письмо Г-НА БЁРКА K ЧЛЕНУ НАЦИОНАЛЬНОЙ АССАМБЛЕИ B ОТВЕТ HA НЕКОТОРЫЕ ВОЗРАЖЕНИЯ B ОТНОШЕНИИ ЕГО КНИГИ O ПОЛОЖЕНИИ ДЕЛ BO ФРАНЦИИ1

A LETTER FROM Mr. BURKE,

TO A MEMBER OFTHE NATIONAL ASSEMBLY; IN ANSWER TO SOMEOBJECTIONS TO HIS BOOK ON FRENCH AFFAIRES

i:1t!

Перевод

Леонида Полякова

Сэр,

Я имел честь получить ваше письмо от 17 ноября, в котором вы имеете удовольствие благосклонно, за некоторыми исключениями, рассматривать мое письмо о положении дел BO Франции.

Некоторые из ошибок в моем опубликованном письме, на которые вы указали, действительно таковы и есть. Одну лишь я полагаю существенной. Она исправлена в издании, которое осмелюсь направить вам. Что же касается недостатков, которые могут быть подмечены в отношении определенной части моих замечаний, связанных с некоторыми градациями в вашем новом государственном устройстве, то, как вы верно замечаете, они не влияют на суть моих возражений. Когда вся шкала ложна, то малозначимо или вовсе не важно, будет ли одним пролетом больше или мень-

ше на лестнице представительства, по которой ваши трудящиеся восходят от своей местной тирании к федеральной анархии.

Я опубликовал свои размышления об этом устройстве, чтобы мои соотечественники смогли оценить разумность планов, предложенных им как образец для подражания. Я полагал, что об истинном характере этих планов лучше всего было бы судить по комитету, назначенному для их подготовки. Мне представлялось, что схему их сооружения лучше постигать в проекте архитекторов, чем в работе каменщиков. Недостойно занимать внимание моего читателя перестройками, посредством которых неуклюжая практика исправляет абсурдную теорию. Подобное исследование было бы бесконечным, поскольку каждодневный прошлый опыт непрактичности уже привел, а ежедневный будущий опыт еще приведет этих людей к новым ухищрениям, столь же предосудительным, как и прежние. Наблюдать за метаниями этих людей небесполезно лишь постольку, поскольку каждый день приносит новые доказательства призрачности их обещаний и ложности самих основ их верований. Если бы я следил за всеми этими переменами, мое письмо превратилось бы в бюллетень их блужданий, в походный дневник их марша от ошибки к ошибке, через иссушенную мрачную пустыню, — марша, не руководимого ни светом небес, ни планом, свидетельствующим о присутствии мудрости.

Я постоянно убеждаюсь в том, что любая попытка — какую бы форму она не принимала — подавлять, лишать титулов, разорять, реквизировать имущество и истреблять родовую знать, а также уничтожать земельную собственность целой нации, не может быть оправдана. Я абсолютно уверен, что проект превращения великой империи в приходское управление или в собрание приходских общин, правления в духе приходской администрации, бессмыслен и абсурден в любых его формах и при любых оговорках. Я непоколебимо убежден в том, что схема передачи высшей власти государства в руки церковных старост, констеблей или других подобных чиновников, руководствующихся благоразумием cy- тяг-адвокатов и еврейских биржевых спекулянтов, подстрекаемых бесстыжими и до крайности низко падшими женщинами, владельцами гостиниц, таверн, публичных домов, наглыми подмастерьями, клерками, посыльными, парикмахерами, уличными скрипачами и театральными танцовщицами (которые в таком государстве, как ваше, в будущем станут господствовать, как господствуют они уже сейчас над непроворной рассудительностью заурядных и необученных людей всяких полезных, но трудоемких профессий), — неизбежно должна воплотиться в нечто постыдное и разрушительное.

При столь ужасном положении дел есть опасение, что авторы ваших несчастий могут быть принуждены к скорейшему воплощению B жизнь своих ближайших планов, критикой, направленной на разоблачение абсурдности их системы, на указание полной рассогласованности ее частей и ее несоответствие их же собственным принципам. Приходится опасаться того, что ваши хозяева постараются добиться большей внутренней согласованности своих схем, сделав их еще более преступными. Да простится мне вольность, дозволенная, впрочем, вашей снисходительностью, если я замечу Вам, что такого рода мрачные предчувст- вия.воспрепятствовали бы всемерному напряжению наших сил в момент, когда решаются судьбы человечества.

Поспешное стремление продемонстрировать силу неоправданно, когда ты действительно слаб. Подобные попытки кончаются конфузом, а их неудачный исход обескураживает и парализует усилия более продуманные. Разум должно ставить в положения рискованные, хотя бы при этом существовала опасность, что его может сбить с толку софистическое хитроумие. Ибо разум не ведает ни утрат, ни стыда, и помешать осуществлению полезных планов намечаемой политики он не в состоянии. При той неизбежной неопределенности, которая фактически присуща любому деянию, совершаемому со всем доступным человеку благоразумием, ничто, по-видимому, не является более верным противоядием против обмана, чем указание на него. Верно, что и после этого обман могут проглотить, и, возможно, проглотить даже с большей жадностью, поскольку знают, что это — обман. Иногда для людей вопрос чести — не признавать того, что ими злоупотребили, и они предпочитают совершить сотни новых ошибок, нежели признать одну единственную.

Ho все же, если ни наши принципы, ни наши склонности, ни, возможно, наши таланты, не позволяют нам отвечать обманом на обман, мы обязаны представить наилучшие доводы тем, кого мы считаем разумными существами, и попытаться вмешаться в ход событий. He в наших силах исправить эти аномалии в умах людей. He думаю, что людей, затеявших все это, можно улучшить или ухудшить при помощи слов. Они неподвластны доводам pa- бом властвования посредством полудюжины, или даже меньшего числа политиков-интри- ганов (чем в реальности он и является), — есть, мудро рассуждая, столь подлая, столь низкая и столь глупая затея и при том столь совершенно богомерзкая по своей злодейской сути, что я постоянно должен принимать BO внимание всякие коррективы, которые, при появлении все новых возражений против него, все же могли бы сделать его хоть до некоторой степени осуществимым.

При столь ужасном положении дел есть опасение, что авторы ваших несчастий могут быть принуждены к скорейшему воплощению B жизнь своих ближайших планов, критикой, направленной на разоблачение абсурдности их системы, на указание полной рассогласованности ее частей и ее несоответствие их же собственным принципам. Приходится опасаться того, что ваши хозяева постараются добиться большей внутренней согласованности своих схем, сделав их еще более преступными. Да простится мне вольность, дозволенная, впрочем, вашей снисходительностью, если я замечу Вам, что такого рода мрачные предчувст- вия.воспрепятствовали бы всемерному напряжению наших сил в момент, когда решаются судьбы человечества.

Поспешное стремление продемонстрировать силу неоправданно, когда ты действительно слаб. Подобные попытки кончаются конфузом, а их неудачный исход обескураживает и парализует усилия более продуманные. Разум должно ставить в положения рискованные, хотя бы при этом существовала опасность, что его может сбить с толку софистическое хитроумие. Ибо разум не ведает ни утрат, ни стыда, и помешать осуществлению полезных планов намечаемой политики он не в состоянии. При той неизбежной неопределенности, которая фактически присуща любому деянию, совершаемому со всем доступным человеку благоразумием, ничто, по-видимому, не является более верным противоядием против обмана, чем указание на него. Верно, что и после этого обман могут проглотить, и, возможно, проглотить даже с большей жадностью, поскольку знают, что это — обман. Иногда для людей вопрос чести — не признавать того, что ими злоупотребили, и они предпочитают совершить сотни новых ошибок, нежели признать одну единственную.

Ho все же, если ни наши принципы, ни наши склонности, ни, возможно, наши таланты, не позволяют нам отвечать обманом на обман, мы обязаны представить наилучшие доводы тем, кого мы считаем разумными существами, и попытаться вмешаться в ход событий. He в наших силах исправить эти аномалии в умах людей. He думаю, что людей, затеявших все это, можно улучшить или ухудшить при помощи слов. Они неподвластны доводам pa- зума. Ho временами там или здесь некоторых из тех, кто поначалу оказался захвачен самыми необузданными благими намерениями, возможно, после того, как поостынет первый пыл, вовлечь в непредвзятое рассмотрение их прежних заблуждений. Только к ним (и, с сожалением, должен констатировать, что число, скорее всего, не будет велико) мы обращаемся хоть с какой-нибудь надеждой. Mory сказать с уверенностью, почти граничащей с абсолютным знанием, что ничего никогда не делалось без предварительного плана, — даже до того, как образовались государства. Nulla nova mi- Iti res inopinave surgit². Это все те же люди и все те же замыслы, хотя и под другим обличьем. Именно то самое животное, которое первоначально ползало в виде гусеницы, вы сейчас наблюдаете парящим в высоте и простирающим крылья к солнцу.

Продолжая поэтому так, как мы обязались продолжать, то есть исходя из предположения, что обращаемся мы к людям мыслящим, — спросим: можно ли с большим успехом разоблачить ложные политические принципы иначе, чем показав, что они ведут к последствиям, полностью несовместимым и разрушительным для тех построений, которые на них основывались? Если доказательство подобного рода запрещается, тогда процесс рассуждения, называемый deductio ad absurdum³, не отрицаемый даже геометрией при всей ее строгости, совершенно невозможно было бы применить в парламентских дебатах. Тогда мы лишились бы нашего сильнейшего и авторитетнейшего оружия против глупости.

Вам известно, сэр, что даже добродетельные попытки ваших патриотов воспрепятствовать разрушению вашей страны, привели именно к тому, чего они хотели избежать. И у нас, и во Франции поговаривали, что правящие узурпаторы не довели бы свою тиранию до такой степени разрушительности, если бы их не побуждала к этому и не подталкивала на это неотступная язвительность вашей оппозиции. Существует дилемма: если ты противостоишь совершившемуся злодейству, то, естественным образом, ты также принимаешь на себя ответственность. Пребывая в покое, ты попадаешь в соучастники того, что осуществилось при твоем молчаливом согласии. Если ты сопротивляешься, тебя обвиняют в том, что ты провоцируешь раздраженную власть на новые крайности. Поведение проигрывающей партии никогда не кажется правильным: по крайней мере, оно никогда не может обладать единственно верным критерием мудрости по вульгарным представлениям — успехом.

Среди причин, которые способствовали гибели как короля, так и нации, было то попустительство, что сродни неопределенной надежде, смутной уверенности B том, что в душах угнетателей Франции еще могут таиться остатки добродетели, хотя бы толика стыда. Для честных людей нет иного способа обезопаситъ себя, кроме как предполагать всевозможное зло в злодеях и, в соответствии с этим, действовать незамедлительно, решительно и твердо. Я прекрасно помню, как на каждом этапе этой удивительной истории, в каждой сцене этого трагического дела, когда ваши хитроумные узурпаторы провозглашали свои злодейские принципы и даже применяли их в конкретных резолюциях, было модно утверждать, что на самом деле никакого намерения буквально исполнять эти суровые декларации у них и в помине не было. Это заставило оппозицию излишне осторожничать и притупило чувство опасности. Поддерживая и распространяя эту ошибочную надежду, самозванцы вводили в заблуждение то одних, то других, так что средств к сопротивлению не оказалось, когда они начали с ожесточением осуществлять то, что задумывалось под покровом лжи.

Бывают ситуации, когда человеку стыдно не быть обманутым. Человеческим отношениям должно быть присуще определенное доверие, в отсутствие которого люди часто бывают более тяжко ранены собственными подозрениями, нежели чужим вероломством. Ho когда те, чье коварство нам известно, надувают нас, — мы хуже, чем просто дураки. Зная их в этом качестве, мы должны воспринимать даже их искренние намерения как новый повод для недоверия. И лишь в единственном случае было бы безумием не поверить полностью самым отъявленным лжецам, — это когда они заявляют о своем враждебном отношении к нам.

Я нахожу, что некоторые лелеют другие надежды, которые, признаюсь, кажутся еще более притягательными, чем те, посредством которых вначале столь многие были обмануты и обезоружены. Они обольщают себя, полагая, что те ужасающие бедствия, которые из-за их глупости обрушились на нацию, в конце концов откроют глаза широким массам или, по крайней мере, их вождям. Боюсь, совсем наоборот. Что касается вождей, то в этой системе самозванства, как вам известно, плуты и мошенники никогда не раскаиваются. У обманщиков нет другого метода, кроме обмана. У них в запасе нет иного товара.

У них нет ни добродетели, ни мудрости, к которым они могли бы вернуться, потерпев неудачу в попытке нажиться с помощью хитрости и обмана. Им приходится изобретать новые иллюзии после того, как прежние становятся ни на что не годны. Ho, к сожалению, и доверчивость глупцов столь же неистощима, как и изобретательность плутов. Они никогда ничего не дают народу, но постоянно поддерживает в нем надежду что-нибудь заиметь. Ваши государственные доктора всего лишь стараются внушить всем, что всякое благо — это результат их деятельности или что каждый случай улучшения положения народа должен быть приписан их руководству. Нация болеет и болеет крайне тяжело из-за их лекарств. Ho шарлатан говорит им, что случившегося не воротишь — они приняли лекарство и должны терпеливо ждать, когда оно подействует; что сначала его действие неприятно, но сама болезненность является доказательством того, что доза уже начала действовать; что революционные изменения государственного устройства всегда неизбежно болезненны; что тело должно претерпеть боль, чтобы испытать облегчение; что тот, кто прописал лекарство — не эмпирик, пользующий на основании своего примитивного опыта, но тот, чья практика[21] основана на твердом знании правил врачебного искусства, гарантирующих успешное излечение.

Вы читали, сэр, последний манифест — этот шарлатанский законопроект — Национальной ассамблеи. Как видите, наглость их обещаний нисколько не уменьшилась несмотря на все очевидные провалы. Сравните это последнее послание ассамблеи и теперешнее состояние ваших дел с тем, что они сулили вам прежде, с обязательствами, которые они не просто провозгласили, но торжественно присягнули и вожделенно поклялись, что в случае поддержки, они сделают свою страну процветающей и счастливой. A теперь решайте сами, можно ли тех, кто способен написать подобное или в состоянии все это прочитать, — можно ли их самих наставить на путь разумного мышления или действия.

Что же касается народа в целом, то после того, как эти несчастные овцы сломали загон и освободились даже не от уз, а от покровительства всей совокупности принципов естественного авторитета и легитимного соподчинения, — они становятся естественной жертвой самозванцев. Однажды отведав лесть этих лгунов, они уже более не восприимчивы к разуму, который видится им лишь в форме порицания или упрека. От начала мира и до его конца никогда не было и никогда не будет такого, чтобы горчайшие разочарования послужили полезным уроком хоть малейшей части человечества. Человека в равной мере ослепляет как крайняя безысходность, так и чрезмерное благополучие. Безвыходные ситуации порождают безрассудные советы и отчаянные меры. Практически весь народ Франции привык к тому, чтобы искать выхода в чем угодно, кроме порядка, бережливости и трудолюбивого прилежания. Эти люди поголовно вооружены, и их приучают верить, что почти все решается силой оружия. Nihil поп arrogant armis⁴. Кроме того, есть нечто в прежних способах жизни человечества, что влечет нас и до сих пор. Жизнь авантюристов, азартных игроков, цыган, попрошаек и грабителей не лишена приятности. Нужна строгость, чтобы противостоять человеческой тяге к подобному образу жизни. Чередующиеся приливы страха и надежды, бегства и преследования, опасности и спасения, смена голода и пиршеств в жизни дикаря и вора, по прошествии какого-то времени неизбежно накладывают печать прирученности, вялости и скуки на всякое неспешное, размеренное, неизменное и приносящее лишь в конце заметный результат занятие, которое обещает в итоге лишь весьма умеренное вознаграждение за долгий труд. Te, кому власть хоть однажды вскружила голову и кто получил хоть какое-нибудь вознаграждение, пусть лишь только на один год, уже никогда добровольно от нее не откажутся. Даже находясь на вершине власти они могут попасть в затруднительное положение, но в поисках выхода они обратятся ни к чему иному, как к той же власти. Случалось ли когда, чтобы трудности вынуждали государя отречься от престола? И как бы это подействовало на тех, кого принудили поверить, что они — народ, в котором все государи?

Заполучив в свои руки правление и право распределять награбленное, наиболее активная и мятежная часть низших сословий будет использовать все возможности для объединения в каждом муниципалитете своих приспешников. Эти правители и их приспешники окажутся достаточно сильны, чтобы укротить недовольство тех, кто не смог урвать свою долю добычи. Вероятно, наименее сообразительные, а также самые пассивные и нерешительные члены банды окажутся неудачливыми авантюристами в этой мошеннической лотерее грабежа. Если же, разочаровавшись, они посмеют восстать, их же собратья-бунтовщики немедленно подавят их как мятежников и бунтовщиков. Некоторое время скудно подкармливаемые требухой от добычи и сильно затем поуменьшившись в числе, они, — изгнанные C глаз долой, из сердца вон, — останутся погибать в безвестности, как крысы, в своих норах и углах.

Невозможно полагаться на принудительное покаяние неудачливых мятежников и разбежавшихся воров. Само правительство, которому надлежит сдерживать самых наглых и изобретательных из этих грабителей, является их пособником. Его вооружение, его казна, все, принадлежащее ему, находится в их руках. Они сами создают и сами манипулируют правосудием, которое обязано, прежде всего, устрашающе действовать на них самих. Как мне кажется, ничто так не усугубляет безнадежность вашей внутренней ситуации, как одно лишь это состояние вашей системы правосудия. He так много дней минуло с тех пор, как мы узрели людей, выдвинутых вашими правителями для выполнения важнейшего государственного дела. Людей, пропахших потом и пышущих жаром тяжкого труда, черных от дыма и сажи кузницы конфискаций и грабежей — ardentis massae fuligine Iippos^b. Людей, чья профессия — ковать орудия доказательств, нападения и защиты, предназначенные как для помощи в делах взломщиков, убийц, предателей и злодеев, так и для последующей их защиты. Людей, чьи умы приправлены теориями, прекрасно сочетающимися с их практикой, тех, кто всегда смеялся над собственностью и законом, бросая вызов всем основополагающим понятиям правоведения. K ужасу и изумлению всех честных представителей этой нации, и даже более — всех наций, наблюдающих за тем, что происходит там, мы увидели этих самых людей, воссевших на священном месте правосудия в столице вашего покойного королевства в знак одобрения их деятельности и их принципов и для их более полного осуществления. Мы понимаем, что теперь вас будут истреблять с соблюдением всех форм и правил. Это не мир, это всего лишь придание большей организованности их враждебным действиям. Их тирания находит свое завершение в их правосудии, а их виселица- фонарь и вполовину не столь ужасающа, как их суд.

Можно было бы предположить, что из чувства простой порядочности они могли бы назначить для вас тех, кто не имел обыкновения попирать закон и справедливость в ассамблее. Назначить судьями, которым надлежит распоряжаться вашими жизнями и вашими состояниями, людей нейтральных, или хоть по видимости нейтральных.

Кромвель⁶, когда он попытался узаконить свою власть и навести порядок в завоеванной им стране, не поручил отправление правосудия тем, кто под его началом участвовал в захвате власти. Совсем наоборот. Он в высшей степени заботливо и разборчиво выискивал даже среди членов партии, наиболее непримиримой в отношении его замыслов, людей солидных, с безупречной репутацией, не запятнавших себя насилием, привычным по тем временам, не замаравших рук конфискациями и святотатством. Потому-то он и избрал Хейлза⁷ своим верховным судьей, хотя тот наотрез отказался принести гражданскую присягу или признавать хоть какую-то законность кромвелевского правительства. Кромвель сказал этому великому юристу, что, поскольку тот не признал его в качестве законного правителя, единственное, что от него потребуется — отправлять, в полном согласии с его возвышенными чувствами и безупречной жизнью, правосудие, без которого человеческое общество не может существовать. Что от него ожидается поддержка общественного порядка как такового, а не конкретного правительства Кромвеля.

Кромвель не смешивал учреждения, необходимые ему для захвата власти, и систему отправления правосудия в своей стране. Потому что Кромвель был человеком, в котором честолюбие не подавило полностью, а лишь приглушило религиозные чувства и стремление (в той мере, в какой это могло совмещаться с его замыслами) выглядеть честно и благородно в глазах людей. Стало быть, именно этому его поступку мы обязаны сохранением наших законов, которые в дальнейшем некоторые безрассудные поборники прав человека едва не искоренили как пережитки феодализма и варварства. Кроме того, этим назначением он дал — для своего века и для последующих поколений — великолепный пример искреннего и пылкого благочестия, неукоснительной справедливости и основательного за- коноправия[22]. Ho не в этом ваши философствующие узурпаторы предпочли подражать Кромвелю.

Естественно предположить, что после справедливой и необходимой революции (если они считали, что их революция должна будет сойти за таковую), ваши хозяева избрали бы примером для подражания добродетельную политику тех, кто предводительствовал подобными славными революциями. Бернет⁸рассказы- вает, что ничто так не способствовало примирению английской нации с правительством короля Уильяма⁹, как его забота о том, чтобы на епископские вакансии назначались люди, заслужившие уважение общества своей ученостью, красноречием, благочестием и, прежде всего, известные своим посредничеством B отношениях с государством. A у вас, в ходе вашей очистительной революции, кого вы назначили управлять церковью? Г-н Мирабо¹⁰ — хороший оратор и хороший писатель, и хороший, очень хороший человек; но поверьте, мы все здесь были до крайности изумлены, обнаружив его в должности верховного управляющего по делам вашей церкви. Дальнейшее уже не могло пойти по-иному.

Ваша ассамблея обращается к Франции с манифестом, в котором ее члены с оскорбительной иронией сообщают, что они возвратили церковь в ее первоначальное состояние. B одном отношении их заявление, несомненно, правдиво, поскольку они довели ее до состояния нищеты и гонений. Ha что можно надеяться после этого? He потому ли люди (если они достойны этого имени) — на волне новых ожиданий и с новым главой церкви — были назначены епископами, что они действовали как орудия атеистов, что они скармливали псам хлеб, отобранный у детей? He ради ли набивания утроб всей этой оравы ростовщиков, тор- говцев-лотошников и бродячих евреев, продающих на перекрестках товар по бросовым ценам, они затем морили голодом бедняков из своей христианской паствы и своих собра- тьев-пастырей? Разве не были назначены эти люди епископами для службы в храмах, в которых церковным старостам надлежит (если только священные сосуды еще не были изъяты по патриотическим соображениям) надежно хранить алтарный поднос и, по крайней мере, не вверять чашу святого причастия в святотатственные руки, — в руки евреев, поскольку на ассигнации (т. e. бумажные деньги), выпущенные под залог отобранных у церкви земель, именно они скупают серебро, украденное из церквей?

Мне сообщают, что епископами назначаются именно сыновья этих еврейских перекупщиков — т. e. люди, никоим образом не причастные Христианскому суеверию, становятся сослуживцами святейшего прелата Отэн- ского, и вскармливаются у ног этого Гамали- ила¹¹. Мы знаем того, кто изгонял торгующих из храма. Мы знаем и тех, кто вновь возвращает их туда. У нас в Лондоне есть весьма уважаемые представители еврейской нации, которых мы оставим у себя. Ho у нас имеются и совершенно иные представители того же племени — взломщики, скупщики краденого, изготовители фальшивых бумажные денег, и их слишком много, чтобы всех перевешать. Их мы сбережем для Франции, для заполнения новых епископских кафедр. Эти люди поднаторели в клятвах и без колебаний присягнут всему, что только ни изобретет плодовитый гений ваших реформаторов.

Трудно сохранять серьезность в делах столь смехотворных. Ho воспринимать их без должной серьезности, зная все последствия — почти бесчеловечно. До какой же степени одичалости и тупой, рабской бесчувственности должен быть доведен ваш народ, чтобы терпеть эти непотребства в своей церкви, своем государстве, своем правосудии хоть одно мгновение! Ho обманутый народ Франции похож на других сумасшедших, которые, о, чудо! — терпят голод и жажду, и холод, и тюрьму, и цепи, и плеть своего надсмотрщика, и в то же время не перестают воображать себя генералами армий, пророками, королями и императорами. Я считаю делом абсолютно безнадежным попытку как-то воздействовать на умы людей, которые почитают бесчестие за честь, нравственное падение за возвышение, рабство у подлых тиранов за свободу, а истинное пренебрежение и презрение со стороны своих выско- чек-господ за знаки уважения и почтения. Чтобы излечить этих сумасшедших, их — как и всяких иных — необходимо сначала привести в подчинение.

Здравая часть общества, которая, я полагаю, достаточно велика, но, безусловно, не составляет большинство, была захвачена врасплох и теперь разрозненна, запугана и обезоружена. Необходимы более подходящие условия, чтобы эта здравая часть общества смогла применить свои способности всестороннего рассмотрения и убеждения. Это должно быть деяние власти и мудрости: власти в руках твердых, решительных патриотов, которые в состоянии отличить обманутых от предателей, которые будут править государством (если так им будет предназначено судьбой), руководствуясь рассудительным, мужественным и предусмотрительным милосердием. Я имею B виду людей, полностью свободных от всех мерзостей нынешней системы, даже если ранее она все же испачкала их души. Людей, которые заложат фундамент настоящих реформ, искореняя малейшие остатки той философии, которая кичится якобы совершенными открытиями в terra australis¹² морали. Людей, которые обустроят государство на основоположениях нравственности и политики, являющихся нашим древним, существующим с незапамятных времен, и, я надеюсь, вечным достоянием.

Такие люди должны быть приведены к власти при поддержке извне. Она может быть оказана вам из жалости, ибо, вне всякого сомнения, ни одна нация никогда столь горестно не взывала к состраданию своих соседей. Эти соседи могут ее оказать, исходя из соображений собственной безопасности. Я никогда ни об одной стране не скажу, что она безопасно себя

чувствует в Европе, пока в самом центре ее существует государство (если позволительно так его называть), основанное на принципах анархии, которое, по сути, является собранием вооруженных фанатиков, имеющих целью пропаганду принципов убийства, грабежа, бунта, мошенничества, раздора, притеснения и не- благочестия. Если бы дух и нрав Магомета¹³, навсегда (подобно тому, как при жизни он сделал это на время) упокоенного в глубине аравийских песков, были заново открыты, он стал бы объектом предостережения для осмотрительных умов. Что, если бы он поднял знамя своего фанатизма и направил его на уничтожение христианской религии в luceAsiae¹⁴ в момент, когда цивилизованный мир того времени находился в зените своего великолепия?

B начале этого века государи Европы поступили разумно, не позволив монархии Франции проглотить остальных. И теперь, по моему мнению, они не должны позволить, чтобы все монархии и республики были поглощены водоворотом этой грязной анархии. B настоящее время они могут чувствовать себя в достаточной безопасности, поскольку сейчас сила Франции по сравнению с прежней невелика. Ho время и стечение обстоятельств порождают новые опасности. Внутренние проблемы могут появиться и в других странах. A сила, подготовленная и ждущая момента, чтобы с выгодой использовать любой оборот co-

24-4215

бытий, для введения своих злодейских порядков, — эта сила всегда наготове там, где ей видятся шансы на успех. Каким милосердием могут обладать эти узурпаторы по отношению к другим суверенам и другим нациям, когда с собственным королем они обращаются со столь беспримерным неуважением и с такой жестокостью притесняют своих соотечественников?

Король Пруссии, действуя в согласии с нами, благородно вмешался для того, чтобы спасти Голландию от беспорядков. Ta же сила, в союзе со спасенной Голландией и Великобританией, отдала Нидерланды во владение императора, и властью этого государя уберегла от всех произвольных новшеств издревле унаследованное устройство этих провинций. Вец- лерская палата¹⁵восстановила епископа Льежского, несправедливо свергнутого в результате бунта его подданных. Король Пруссии не был связан ни договором, ни родственным союзом, и не имел никаких особых причин полагать, что правление императора было бы более вредоносным или более притеснительным для человеческой природы, чем правление турок. И тем не менее, просто по политическим мотивам этот государь заявил, что применит всю свою грозную силу, чтобы даже турок вырвать из когтей имперского орла.

Если такое совершается ради варварской нации, варварски пренебрегающей защитой порядка, что губительно для рода человече-

ского; ради нации, которая, принципиально состоит в вечной вражде с самим именем христианства; нации, которая не удостоит даже пожеланием мира (Салям) никого из нас; и не заключит с христианской нацией никакого более дружеского пакта, кроме перемирия; — если так поступили ради Турции, можно ли представить, что будет неучтиво, несправедливо или немилосердно, если та же самая сила будет использована для спасения из неволи добродетельного монарха (в Европе с почтением именуемого Христианнейшим), который после перерыва в 175 лет созвал всеобщее собрание сословий своего королевства, чтобы исправить злоупотребления власти и установить свободное правление, а также укрепить свой престол; монарха, который с самого начала, без принуждения, даже без каких-либо просьб, наделил свой народ такой Великой Хартией привилегий, какой ни один король никогда не даровал своим подданным? И неужели должны покорно сносить короли, любящие своих подданных, или подданные, любящие своих королей, то, что этот монарх, в самый момент совершения благодеяний был с оскорбительной жестокостью исторгнут из своего дворца шайкой предателей и убийц и находится в заточении даже в этот момент, в то время как его королевское имя и положение (sacred character) были употреблены на полное разорение тех, кого законом он был поставлен защищать?

24*

Единственным преступлением этого несчастного монарха по отношению к его народу была его попытка дать им свободное государственное устройство при сохранении монархии. И за это — пример, доселе в мире неслыханный! — он был низложен. Если суверены принимают участие в судьбе низложенного тирана, это вполне могло бы нанести урон их репутации. B этом порочном сочувствии предпоЛо- жили бы их затаенную склонность к тирании. Ho не вступиться как за своего за справедливого государя, свергнутого предателями и бунтовщиками, которые составляют проскрипционные списки (списки «врагов народа»), грабят, конфискуют и во всем жестоко притесняют своих сограждан, — это значит, по-моему, забыть, в чем заключается честь и что входит в права всякого добродетельного и законного правительства.

Я полагаю, что король Франции в равной мере является объектом политики и сострадания как Grand Seignor¹⁶ своих провинций. Я не думаю, что полное уничтожение Франции (если таковое было бы возможно) — вещь, желательная для Европы или даже для моей, соперничающей с Францией, нации. Дальновидные патриоты не считали благом для Рима, чтобы даже Карфаген¹⁷подвергся полному уничтожению. И тот был мудрым греком, мудрым с точки зрения общих интересов Греции, и в то же время — храбрым противником- спартанцем и благородным завоевателем, кто не желал, посредством разрушения Афин, сделать Грецию одноглазой.

Однако, сэр, то, что я сказал о вмешательстве иностранных государей, является лишь мнением частного человека, который не представляет ни одно из государств и не служит выразителем позиции какой-либо партии, но который полагает себя обязанным свободно и со всей необходимой энергией изложить свои настроения в связи с кризисом, столь значимым для всего человеческого рода.

Я не имею опасений, что своими откровенными рассуждениями о короле и королеве Франции я подтолкну (как вы опасаетесь) к скорейшему осуществлению предательских замыслов против них. Вы полагаете, сэр, что от узурпаторов вполне можно ждать, что они радостно ухватятся за любой предлог, лишь бы избавиться от самого названия «король». Разумеется, я не желаю зла вашему королю; но для него лучше не жить (он ведь не правит), чем служить пассивным орудием тирании и узурпации.

Я определенно хотел показать, насколько это в моих силах, что существование такого поста в исполнительной власти в их республиканской системе в высшей степени абсурдно. Ho показав это, я не сделал никакого открытия, по крайней мере — для них. Они оставили королевское имя лишь как приманку для тех французов, кто еще с почтением относится к имени короля. Они следят за этими настроениями и, как только обнаружат, что их практически не осталось, они не будут затруднять себя поиском предлогов, чтобы оправдать уничтожение имени, поскольку сама вещь у них в руках. Они использовали его как своего рода пуповину для вскормления своего противоестественного отпрыска от, так сказать, «утробы» царствующего дома как такового. A когда чудовище сможет самостоятельно находить себе пропитание, на нем останется лишь метка — знак того, что им исторгнуто то самое чрево, из которого оно изошло. Поводы нужны тиранам в редчайших случаях. Обман — слуга несправедливости, который всегда под рукой, и пока «бумажные деньги» лживых намерений и софистических доказательств обеспечивали исполнение их затей, у них не было никакой нужды в том, чтобы я обеспечил их «звонкой монетой». Ho теперь предлоги и софизмы — в прошлом; свое дело они сделали. Узурпация больше не ищет благовидных предлогов. Она всецело полагается на силу.

Ничто из того, что могу сказать я или что можете сказать вы, ни на единый час не приблизит исполнения давным-давно взлелеянного ими замысла. Несмотря на их торжественные декларации, их льстивые послания и многочисленные клятвы, которые они дали сами и заставили дать других, они убьют короля, как только отпадет нужда в его имени для их замыслов; но ни мгновением раньше. Возможно, сначала они убьют королеву, как только вновь возникшая угроза такого убийства перестанет привычным образом действовать на смятенный ум любящего супруга. B настоящее время, выгода, которую они извлекают из каждодневной угрозы жизни королевы, является единственной гарантией ее сохранения.

Они оставляют в живых монарха для того, чтобы показывать его, как какого-нибудь дикого зверя на ярмарке, будто бы у них в клетке сидел Баязид¹⁸. Они решили возбудить презрение к монархии, выставив ее — в лице самого добродетельного из всех своих королей — на всеобщее осмеяние.

Их наглость представляется мне еще более гнусной, чем их преступления. Ужасы 5 и 6 октября были менее отвратительны, чем торжество 14 июля¹⁹. Бывают ситуации (прости, Боже, если я могу подумать, что 5 и 6 октября относятся к таковым), в которых лучших из людей путают с наихудшими, а во тьме и неразберихе, в давке и свалке подобных исключительных событий бывает не так легко отличить одних от других. Необходимость имеет оправдание как таковая, даже если она — результат злодейских замыслов. Эти события могут забыться, если сами виновники предпочтут не предаваться воспоминаниям и не станут, размышляя о своих беззакониях, готовить себя на примерах прошлого к совершению новых преступлений. Истинный нрав людей проявляется именно в моменты ослабления опасности, во времена благополучия, в час, когда сердце раскрывается и смягчается для веселья и наслаждения. Если в людях есть хоть какое-то добро, оно проявляется именно тогда и никогда больше. Даже волки и тигры, насытившиеся своей добычей, смягчаются и становятся безопасными.

Именно в такие времена возвышенные умы полностью уступают бразды правления добронравию. Они со снисхождением относятся даже ко всякой неумеренности — из доброго отношения к ее жертвам, из великодушия — к побежденным. Терпят оскорбления, прощают обиды, одаривают сверх обычной меры. Сами полные достоинства, они уважают достоинство во всех, а достоинство несчастных для них вообще священно. Ho тогда же, греясь в лучах незаслуженной удачи, низкие, злобные, неблагородные и пресмыкательские души раздуваются от скопленного яда, и именно тогда они обнаруживают свое отвратительное великолепие и блистают в полном сиянии своей природной подлости и низости. Именно в эту пору ни одного здравомыслящего и благородного человека с ними невозможно спутать. Именно такое время, для них политически спокойное и безопасное, несмотря на то, что их народ только что перенес настоящий голод и не имел другой судьбы, кроме нищеты и попрошайничества, именно это время избрали ваши философские лорды для того, чтобы с показной помпой и роскошью устроить торжество для невероятного числа праздных и пустоголовых людей, искусно и тщательно по-добранных со всех уголков мира. Они соорудили громадный амфитеатр, на котором воздвигли подобие приспособления для публичного наказания с отверстиями для головы и рук[23]. Ha конструкцию они водрузили своих законных короля и королеву с оскорбительным изображением над их головами.

Там они выставили эти персоны, которым адресовано сочувствие и уважение всех благомыслящих людей, на посмеяние бессмысленной и беспринципной толпы, утратившей даже то ни о чем не говорящее благодушие, которым бывают отмечены капризно-переменчивые настроения народа. Чтобы представить сцену жестокого глумления во всей мыслимой полноте, была избрана годовщина того самого дня, когда они подвергли жизнь их государя страшной опасности и отвратительнейшим унижениям. Это случилось сразу после того, как нанятые ими безо всякой оплаты убийцы вначале подняли вооруженное восстание против короля, переманили его стражу, внезапным штурмом захватили его замок, изрубили нескольких несчастных инвалидов из его гарнизона, убили его управляющего и, словно дикие звери, разорвали на куски главу исполнительной власти его столицы, поскольку тот остался верен своей присяге на верность королю.

Пока в мире не пробудится чувство справедливости, подобное будет происходить, вплоть до самых крайних форм, не будучи чем-ли- бо спровоцировано и не встречая даже порицания. Te, кто организовал представление 14 июля, способны на любое злодейство. Они не совершают преступлений ради исполнения своих замыслов, но они замышляют то, что чревато преступлениями. B том, что они творят, нет принудительной необходимости — их побуждает к этому сама их природа. Это — современные философы, одно упоминание которых подразумевает низость, дикость, жестокосердие.

Помимо бесспорных указаний, проистекающих из духа их конкретных деяний, имеются некоторые характерные признаки в общей системе действий вашего мятущегося деспотизма, которые, по моему мнению, свидетельствуют вне всякого сомнения, что невозможно ожидать радикальной перемены в их главном настрое. Я имею в виду их схему образования подрастающего поколения, принципы, которые они намереваются внедрять и симпатии, которые они желают сформировать в умах в то время, когда они наиболее податливы.

Вместо того, чтобы формировать умы своего юношества по подобию того послушания и той умеренности, которые составляют грациозность и изящество юности, в привычке почитания знаменитых примеров и отвращения ко всему, что отдает гордыней, невоздержанностью и самообманом (проявлениям чего эта пора жизни и так достаточно подвержена), — они искусственно провоцируют эти дурные наклонности и даже приучают действовать из этих побуждений. Ничто столь не показательно, как характер книг, рекомендуемых официально. Получив эту рекомендацию, они вскоре создают дух эпохи.

Степень воздействия добродетельных учреждений на общество весьма неопределенна. Ho если образование воспринимает порок в каждую часть своей системы, то нет сомнения, что он разовьет бурную наступательную деятельность. Правительственный чиновник, который, уважая свободу печати, готов сносить все лично для него проистекающие отсюда неприятности, несет повышенную ответственность за то, каких писателей он разрешает публиковать, и разрешение должно быть дано на основе самых строгих рекомендаций, т. e. общественного почета и общественных наград.

Он должен быть осторожен, рекомендуя авторов двусмысленных и неясных в моральном плане. Он должен опасаться, чтобы в руки юношества не попали писатели, снисходительные к некоторым чертам своего характера, чтобы ученики не изучали умонастроения своего профессора вместо основоположений науки. Он обязан, прежде всего, быть особо осторожным, рекомендуя писателя с признаками поврежденного рассудка. Ибо не может быть настоящей добродетели без здравого ума, а безумие всегда порочно и вредоносно.

Национальное собрание исходит из совершенно противоположных установок. Оно рекомендует своей молодежи изучение дерзких экспериментаторов в области морали. Хорошо известно, что между депутатами не прекращается жаркий спор о том, кто из них в большей степени походит на Pycco²⁰. По правде говоря — все они на него похожи. Его кровь они перелили в свои умы и свои манеры. Лишь его они изучают, лишь над ним размышляют, ему одному достается то их свободное время, которое они выкраивают от дневных трудов неправедных и ночных дебошей.

Pycco — их канон священного писания, в своей жизни он для них — канон Поликлета^2І, в общем — совершенный образец для подражания. За право отливать статуи этому человеку и этому писателю — образцу для подражания авторам и французам — сегодня борются все парижские литейные мастерские, пуская в ход котелки своих бедняков и коло-

кола своих церквей. Если бы автор написал что-либо как гениальный геометр, то, несмотря на крайнюю порочность его моральных воззрений и практического поведения, можно было бы счесть, что, воздвигая ему статую, они чтут в нем лишь геометра. Ho Pycco — либо моралист, либо ничто. И невозможно, поэтому, имея в виду всю совокупность обстоятельств, ошибиться в оценке их замысла, связанного с выбором автора, который рекомендован к изучению в первую очередь.

Найти заменители всех тех принципов, с помощью которых до сих пор управлялась человеческая воля и человеческие поступки — вот их главная проблема. Они ищут в человеческой душе наклонности такой силы и такого свойства, чтобы они сгодились — и намного лучше, чем прежняя мораль — для целей их государства, а также могли быть усовершенствованы в целях поддержания их власти и сокрушения их врагов. Поэтому они избрали себялюбивый, льстивый, соблазнительный и нарочитый порок взамен простых обязанностей. Истинное смирение, — опора системы христианства, — некичливое, но глубокое и надежное основание всякой настоящей добродетели. Ho они его полностью отбросили как весьма болезненное в повседневной жизни и внешне совершенно непривлекательное. Их цель — соединить все природные и социальные чувства в непомерное тщеславие.

B небольших дозах и проявляемое в мелочах тщеславие — ерунда. Ho развившись во всей полноте — оно худший из всех пороков, и все они так или иначе проявляются в нем. Оно пропитывает фальшью всего человека. Оно не оставляет в нем ни грана искренности и ничего, заслуживающего доверия. Его лучшие свойства отравлены и извращены им, превращаясь в наихудшие. Хотя в распоряжении ваших повелителей имелось достаточно писателей, аморальных настолько, чтобы соответствовать смыслу их статуи (таких как Вольтер и прочие), они все же выбрали Руссо, поскольку в нем этот особенный порок, который они желали утвердить в качестве главенствующей добродетели, проявился с наибольшей очевидностью.

Был у нас в Англии этот великий профессор и основатель философии тщеславия¹¹. Поскольку у меня была замечательная возможность практически повседневного общения с ним, во мне не осталось ни малейшего сомнения в том, что единственным принципом, который воздействовал на его сердце и руководил его рассудком, было тщеславие. Этим пороком он был одержим чуть ли не до умопомешательства.

Это самое безумное эксцентрическое тщеславие и побудило этого сумасшедшего Сократа²³ Национального Собрания опубликовать безумную исповедь его безумных заблуждений и попробовать прославиться, выволакивая на свет божий потайные и пошлые пороки, которые, как нам известно, иногда могут совмещаться со значительными талантами. Тот не постиг сущность тщеславия, кто не знает, что оно — всеядно, что оно пожирает все без разбора, что оно обожает рассказывать даже о своих заблуждениях и пороках, ибо это непременно удивит и привлечет внимание, а в худшем случае — сойдет за прямоту и открытость. Именно так тщеславие извращает и употребляет во зло даже лицемерие, которое сподвиг- ло Pycco составить свое жизнеописание таким образом, что в нем совершенно отсутствуют добродетели или хотя бы один добрый поступок. Это жизнеописание есть ни что иное как дерзкий и яростный вызов, брошенный B лицо его же Творцу, которого он признает лишь чтобы похрабриться²⁴. Ваше Собрание, понимая, насколько сильнее действует конкретный пример, чем абстрактное предписание, избрало этого человека (т. e. человека без единой добродетели по его собственным словам) в качестве модели. Ему они воздвигли свою первую статую. От него они повели череду своих почетных знаков и отличий.

Именно эта новоизобретенная добродетель, канонизированная вашими хозяевами, постоянно доводила их морального героя до полного истощения запасов его мощной риторики в выражении всеобщего благоволения, в то время как в сердце его не теплилась ни одна искорка обычного родительского чувства. Бла- горосположенность ко всем существам и отсутствие живого чувства по отношению к любому индивиду, с которым профессор вступает в контакт, образует характер новой философии. Ставя себя вне общества, этот их герой тщеславия отвергает и справедливую цену совместного труда, и вознаграждение, которым обязано богатство гению и которое, будучи выплаченным, оказывает честь как дающему, так и принимающему. И после этого он выставляет свое нищенство в качестве оправдания своих преступлений.

Он тает от нежности лишь к тем, с кем его практически ничего не связывает, а затем без содрогания единого мускула на лице выбрасывает, словно отходы или экскременты, плоды своих отвратительных любовных похождений и отсылает своих детей в приют для найденышей. Медведи любят, вылизывают и воспитывают своих малышей, но ведь медведи — не философы. Тщеславие, однако, находит себе оправдание в том, что извращает обычный порядок человеческих чувств. Тысячи поклоняются сентиментальному писателю, но любящего отца едва ли знают даже в своем приходе. Под руководством этого философского преподавателя этики тщеславия они попробовали совершить во Франции полную перемену всего морального устройства человека как такового.

Государственные деятели, такие как ваши нынешние правители, существуют в насквозь поддельной, фальшивой и вымышленной атмосфере. Вырванные из естественной домашней обстановки, они оказываются на сцене, превращающей их в искусственные создания с театрально преувеличенными чувствами, рассчитанными на созерцание при сиянии свечей и на определенном расстоянии. Тщеславие всегда наготове, чтобы возобладать в любом из нас и в любой стране. И не кажется абсолютно необходимым ради исправления французов их систематическое обучение этому пороку. Ho совершенно ясно, что этот бунт явился его законнорожденным отпрыском, и теперь оно, в свою очередь, благочестиво подпитывается этим же бунтом, ежедневно получая OT него свою долю. Если система государственного устройства, предложенная Собранием, ложна и театральна, то это потому, что такова же их система управления. C ней и только с ней эта система совместима. Чтобы понять и ту, и другую, мы должны соединить нравы и политику законодателей.

Ваши практические философы, систематичные до мелочей, мудро обратились к первоисточнику всего. Поскольку отношения между родителями и детьми образуют первоосновы обычной, естественной нравственности[24], они

воздвигли памятники дикому, жестокому, пошленькому и жестокосердному отцу с возвышенными общими чувствами — любящему род человеческий, но при том ненавистнику своих близких. Ваши хозяева отвергают обязанности этих самых обычных отношений на том основании, что они противоречат свободе, что они не основаны на общественном договоре и, в соответствии с правами человека, не являются обязательными. Ибо отношения эти, разумеется, не являются результатом свободного выбора: никогда — со стороны детей и не всегда — со стороны родителей.

Следующее отношение, которое они переиначивают с помощью своих памятников Руссо — это отношение, которое по своему священному характеру следует за отношениями отцовства. Они расходятся со старомодными мыслителями, которые предполагали в педагогах возвышенные и благородные характеры и тесно связывали эту роль с родительской. Mo-

ралисты эпохи помрачения, preceptorum sancti voluere parentis esse Ioco^2b. B этот век просвещения они учат, что воспитатели должны выступать в роли модников и волокит. Они подвергают систематической порче и без того весьма к этому склонное племя (временами становящееся для вас источником неприятных проблем) — группу дерзких, задиристых литераторов, которым они, вместо их естественных, но строгих и неброских обязанностей, вменяют роли остроумцев — молодых весельчаков воинственного темперамента, небрежных в одежде искателей наслаждений. Они призывают подрастающее поколение Франции проникнуться симпатией к образу жизни, состоящему из похождений и нежданных удач, они пытаются расположить юношество к педагогам, которые подрывают священнейшие семейные устои и развращают своих воспитанниц. Они поучают народ, что соблазнители девственниц почти что под носом у их родителей могут быть безопасными жильцами в их домах и даже вполне подходящими стражами чести мужей, по праву занимающих то положение, которое молодые литераторы захватили, не испросив дозволения ни закона, ни совести.

Таким образом они обходятся без всех семейных отношений между родителями и детьми, женами и мужьями. Теперь они развращают вкус с помощью того самого учителя,

25*

который помогает им в развращении нравов. Вкус и элегантность, хотя и относятся к второстепенным качествам морального порядка, все же играют немаловажную роль в организации повседневной жизни. Моральный вкус не в силах превратить порок в добродетель, но он придает добродетели привлекательность наслаждения и бесконечно уменьшает зловредность порока.

Руссо, писатель изрядной силы и живости, абсолютно безвкусен в каком угодно смысле. Ваши хозяева, подвизающиеся у него в учениках, полагают, что всякая утонченность имеет аристократический характер. Завершающийся век полностью истощился в своих усилиях придать нашим естественным вожделениям изящество и благородство, в прививании их высшим классам и сословиям, и это лишь видимость, что сии свойства принадлежат им естественным образом и по справедливости. Ваши хозяева исполнены решимости с помощью Pycco разрушить эти аристократические предрассудки.

Страсть, именуемая любовью, столь всеохватна и всемогуща, она играет столь существенную роль в тот период жизни, когда окончательно формируется характер человека, что все обстоятельства и принципы того, как она влечет к себе и поражает воображение, становятся исключительно важными для нравов и манер всякого общества. Ваши правители отлично знают это, и в своих систематических усилиях по изменению ваших манер в соответствии с их политикой никого они не нашли столь удобным как Руссо.

При его посредстве они обучают людей любви на манер философов. Это значит, что они учат людей, учат французов любви безо всякой галантности, любви, нисколько не напоминающей тот утонченный цветок нежной юности, который, если и не помещает ее среди добродетелей, то уж точно — среди ее украшений. Вместо этой страсти, естественным образом соединенной с изяществом и тонкими манерами, они впрыскивают в свое юношество бесформенную, грубую, дурно пахнущую, мрачную, возбуждающую ярость мешанину педантизма и сладострастия — метафизические размышления, смешанные с грубейшей чувственностью. Таково общее моральное учение о страстях, которое можно найти у их знаменитого философа в его знаменитом произведении философического волокитства — в «Новой Эло- изе»²⁶.

Когда ограждение от подобного рода преподавателей галантности опрокинуто, и ваши семьи не защищены более честным достоинством и похвальными домашними предрассудками, остается лишь один шаг до устрашающего нравственного повреждения. Правители в Национальном Собрании очень надеются, что женская половина первых семей Франции может оказаться легкой добычей учителей танцев, скрипачей, закройщиков, парикмахеров, комнатных слуг и других деятельных граждан того же разбора, которые, будучи допущены в ваши дома и став наполовину вашими домашними, могут войти в ваше общество на основе постоянных или временных отношений. Они законом уравняли этих людей с вами. Насаждая моральный руссоизм, они превратили их в ваших соперников. Действуя таким образом, эти великие законодатели довели до конца свои планы всеобщего уравнения и воздвигли свои права человека на весьма надежном фундаменте.

Я абсолютно уверен в том, что к такого рода позорному злу привели именно писания Руссо. Я нередко дивился тому, что им восторгаются и ему следуют значительно больше на континенте, чем у нас. Возможно, таинственное обаяние языка отчасти объясняет это различие. Мы определенно ощущаем и до определенной степени чувствуем пышущий, оживленный и возбуждающий стиль этого писателя, хотя B то же время мы находим его небрежным, расплывчатым и безвкусным с точки зрения композиции его сочинений. Bce его персонажи практически в равной степени проработаны и представлены без соответствующего подбора и соподчинения частей повествования. Его писания слишком растянуты, а манера письма весьма однообразна. Hac не захватывает целиком и полностью ни одна из его работ, хотя в каждой из них имеются наблюдения, которые временами обнаруживают яркие прозрения в глубины человеческой природы. Ho его учения, взятые в целом, настолько далеки от реальной жизни и реальных манер, что нам и в голову не приходит заимствовать из них правила для законодательства и поведения, или же для подкрепления и иллюстрации чего бы то ни было ссылками на его мнения. Их судьба в нашей стране хорошо описывается одним древним парадоксом:

Cum ventum ad verum est sensus moresque

repugnant,

Atque ipsa utilitasjusti prope mater et aequi²⁷.

Вероятно, дерзкие умствования более приемлемы, поскольку более в новинку у вас, чем у нас — давным-давно уже пресытившихся ими. У нас и сейчас, как в течение двух последних веков, в значительно большем ходу, чем, как я полагаю, на континенте, старинные здравомыслящие авторы. Они занимают наши умы. Они предписывают нам очередной вкус или поворот мыслей. Благодаря им мы можем совершенно безболезненно на краткий миг развлечься парадоксальной моралью.

Я отнюдь не считаю этого автора целиком лишенным здравых понятий. При всей его беспорядочности нужно считаться с тем, что по временам он морален и морален в весьма возвышенном смысле. Ho общий дух и направленность его трудов — вредоносны, и в особенности благодаря этой смеси. Ибо полнейшая бесчувственность несовместима с красноречием, и душа (хотя и подверженная порче, но сама по себе не порочная) отвергла и оттолкнула бы от себя с отвращением поучения чистого и беспримесного зла. Эти авторы даже добродетель ухитряются превращать в сводню порока.

Однако меня в меньшей степени интересует автор, нежели Собрание, систематически извращающее мораль с помощью его средств. И меня, признаюсь, приводит в отчаяние безнадежность попыток воздействовать на души их последователей через разум, честь или совесть. Грандиозной задачей ваших тиранов является уничтожение благородного сословия Франции, и с этой целью они изо всех своих сил стремятся уничтожить все признаки тех отношений, которые могли обеспечить знати могущество или хотя бы безопасность. Чтобы разрушить этот порядок, они заразили пороком все общество.

Чтобы никто не смог — на основе ложных чувств солидарности этой Новой Элоизы — объединиться против их тирании, они усиливаются подорвать те принципы доверия и верности дому, которые задают дисциплину общественной жизни. Они пропагандируют принципы, согласно которым каждый слуга может считать если не обязанностью, то по меньшей мере своей привилегией доносительство на своего хозяина. Согласно этим принципам любой сколько-нибудь заметный отец семейства утрачивает священную неприкосновенность своего дома. Debet sua cuique domus esse perfugium tu tissimum²⁸, — утверждает закон, который ваши законодатели первоначально всеми силами постарались оспорить, а затем и отменить. Они разрушили спокойствие и безопасность домашней жизни, превратив дом из укрытия в мрачную тюрьму, в которой отец семейства принужден влачить жалкое существование, угроз которому тем больше, чем больше кажущихся средств защиты. Где он — хуже чем обитатель камеры одиночного заключения в толпе своих домашних и вынужден больше опасаться своих слуг и домочадцев, чем нанятой кровожадной толпы бродяг, готовых вздернуть его на фонарь.

Таким же образом и с той же целью они всеми силами стремятся уничтожить тот трибунал совести, который существует независимо от всяких эдиктов и декретов. Ваши деспоты правят с помощью страха. Они знают, что человека, живущего в страхе Божием, невозможно запугать ничем. И потому они искореняют из душ людских с помощью своего Вольтера, своего Гельвеция²⁹и остальных соучастников этой бесславной банды, тот единственный вид страха, который порождает истинное мужество. Их цель — довести своих сограждан до такого состояния, когда единственно перед чем они будут трепетать, это перед их следственным комитетом и их фонарем.

Обнаружив все выгоды убийства в ходе создания своей тирании, именно к этому самому надежному средству они прибегают для ее поддержки. Любой, кто противится их деяниям или заподозрен в замысле оказать сопротивление, должен будет ответить своей жизнью или жизнями своей жены и детей. Эту позорную, жестокую и трусливую практику убийств они имеют бесстыдство именовать щадящей. Они похваляются тем, что узурпировали власть скорее запугав, нежели применив силу, и что немного своевременных убийств предотвратили кровопролитие многих сражений. Нет сомнения, что они увеличат количество этих актов пощады при любом удобном поводе. Ужасающими, однако, окажутся последствия их попыток избежать зол войны с помощью щадящей политики убийств.

Если они, достойно наказав виновных, не осудят этой практики — а они этого не сделают, как не откажутся и от своей политики в целом, то любой иностранный государь, буде он вступит на землю Франции, вынужден будет вести себя здесь как в стране убийц. Правила цивилизованной войны не будут применяться — не в праве французы, действующие на основе нынешней системы, ожидать этого. Te, чьей всем известной политикой является умертвление любого гражданина, заподозренного в недовольстве их тиранией и разложение армий своих открытых противников, должны ожидать в ответ крайнюю враждебность. Всякая военная операция, которая не будет сражением, станет военной казнью. Это породит акты возмездия с вашей стороны, а каждый такой акт вызовет очередное отмщение. Адские псы войны без поводков и намордников будут спущены с обеих сторон. Новая школа человекоубийства и варварства, основанная в Париже, уничтожив (по ее лживым уверениям) все прочие манеры и принципы, которыми до сих пор живет цивилизованная Европа, уничтожит и цивилизованные способы ведения войны, которые, более, чем что-либо иное, отличают Христианский мир. Таков приближающийся золотой век, который Вергилий вашего Собрания воспел в обращении к своему Поллиону³⁰!

При таком положении ваших политических, гражданских и общественных нравов и манер, каким образом вам может повредить свободное обсуждение ваших дел? Предосторожность нужна лишь тем, кому есть, что терять. Все, что сказано мною в оправдание того, что я не опасаюсь неприятностей в результате открытого обсуждения абсурдных последствий, вытекающих из отношений между законным королем и режимом самозванщины, приложимо к оправданию моего разоблачительного описания положения армии, также сделавшейся объектом софистической узурпации. Эти тираны не хотят слышать никаких доказательств того, что они и сами должны ощущать ежедневно, — т. e. что ни одна нормальная армия не сможет существовать, будучи построенной на их принципах. Им не нужен наблюдатель, чтобы предложить политику избавления от армии, как и от короля, при первом же случае, когда они будут способны осуществить эту ме- РУ.

Как надеется поступить ваша армия, чтобы вернуть ваши свободы — мне неведомо. B настоящее время, подчиняясь приказам, якобы исходящим от короля, который, как им хорошо известно, совершенно безвластен и который никогда не выдаст мандата, не направленного непосредственно или в своих отдаленных последствиях на его собственное уничтожение, ваша армия, похоже, образует одно из главных звеньев в цепи того рабства анархии, с помощью которой жестокая узурпация удерживает обескураженный народ одновременно и в подчинении, и в замешательстве.

Вы спрашиваете меня, что я думаю о поведении генерала Монка³¹. Как его пример может быть использован в вашем случае, я сказать не могу. Я сомневаюсь, что у вас во Франции найдется человек, способный также послужить делу монархии, как служил английской монархии Монк. Армия, которой командовал Монк, была в смысле дисциплины доведена Кромвелем до поныне непревзойденного совершенства. Она была, кроме того, просто превосходной по своему составу. Солдаты отличались высочайшим — хотя и на свой манер — благочестием, строжайшим соблюдением всех уставов и даже суровостью правил поведения. Храбрые в бою, они в местах расквартирования вели себя умеренно, спокойно и порядочно. Это были люди, у которых вызывала отвращение даже сама идея убийства своих офицеров или вообще — человекоубийства. Они (те, по крайней мере, кто служил на этом острове) с беззаветной преданностью относились к тем генералам, которые хорошо обходились с ними и талантливо ими командовали. Получив такую армию, можно на нее положиться. И я сомневаюсь, что даже если вы сумеете найти своего Монка, этот Монк сумеет найти такую армию во Франции.

Я конечно же согласен с вами, что нашей конституцией мы обязаны, по всей вероятности, восстановлению английской монархии. Положение дел, от которого Монк избавил Англию, не было ни в каком смысле столь удручающем по сравнению с тем, что происходит у вас и что, весьма вероятно, будет продолжаться при сохранении власти в тех же руках. Кромвель спас Англию от анархии. Его правительство, будучи военным и деспотическим, действовало на основе установленных правил.

Господство меча и ярма принесло желанные плоды. После его смерти анархии скорее страшились, нежели ощущали ее на деле. Каждый чувствовал себя безопасно в своем доме и каждый был спокоен за свою собственность. Ho необходимо отметить, что Монк освободил нашу страну от серьезных и справедливых опасений как в отношении наступления анархии, так и в связи с возможностью установления тирании в той или иной форме. Король, которого он дал нам, действительно оказался полной противоположностью вашему добросердечному суверену, который в награду за то, что попытался даровать свободу своим подданным, угасает теперь в тюрьме.

Человек, которого дал нам Монк, не имел никакого понятия о своих обязанностях в качестве государя³². Это был человек, совершенно не озабоченный поддержанием достоинства доставшейся ему короны, без всякой любви к своему народу, — распутный, лживый, падкий на подкуп и лишенный вообще каких-либо положительных качеств за исключением приятности в обращении и манер джентльмена. И однако восстановление нашей монархии — даже в лице такого государя — было для нас решающим, ибо без монархии в Англии мы бы совершенно точно никогда не имели ни мира, ни свободы. Именно исходя из этого убеждения, первое, что мы сделали в революции 1688 г. — это посадили на трон реального короля³³. A до того, как это могло быть сделано соответствующим законным образом, руководители нации даже и не пытались властвовать иначе как признавая себя временным правительством. Они постоянно просили принца Оранского принять на себя правление. B действительности трон не пустовал ни часа.

Ваши основные законы, так же как и наши, предполагают монархию. Сэр, Ваша ревностная и упорная защита монархии обнаруживает не только то, что честь и верность для Bac святы и почитаемы, но также и Вашу подкрепленную знанием приверженность реальному благополучию и свободам Вашей страны. Я неловко выразился, если дал вам повод вообразить, что я предпочитаю линию поведения тех, кто отступился от борьбы и прекратил сражаться, — Вашей, т. e. человека, который с мужеством и упорством почти сверхестествен- ным боролся против тирании и оставался на поле боя до конца. Вы видите, что я исправил ту часть, которая вызвала возражения, в издании, ныне посылаемом Вам.

B самом деле, в столь чудовищно трудном положении, как ваше, очень нелегко советовать, какую, с политической точки зрения, линию лучше всего выбрать. Я не в силах сурово осуждать тех, кто совершенно не B состоянии выносить одного вида тех людей на троне законодательства, которым место на скамье подсудимых в качестве обвиняемых по уголовным делам. Если усталость, отвращение, необоримая тошнота гонят их прочь от этого зрелища, ubi miseriarum pars ibY minima erat> vi- dere et aspici³⁴, — я не могу винить их. У того должно быть твердокаменное сердце, кто смог бы выслушивать сборище предателей, раздувшихся от нежданной и незаслуженной власти, полученной с помощью низкого, трусливого и вероломного бунта, — и обходящихся с честнейшими своими согражданами как с бунтовщиками потому, что они не стали добросовестно подчиняться вопреки велению своей совести и отказались присягать в активном соучастии в своем собственном уничтожении.

Как мог бы обычный человек, состоящий из плоти и крови, вынести зрелище, когда вчерашние неприметные обитатели прихожих сегодня презрительно оскорбляют людей, исключительных по своему положению, по священному достоинству сана, по благородству характера, ныне, на склоне жизни барахтающихся среди обломков постигшего их крушения!? Зрелище, когда эти преступники станут говорить людям, которых они только что обобрали до нитки, что им позволено иметь лишь столько, чтобы не умереть от голода! И, ко всему прочему, что они обязаны теперь склонять свои седины над плугом, чтобы добывать себе скудное пропитание трудом своих рук!

Последнее и наихудшее: кто способен выслушивать этот противоестественный, наглый

и дикий деспотизм, именуемый свободой? Если даже здесь, на безопасном расстоянии, сидя покойно возле камина, я не могу без возмущения читать их постановления и речи, станут ли я осуждать тех, кто бежал прочь, лишь бы не видеть и не слышать все эти ужасы? Нет, нет! У человечества нет права требовать, чтобы мы отдали себя в рабство их преступлению и наглости или чтобы мы самоотверженно служили им. Души, крайне огорченные зрелищем поруганной добродетели, исполненные благородного презрения по отношению к горделиво торжествующей низости, нередко лишены выбора в том, держаться ли им до конца. Их телосложение (которое могло бы показаться просто вызывающим для дыбы) не позволяет им выдерживать такие муки. Что-то совершенно исключительное должно укреплять их стойкость.

Ho если я все-таки вынужден сравнивать, я без колебаний принимаю сторону не людей обычных, а тех героев, кто посреди отчаяния борется, не оставляя надежды, кто подчиняет свои чувства своим обязанностям, кто ради дела человечности, свободы и чести оставляет все радости жизни и каждый день подвергает риску самое эту жизнь. Воздайте мне справедливость в том, чтобы поверить, что я никогда не смогу предпочесть любую конкретную добродетель (все-таки — добродетель) неодолимому упорству и продиктованному глу-

26-4215

боким чувством терпению тех, кто день и ночь бодрствует у постели своей впавшей в безумие страны, кто из любви к этому дорогому и благородному имени сносит всю отвратительность и все оплеухи от своей взбудораженной матери.

Сэр, я в самом деле смотрю на вас как на настоящих мучеников. Я вас считаю солдатами, которые действуют в духе нашего Верховного главнокомандующего и Капитана нашего спасения, а не тех, кто покинул вас. Хотя я должен бы сначала проверить себя очень тщательно и убедиться, что на их месте держался бы лучше, прежде чем осуждать их. Уверяю Вас, сэр, что когда у меня перед глазами пример Вашей непобедимой верности вашему Суверену и вашей стране, мужество, стойкость, великодушие, долготерпение в страданиях Bac самих, а также аббата Мори, г-на Казалеса³⁵и многих других достойных личностей из всех сословий, представленных в вашем Собрании, я забываю, ослепленный сиянием этих выдающихся качеств, что с вашей стороны было продемонстрировано красноречие столь логичное, мужественное и убедительное, что вряд ли оно было превзойдено когда-либо и в какой-либо стране. Ho ваши таланты меркнут, когда перед моим восхищенным взором предстают ваши добродетели.

Что же касается гг. Мунье и Лалли³⁶, то я всегда желал воздать должное им самими, их

красноречию и по справедливости оценить чистоту их общих помыслов. Честно говоря, с самого начала я вполне предвидел тот вред, который они — со всеми своими талантами и добрыми намерениями — принесут своей стране из-за своего исключительного доверия ко всякого рода системам. Ho их нетерпение имело эпидемическую природу. Они были молоды и неопытны: и когда же людям молодым и неопытным научиться осторожности и недоверию по отношению к самим себе?! И когда же людям — и молодым, и старым — неожиданно вознесенным на вершину власти, обычно недоступную даже самодержцам и императорам, научиться такому качеству как умеренность?!

Монархи, как правило, с уважением относятся к установленному порядку вещей, сами основы которого им весьма затруднительно изменить и которому они обязаны соответствовать даже если не существует никаких положительных ограничений их власти. A эти благородные господа возомнили себя призванными пересоздать государство и даже весь строй гражданского общества как таковой. И не удивительно, что они тешили себя опасными иллюзиями, когда сами королевские министры — хранители священного наследия монархии — были столь заражены инфекцией проектов и систем (я не решаюсь подозревать здесь подготовленную заранее черную изме-

26*

ну), что публично объявляли о планах и схемах правительства, как будто дело шло о восстановлении госпиталя, дотла уничтоженного огнем. И что же это было, как не разнуздание ража скоропалительных измышлений в народе, и без того слишком легко отдающемся под водительство разгоряченного воображения и беспокойного духа приключений!

Провинность г. Мунье и г. Лалли была велика, — но по тем временам весьма типична. И коль скоро эти благородные господа остановились, ужаснувшись вины и общественных бедствий, которые разверзла перед ними бездна этих непроницаемо-бездонных отвлеченных умствований, — я прощаю им их первую ошибку. Они совершили ее вместе CO столь многими. Ho покаяние принадлежит им одним.

Te, кто считают Мунье и Лалли дезертирами, самих себя должны считать убийцами и предателями: ибо от чего же иного, как не от убийства и предательства, бежали эти двое? Co своей стороны, я чту их за то, что ошибку они не довели до преступления. И если бы я действительно полагал, что опыт их не излечил; что до них не дошло, что всякий, приступающий к реформе государства, обязан сначала понять и принять определенное наличное устройство правления, которое и подлежит реформированию; что на множестве примеров они не убедились в том, что прежде, чем вводить свободу, во Франции необходимо ввести все прежние освященные обычаем различия между людьми и общественными классами с помощью восстановления порядка и всех видов собственности и посредством восстановления монархии; что они не удостоверились воочию, что не надо было смешивать эти классы лишь затем, чтобы потом снова их возвращать к жизни и разделять; что они не убедились в том, что правительство, построенное по схеме приходского и клубного управления, ведет государство по неверному пути и есть лишь подлая и бессмысленная придумка (ради устройства всего по подобию верховной власти), — то тогда я считал бы допустимым напоминать им о прежней их поспешности до их последнего вздоха.

Вы мягко упрекнули меня в том, что, рисуя картину вашей катастрофической ситуации, я не предлагаю никакого плана излечения. Увы, сэр! Предложение планов без учета обстоятельств как раз и есть причина всех ваших бед. И я никогда не позволю себе усугублять, посредством собственных отвлеченных умствований, то зло, которое принесли вам отвлеченные умствования других. Ваша болезнь, в этом отношении, есть расстройство от переедания. Вы, похоже, думаете, что мое нежелание поделиться с Вами своими скромными идеями может проистекать из безразличия к благоденствию чужестранной, а иногда и враждебной нации. Нет сэр, я искренне заверяю Bac в том, что моя сдержанность обусловлена не этим. Это ли письмо, разросшееся до величины второй книги, есть свидетельство национальной антипатии или хотя бы национального безразличия?

Я обязан был бы действовать столь же осмотрительно при похожем состоянии наших домашних дел. Самое лучшее, что я мог бы сделать — это рискнуть дать какой-нибудь совет в каком-нибудь случае. Священная обязанность советующего (даже одного из самых непогрешимых) принудила бы меня, перед лицом реального врага, действовать так, как будто бы заинтересованная сторона — это мой лучший друг. Ho я не рискую пускаться в отвлеченные умствования, имея лишь то представление о ваших делах, которым в настоящий момент располагаю. Моя осторожность обусловлена не безразличием, а беспокойством за ваше благополучие; она вызвана единственно моим страхом оказаться автором легкомысленного совета.

Это не означает, что, обозрев эту странную последовательность событий, я не позволил своему рассудку предаться по их поводу самым разнообразным политическим умозрениям. Ho, не принуждаемый такими положительными обязанностями, которые не позволяют мне отказаться от высказывания собственного мнения, не будучи призван никем из правителей, без какого бы то ни было авторитета (каков я и есть) и без уверенности, — я изменил бы моим представлениям о том, кем подобает быть мне и что я мог бы предложить полезного другим, если бы я самовольно навязывал свой проект нации, не будучи уверен, что обстоятельства способствуют его применению.

Да позволено мне будет сказать, что будь я уверен в своих расплывчатых, общйх идеях в той же степени, в какой я обязан не доверять им, я никогда бы не решился оглашать их в качестве того, что проникает в самую суть происходящего у вас. Я должен увидеть все собственными глазами. Я должен, в каком-то смысле, пощупать не только то, что уже установилось, но и преходящие обстоятельства данного момента, прежде чем я мог бы отважиться предложить хоть какой-то политический проект. Я должен знать реальную силу и расположенность к тому, чтобы этот проект принять, осуществить и довести до конца несмотря на трудности. Я должен знать все, что ему способствует и препятствует. Я должен принять в расчет средства корректировки плана в случае, если таковая понадобится. Я должен иметь в виду положение дел, я должен видеть людей. Если обстоятельства и люди не соответствуют замыслу, то наилучшие умозрительные проекты могут оказаться не только бесполезными, но и прямо вредными.

Планы должны создаваться для людей. Тщетно надеяться на то, что мы сможем подогнать людей и природу вещей под наши замыслы. Сторонний наблюдатель непременно ошибется в своих суждениях о людях. При ближайшем рассмотрении они всегда оказываются отнюдь не теми, кем представлялись издалека. Отнюдь! Перспектива меняется и представляет их в прямой противоположности тому, что вы думали о них. Суждения, выносимые нами на расстоянии, будучи неопределенными в отношении людей, должны исходить из наихудшего расклада обстоятельств, которые, словно быстропроходящие облака, беспрерывно изменяют свои формы и оттенки.

Восточные политики ничего не предпринимают, не узнав мнения астрологов относительно наиболее удачного момента для действия. Они правы, если в их распоряжении не имеется ничего другого: ибо представление об удаче уже в какой-то степени ведет к овладению ею. Более умудренные и прозорливые государственные мужи также ждут удачного момен-. та. Ho они ищут его не в сочетании и противостоянии планет, а в сочетании и противостоянии людей и вещей. Именно эти последние составляют их астрологический календарь.

Чтобы проиллюстрировать вред от мудрого плана, составленного без всякого внимания к средствам и обстоятельствам, нет необходимости углубляться далее вашей совсем недавней истории. B условиях, в которых пребывала Франция три года назад, что могло быть предложено лучшего, что менее всего отдавало безоглядным теоретизированием, что в наибольшей степени удовлетворяло всем требованиям касаемо полного исправления злоупотреблений правительства, нежели созыв всесословного собрания³⁷? Я полагаю, что ничего лучшего тогда и вообразить было нельзя.

Ho я осуждал тогда и теперь все еще дерзаю осуждать ваш парламент Парижа за то, что короля не поставили в известность о том, насколько эта правильная мера являлась самой критической и трудной из всех возможных, такой мерой, избрание которой делало абсолютно необходимыми величайшую предусмотрительность и огромную массу предосторожностей. Само признание того, что правительство либо нуждается в определенной перестройке, либо должно умерить всеобщее недовольство, ведет к потере половины его репутации и обессиливает его, поскольку сила правительства прямо зависит от его репутации. И поэтому было необходимо в первую очередь обезопасить само правительство, коль скоро оно добровольно подвергло себя такой операции, как всеобщая реформа, да еще и выполняемая руками тех, кто скорее ощущал болезнь, нежели обладал рациональными средствами ее излечения.

Могут сказать, что позаботиться об этом и принять меры предосторожности более естественным образом входило в обязанности королевских министров, нежели парламента. Они и позаботились! Ho каждый должен сознавать ответственность за подаваемые советы, когда неизвестно, способны ли те, кому эти советы даются, выполнять предложенный план в точном соответствии с первоначальными идеями. Трем или четырем министрам нельзя было доверять судьбу французской монархии, всех сословий и положений, всей собственности королевства. Что можно сказать о благоразумии тех, кто, зная тогдашние настроения французского народа, задумал собрать сословия в таком месте как Версаль?

Парламент Парижа сделал нечто худшее, нежели просто вселил эту близорукую уверенность в короля. Ибо, словно бы принимая названия за сами вещи, они не замечали всех явных отклонений от первоначальных принципов в ходе выполнения ими же предложенного плана, а скорее даже поощряли их. Для парламента Парижа (как хранителя древних законов, образцов их применения и конституции королевства) эти отклонения не должны были сойти с рук без строжайшего выговора со стороны трона. Это должно было прозвучать сигналом тревоги для всей нации, подобно тому, как это происходило в случаях, бесконечно менее важных. Под предлогом воскрешения старинного устройства парламент провел в жизнь одно из самых радикальных и далеко идущих по своим последствиям нововведений, причем осуществил это деспотическими средствами. Члены парламенты вынудили министров принять совершенно новую модель представительства для tiers etaf*, а также серьезно изменить способ представительства для духовенства, и, таким образом, разрушить освященные стариной пропорции сословного представительства. У короля — это бесспорно — не было прав вводить эти изменения. И вот тут-то парламент как раз и не справился со своими обязанностями, а из-за этого привел к гибели страну и погиб сам.

Какое огромное количество ошибок, приведшее к множеству несчастий, проистекло всего лишь из одного источника, а именно: из принятия определенных универсальных максим без рассмотрения обстоятельств, времени, места, возможного развития событий и людей! Если мы тщательнейшим образом не учитываем всего этого, наше сегодняшнее лекарство уже назавтра превращается в яд. Если какая-то мера являлась, рассуждая абстрактно, наилучшей, — то это и был созыв всесословного собрания — Ea visa salus morientibus una³⁹. Определенно — так тогда казалось всем. Ho примите в расчет последствия невнимания к кризисным моментам, к симптомам, ясно указывающим на характер болезни и по разному проявляющимся при различном телосложении, характере внутреннего устройства, крово- и лимфообращения.

Mox fuerat hoc ipsum exitio; furiisque refecti, Arde- bant; ipsique suos,jam morte sub aegra, Discissos nudis laniabant dentibus artus⁴⁰.

Так микстура, прописанная для укрепления государственного устройства, для преодоления разделений, для объединения людских душ, вызвала слабоумие, горячку, разногласия и полный распад.

По ходу дела я, похоже, ответил и на другие ваши вопросы: например, подходит ли британская конституция к вашим обстоятельствам? Когда я хвалил британскую конституцию и рекомендовал основательно ее изучать, я вовсе не предлагал ни вам, ни какому-либо другому народу рабски копировать внешние формы и исторически возникшие особенности (positive arrangement) устройства нашего государства. Я имел в виду рекомендовать лишь принципы, на которых оно созидалось, и общую политику, с помощью которой оно подвергалось постепенному улучшению посредством элементов, общих для нас с вами. Я уверен, что это — не моя собственная умозрительная теория. Это — не совет, понуждающий вас к рискованному экспериментированию.

Я полагал, что мудрость следует находить в освященных стариной принципах, когда речь идет об обширных империях, в которых уважается свобода. Я считал, что наши принципы представлены у вас в ваших старинных формах и в таком же совершенстве, в како-

вом они имелись у нас изначально. Если ваши сословия согласились (как, я полагаю, и было) с определенным порядком вещей, значит он и был наилучшим для вас. И поскольку ваше государственное устройство сформировалось на принципах, схожих с нашими, моя идея состояла в том, что и вы могли бы производить улучшения подобно нам — приноравливая их к данному положению и потребностям времени, к условиям собственности в вашей стране, и имея в виду сохранение этой собственности, а также существеннейших оснований вашей монархии, в качестве главнейших целей всех ваших реформ.

Я не советую вам вводить Палату Лордов⁴¹, Ваша старинная система представительства родовой знати (в ваших обстоятельствах) кажется мне значительно более подходящей. Я знаю, что у вас группа людей высокого положения предала своих избирателей, их доверие, свое достоинство, своего короля и свою страну тем, что поставила себя вровень со своими лакеями, и что благодаря этому унижению они могут затем поставить себя выше равных им по знатности. Некоторые из них даже носились с проектом, согласно которому в награду за их черное вероломство и нравственное падение их могли бы избрать для образования нового сословия и они бы учредили Палату Лордов. Полагаете ли Вы, что под именем британской конституции я намеревался рекомендовать вам таких лордов, сделанных из подобного рода теста? Я, однако, не стану перечислять здесь всех тех, кто является почитателем этой схемы.

Если бы вам пришлось теперь учреждать такую палату равных, то она, по моему мнению, имела бы весьма мало общего с нашей по происхождению, характеру и поставленным перед ней задачам, разрушив, в то же время, вашу настоящую естественную знать. Ho, если вам не подходит Палата Лордов, в еще меньшей степени вы, по моему мнению, способны создать что-либо, что фактически или по существу могло бы соответствовать (в интересах устойчивого и упорядоченного правительства) нашей Палате Общин. Эта палата внутри себя является значительно более тонкой и искусственной комбинацией частей и сил, чем обычно думают. Что связывает ее с другими частями государственного устройства; что позволяет ей быть одновременно и надежнейшей опорой правительства, и осуществлять над ним строгий контроль: что позволяет ей столь замечательно служить такой монархии, которую она, ограничивая, охраняет и укрепляет, — все это потребовало бы длительного рассуждения, позволительного обладающему досугом человеку созерцательного склада ума, но не тому, в чьи обязанности входит на практике представлять людям благословенные преимущества такой конституции.

Ваше tiers etat не являлось Палатой Общин⁴² ни в действительности, ни по существу. Вам было абсолютно необходимо что-то еще, чтобы исправить явные недостатки такого политического тела, как ваше третье сословие. Трезво и беспристрастно рассмотрев вашу старинную конституцию в связи со всеми теперешними обстоятельствами, я был абсолютно убежден, что корона, в том положении, которое она занимает в общем порядке вещей (и, весьма вероятно, будет занимать, если вы вообще намереваетесь сохранить хоть какую-то монархию), была и продолжает оставаться неспособной одна и сама по себе обеспечивать справедливое равновесие между двумя сословиями и, в то же время, служить целям защиты правительства внутри и извне.

Я всецело держусь того принципа, что при реформировании государства нужно пользоваться лишь наличными материалами и потому разделяю мнение, что представительство духовенства в качестве отдельного сословия являлось институтом, имеющим более тесную связь со всеми остальными сословиями, нежели каждое из них с каким-либо другим; что оно прекрасно подходило для того, чтобы соединять их и иметь свое место в любом мудро устроенном монархическом государстве. И если я ссылаюсь на вашу первоначальную конституцию и считаю ее по существу действительно хорошей, я в этом случае, как и во всех остальных, отнюдь не пытаюсь забавлять вас своими выдумками. Определенная неумеренность интеллекта — болезнь времени и источник всех остальных его болезней. Я изо всех сил постараюсь не заразиться ею. Ваши архитекторы строят без фундамента. Я с готовностью протянул бы руку помощи для поддержания любой надстройки, коль скоро таковая будет возведена — но сначала я сказал бы: помогите себе сами.

Вы полагаете, сэр, и возможно полагаете справедливо, что, рассуждая чисто теоретически, для удовлетворения всех потребностей империи, расположенной таким образом, как империя французская, ее король должен обладать куда большей властью, нежели та, коя имеется у короля Англии согласно букве нашей конституции. Самомалейшую степень власти, необходимой государству и не повреждающей разумную и моральную свободу (freedom) индивидов, ту личную свободу (!iberty) и личную безопасность, которые в основном и обеспечивают крепость, процветание, счастье и достоинство нации; самомалейшую степень власти, которая не предполагает полное отсутствие всякого контроля и всякой ответственности CO стороны министров, — король Франции, вообще говоря, иметь должен. Ho будет ли конкретная мера властного авторитета, предписанная буквой закона королю Великобритании, соответствовать внутренним и внешним

задачам французской монархии, — на этот счет я не рискну выносить свое суждение.

Здесь, как в отношении предоставленной власти, так и в отношении ее ограничений, мы всегда продвигались с осторожностью. Составные части нашего государственного устройства постепенно и почти неощутимо, в течение длительного времени приспосабливались друг к Другу, к выполнению как своих общих, так и отдельных задач. Ho это взаимное согласование соперничающих частей ни в нашей стране, ни в вашей, ни в какой-либо другой не могло быть и никогда не будет результатом отдельного мгновенного предписания, и ни один здравомыслящий человек никогда и не подумает действовать подобным образом.

Я полагаю, сэр, что многие на континенте совершенно ошибочно оценивают положение короля Великобритании. Он — настоящий король, а не чиновник исполнительной власти. Если он не станет обременять себя не имеющими значения мелочами, не пожелает унижать себя, становясь одной из сторон в мелочных склоках, я далеко не уверен, что король Великобритании во всем, что касается его как короля или безусловно разумного человека, который соединяет свою общественную выгоду со своим личным удовлетворением, — не обладает более реальной, прочной и пространной властью, нежели та, которой король Франции был наделен до этой злополучной революции.

27-4215

Непосредственная власть короля Англии весьма существенна. Его опосредованная и значительно более определенная власть на самом деле велика. Он не нуждается ни в чем с точки зрения его достоинства, с точки зрения его блеска, с точки зрения его авторитета и совершенно ни в чем — с точки зрения уважения за рубежом. Было ли когда-нибудь, чтобы король Англии, стремясь снискать к себе уважение, заигрывал или даже трепетал перед каким-либо европейским государством?

Я неизменно остаюсь при мнении, что ваши сословия, а именно те три, как они существовали в 1614 r., вполне могли бы быть включены в работоспособную и гармоничную систему взаимодействия с королевским авторитетом. Такое сословное устройство являлось естественной и единственной справедливой системой представительства для Франции. Оно выросло из освященных обычаем условий, отношений и взаимоуравновешивающих требований людей. Оно выросло из всех обстоятельств страны и из определенного положения собственности. Злосчастный план ваших нынешних господ состоит не в том, чтобы приспособить конституцию под данный народ, но в том, чтобы полностью разрушить порядок вещей, разорвать все отношения, изменить состояние нации и подорвать собственность, чтобы подогнать их страну под их теорию конституции.

До тех пор, пока вы не завершили этот великий труд по объединению в гармоничное целое противостоящих друг другу сил — «the work oflabour long. and endless praise»⁴³ — лишь с величайшей предосторожностью должно было сокращать полномочия королевской власти, которая лишь и была способна удерживать в единстве сравнительно разнородную массу ваших сословий. Ho теперь все эти рассуждения не имеют смысла. Ради чего мы должны обсуждать ограничения королевской власти, если ваш король — в тюрьме? K чему эти отвлеченные рассуждения о мере и критерии свободы? Я очень и очень серьезно сомневаюсь в том, созрела ли Франция для свободы вообще.

Люди достойны гражданской свободы в точном соответствии с их готовностью накладывать моральные узы на свои собственные спонтанные желания; в соответствии с тем, насколько их любовь к справедливости превосходит их хищнические инстинкты; в соответствии C тем, насколько здравость и трезвость рассудка превосходит их тщеславие и наглость: в соответствии с тем, насколько они склонны выслушивать советы мудрых и добродетельных мужей, а не льстивые речи лжецов. Общество не может существовать без власти, контролирующей волю и естественные инстинкты, и чем меньше такой власти внутри нас, тем больше ее должно быть извне. Извечным порядком вещей предопределено, что натуры неумерен-

419 27*

ные не могут быть свободными. Их страсти куют им оковы.

Верность этой сентенции подавляющая часть ваших соотечественников продемонстрировала на себе. Совсем недавно они находились в преддверии свободы — у них была умеренная отеческая монархия. Они презирали ее за ее слабость. Им предложили хорошо сбалансированную свободную конституцию. Она пришлась им не по вкусу и не соответствовала их настроению. Они сами взялись за дело: хлынув на улицы, они принялись убивать, грабить и бунтовать. Они преуспели и установили в своей стране неслыханную до той поры нигде в мире наглую тиранию неутомимых в своей жестокости господ.

Они преуспели не с помощью тех сил и той политики, которые отличают великих государственных мужей и великих военачальников, а используя приемы поджигателей, убийц, взломщиков, грабителей, распространителей лживых слухов, изготовителей фальшивых приказов действующей власти и других преступлений, предусмотренных обычным уголовным правом. Неудивительно, что самый дух их правления в точности соответствует тем средствам, с помощью которых они его добились. Они действуют скорее как воры, проникшие B дом, нежели как завоеватели, подчинившие себе нацию.

Противоположна этой, по видимости, — но лишь по видимости — другая группа, называющая себя умеренными. Эти, если я правильно понимаю их поведение, представляют собой группу людей, всецело поддержавших новую конституцию, но желающих остановить наиболее чудовищные из тех преступлений, благодаря которым они и получили эту их замечательную конституцию. Это люди такого сорта, которым нравится вести дела так, будто бы они полагают, можно вводить людей в заблуждение без обмана, грабить не попирая права и перевернуть весь сложившийся порядок без насилия. Это люди, которые узурпировали бы власть в своей стране, сохраняя достоинство и умеренность. Ha деле же они такие же или ничуть не лучше безрассудных, но малодушных прожектеров.

Они не честны — они лишь неумелы и непоследовательны в своем злодействе. Это люди, в которых отсутствует не готовность к величайшим злодейским махинациям, а необходимые в таких случаях энергия и сила. Они обнаруживают, что в таких предприятиях они оказываются в лучшем случае на вторых ролях, в то время как другие выдвигаются вперед и узурпируют власть, которой они не способны ни достичь, ни удержать. Они завидуют положению своих сотоварищей, достигнутому благодаря преступлениям; они присоединяются к гонениям на них, примазываясь к протестующему человечеству, обличающему преступления, совершенные ими совместно. A затем они надеются взобраться на их место, ссылаясь на свой трезвый подход к тому, что возможно осуществить из ранее совместно проводимых в жизнь вредоносных проектов.

Ho эти люди всегда будут вызывать естественное презрение у тех, кто достаточно умен и кто достаточно жестокосерд, чтобы идти до конца в таких отчаянных злодейских предприятиях. Они всегда будут стоять ступенькой ниже этих последних и всегда будут использоваться ими лишь в качестве подручных орудий. Они будут лишь Фейрфаксами⁴⁴ ваших Кромвелей.

Если их намерения были честны, почему же они не приняли сторону честных людей, чтобы поддержать свое старинное, законное, мудрое и свободное правление, предложенное им весной 1788 года⁴⁵, против изобретений хитроумия и теорий невежества и глупости? Если они этого не сделали, презрение обеих сторон должно оставаться на них: их плачевная роль заключается в том, чтобы быть то орудиями, то подручными тех, чьи мысли они одобряют, но чей образ действий они порицают. Эти люди созданы лишь для того, чтобы быть игрушкой в руках тиранов. Никогда они не смогут ни получить, ни дать кому-либо свободу.

Вы спрашиваете меня также, нет ли у нас следственного комитета. Нет, сэр — избави Бог! Это необходимое орудие тирании и узурпации, а потому я и не удивляюсь, что ваши нынеш- нив господа поторопились с его учреждением. Нам это не нужно.

Простите мое многословие. Я был основательно занят с тех пор, как имел честь получить Ваше письмо. A потому у меня не получилось ответить на него сразу — я пользовался праздниками, давшими мне возможность насладиться загородным досугом. Ha меня возложены обязанности, от которых у меня нет ни возможности, ни желания отказываться. Я вскоре должен вернуться к моему старому конфликту с коррупцией и угнетением, возобладавшими в наших восточных доминионах. Я должен совершенно отстраниться от таковых же явлений во Франции.

B Англии мы не можем столь напряженно трудиться как французы. Нам необходим частый отдых. Вы естественным образом ведете ваши дела с большим напряжением. Я не знал об этой вашей национальной особенности до того, как побывал во Франции в 1773 году. B настоящее время эта ваша склонность к напряженному труду скорее усилилась, нежели ослабла. B вашем Собрании вы не устраиваете себе перерывов даже по воскресеньям. Мы имеем два выходных в неделю кроме праздников и помимо пяти или шести месяцев летом и осенью. Этот продолжительный беспрерывный труд членов вашего Собрания я считаю одной из причин содеянного ими вреда.

Te, кто вечно трудятся,неспособны к истинному суждению. Вы никогда не даете себе времени остыть. Вы никогда не B состоянии обозреть с надлежащей точки зрения труд, вами исполненный, прежде чем придать ему окончательную форму. Вы никогда не можете планировать будущее, исходя из прошлого. Вы никогда не бываете в стране, чтобы трезво и бесстрастно обозреть результаты принятых вами мер. Вы не в состоянии точно определить, насколько положение людей улучшилось и исправилось, или'сколько им прибавилось бед и лишений, благодаря тому, что вами содеяно. Вам не дано увидеть своими собственными глазами страдания и муки, причиненные вами.

Вы знаете об этом на отдалении, со слов тех, кто всегда льстит властям предержащим, кто, сообщая о жалобах, воспламеняет в то же время ваши души против самих же подвергшихся угнетению. Таковы бывают плоды неустанного труда, когда внимание наше ослабевает, свечи сгорают дотла и мы погружаемся во тьму.

Malo meorum negligentiam, quam istorum obscuram diligentiam⁴⁶.

Имею честь и пр.

(Подписано) Эдмунд Берк

Биконсфилд, 19 января 1791 г.