идеал - В.Д.) без свободы». Будущие глобальные катастрофические последствия попыток осуществления доктрины марксистского коммунистического государственничества были предугаданы им с удивительной точностью. Реализация подобных идей, по его верной оценке, «неизбежно приводит к сосредоточению собственности в руках государства» и, таким образом, «поглощает все силы общества

357

в пользу государства»^[332]. Вот и разгадка коренной причины, из-за которой русский оппонент К. Маркса был и по-прежнему остается нежелательной персоной для отечественной марксистской и постмарксистской историографии.