ЛЕКЦИЯ 3. К.П. Победоносцев

Победоносцев — представитель этатистского консерватизма. Эта платформа сформировалась в рамках охранительной идеологии в основном после 1881 года, когда правительство, доведенное до отчаяния радикалами, пришло к заключению, что без твердой верховной власти не обойтись, даже если это будет власть бюрократии.

Ha практике этатистский консерватизм проявился в усилении роли государства (прежде всего царя и чиновничества), отказе от реформ и проведении контрреформ, активизации православной церкви, использовании полицейских мер руководства обществом и контроля за ним. Апогеем этой политики стала зубатовщина с ее концепцией полицейского социализма. Она состояла в создании под надзором полиции легальных профессиональных и просветительских рабочих организаций в целях “воспитания” в пролетариате преданности самодержавию, отвлечения от борьбы с ним. Инициатива создания таких организаций принадлежала C.B. Зубатову — начальнику московского охранного отделения, убежденному стороннику самодержавия, который считал, что император должен поддерживать “равновесие” в обществе, нейтрализуя в нем противоречия для укрепления собственных позиций. '

Надо сказать, что это была здравая идея, и на первых порах зубатовская инициатива получила поддержку среди рабочих. Однако фабриканты, ставившие превыше всего интересы своего кошелька, потребовали ликвидации вмешательства полиции в фабрично-заводские дела. Их поддержал министр финансов С.Ю. Витте. B результате зубатовским организациям было запрещено решать трудовые споры, посредничать в отношениях между хозяевами и рабочими, а их популярность упала.

Назначение на пост министра внутренних дел фон Плеве явилось кульминацией этой политики. При фон Плеве госаппарат и его карательные органы постоянно использовались для непосредственного управления страной. Россия перестала быть самодержавной в любом смысле и обратилась, по словам П.Б. Струве, в полицейское государство, управляемое с помощью “вездесущего тайного надзора, ведущегося по секретным инструкциям и циркулярам . Бюро- кратически-полицейский аппарат, кровно заинтересованный в сохранении своей безграничной власти и вьггекающих из нее привилегии, в целях самосохранения вообще отрицал всякую свободу.

Идейным вдохновителем этатистского консерватизма стал Константин Петрович Победоносцев — последний из могикан старых государственных воззрений, разбитых Манифестом 17 октября 1905 года. Он внук простого сельского священника и сын заурядного преподавателя словесности в Московском университете. C немалым трудом устраивает отец своего младшего сына Константина (в семье было одиннадцать детей) в привилегированное Петербургское училище правоведения. Окончив его, молодой юрист возвращается в первопрестольную и начинает работу в восьмом департаменте Сената. Одновременно он собирает архивные материалы по истории судопроизводства в России, некоторые из них публикует и комментирует в официальных журналах.

Цесаревичу Александру читали лекции такие прославленные ученые и достойные люди, как C.M. Соловьев, но именно Константин Петрович становится его сердечным наставником и конфидентом. Простодушный, по словам некоторых, даже простоватый наследник проникается к московскому юристу особенным доверием и любовью. Сложилось так, что Александр III, по сути, всегда оставался учеником Победоносцева, но и последний на всю жизнь сохранил заботу о своем воспитаннике, любовь к нему.

Известно, сколь натянутыми были отношения между Александром II и наследником в последние годы жизни царя-освободителя. Поэтому любовь цесаревича вряд ли могла способствовать придворной карьере Победоносцева. Однако в 1868 году он становится сенатором, в январе 1872 года — членом Государственного совета и, наконец, в 1880 году, по рекомендации министра внутренних дел M.T. Лорис-Меликова, — обер-прокурором Святейшего Синода. Ha этом посту Победоносцев оставался четверть века.

После “кровавого полдня” — 1 марта 1881 года, учитель наследника превращается в ближайшего наставника молодого императора и становится, по мнению многих, “всесильным фаворитом”, направляющим политику России. Народник самарского кружка Лаговский, стрелявший в обер-прокурора, в своем показании на следствии говорил, что “хотел истребить” его “как главного виновника всяких стеснений, мешающих свободе и прогрессу”. Сам же Победоносцев рассматривал ту исключительную роль, которая ему выпала в Российском государстве, как волю Божию, как тяжкий крест.

“Бог меня так поставил, — пишет он через несколько дней после вступления Александра III на престол, — что я мог говорить Вам близко, но верьте, счастлив бы я был, когда бы не выезжал никогда из Москвы и из своего маленького домика в узком переулке”. B этих словах нет ни позы, ни лицемерия. To же самое он говорил и своим самым близким друзьям и родственникам. Екатерине Тютчевой, единственному человеку, которому и Победоносцев, и его жена доверяли свои сокровеннейшие чувства, OH признавался: “О, подлинно страшное дело — власть, и те, кто желают ее, не ведают, что глаголят. Я всегда смотрел на нее как на бедствие, зная, что во власти надо потерять свободу и быть всем слугою”.

C православных позиций рассматривает обер-прокурор сущность государства, точкой отсчета которой он считает библейскую историю грехопадения людей, приведшую к порче их природы. “С тех пор, как пало человечество, — писал он, — ложь водворилась в мире, в словах людских, в делах, в отношениях и учреждениях. Ho никогда еще, кажется, отец лжи (т.е. дьявол. — H.A.) не изобретал такого сплетения лжей всякого рода, как в наше смутное время, когда столько слышится отовсюду лживых речей о правде. По мере того, как усложняются формы быта общественного, возникают новые лживые отношения и целые учреждения, насквозь пропитанные ложью”.

Co временем, считает Победоносцев, ситуация забвения людьми Божьей правды углубляется, усиливается из-за утраты веры в Бога, они все более проникаются сугубым интересом дел “мира сего”. Человек утратил в себе “истинную силу”, когда стал говорить не от Бога, а от себя. Ведь когда человек говорит от себя, то он предполагает себя “мерилом всех вещей”, высшим авторитетом и тем самым льстит себе, обольщается на свой счет. Ho “всякая истинная сила есть у нас от Бога, и всякую силу Бог указал нам носить в хрупком “глиняном сосуде”. Поэтому людям нужно заботиться “не столько об улучшении быта, сколько об улучшении духа”.

Государства — это прежде всего духовные общности и даны людям от Бога, но их формы предопределены изначальным грехопадением и состоянием духа среди людей. Победоносцев выделяет три типичные формы: древнее народовластие, монархию, вторичное народовластие (современную демократию).

Изначальной формой государства было древнее народовластие, когда каждый делал то, что ему казалось справедливым. Пример такой формы — древний Израиль. Такие же проявления запечатлены в мифах и легендах других народов. Это было судейское правление, требовавшее высокой личной духовности общинников. Ведь чтобы подчиняться добровольно судье или пророку, имевшему весьма ограниченные возможности для принуждения, каждому члену общины нужно было твердо сознавать и ясно видеть присутствие в них “духа Истины” и силы Божьей. Победоносцев отмечает, что уже в близкие к нам времена в русской истории элементы такого “сакрального народоправства’ проявились в вечевых порядках Новгорода и Пскова, в их процессуальных кодексах и юридических институтах. Ho судейская власть, именно в силу своей высокой “спиритуа- льности”, не стабильна и легко замещается намного более прочной и сильной властью — монархической. Как только внутренний закон совести перестает твердо звучать в каждом члене общины, он утверждается извне, мечом царя.

Монархия более стабильная форма правления. Сверху она держится за счет сознания достоинства и долга власти, присущего царю и его должностным лицам. Деградация монархии возможна только при утрате властью своих духовных качеств, когда забывается долг служения народу и власть сама по себе начинает упиваться своим достоинством. По мере того “как бледнеет сознание долга, сознание достоинства, расширяясь и возвышаясь не в меру, производит болезнь, которую можно назвать гипертрофией власти. По мере усиления этои болезни власть может впасть в состояние нравственного помрачения, в коем она представляется сама по себе и сама для себя существующею. Это уже будет начало разложения власти”.

Подданные также способствуют деградации монархии тогда, когда народ, далекий по своей греховной природе от совершенства, утрачивая совсем видение Бога, стремится к самовластью, то есть, утрачивая в себе подлинную силу, начинает “безумно мнить о наличии в себе силы и мудрости неограниченной .

Народ и власть в учении Победоносцева взаимно определяют друг друга. Ho на государстве лежит сугубая ответственность, так как в его руках сила, врученная свыше. Власть даруется, ниспосылается Провидением, уклониться от нее —і значит восстать против воли Божьей, принять ее принять крест. Следовательно, принятие власти как креста, как бремени есть жертва Богу. Только такая власть будет полезна душе властвующего и плодотворна для подвластных.

Причины падения монархий Победоносцев анализирует на примере крушения монархии во Франции. “Роковой день революции дал страшный урок монархам, урок, до сих пор не утративший всей своей силы: он показал, как рушится власть, утратившая веру в свое призвание и вместе с верою утратившая свежесть сил и безграничную способность к обновлению. Он показал, что власть сама в себе разлагается с той минуты, как начинает отделять свою личность от бремени правления, сливая ее с одним блеском правления, и что вместе с тем начинает разлагаться народная вера во власть...”

Таким образом, началом распада монархии, по Победоносцеву, оказывается утрата ею понимания своей жертвенной (божественной) природы. Дальше — постепенный отказ от креста (“бремени” правления) и “гипертрофия” блеска правления. Власть забывает о своей священной природе, о том, что она есть материализованная воля Божья, выраженная обществу в тот момент, когда сугубо теоюридическое правление из-за упадка духовности становится невозможным. Меч власти царской из защитника закона Божьего становится защитником самой власти. A монархия из духовно правильного состояния “жертвы власти извращается в лживое состояние греха “похоти власти”. Это же ускоряет разложение народной веры во власть. Монархия теряет свое божественное назначение, обессмысливается и в результате гибнет. Причем особая опасность утраты веры во власть состоит в том, что, “когда утрачена одна вера и уверенность, трудно создать себе новую и в ней утвердиться и устояться”. Bo Франции “тайна законной власти была уже утрачена”, по крайней мере с Людовиком XVI, а может быть, и раньше, “и с тех пор — вся история Франции превращается в борьбу партий, политическйх учений и претендентов”.

Для Победоносцева истинная царская власть не рациональна, но “таинственна” и основана на вере и жертве. Он не стремится дать светское юридическое объяснение самодержавию и с презрением отверг бы саму мысль о том, что такое объяснение необходимо или по крайней мере полезно. Для него государство — выражение “абсолютной Правды, на которой строится мир”. Оно несет ответственность не перед обществом, а только перед Богом.

Православное видение сущности государства Победоносцевым особенно четко выразилось в одном из писем Александру III: “Во всяком случае и во всех обстоятельствах власть повсюду и в особенности у нас, в России, имеет громадную нравственную силу, которой никто не может отнять или умалить, если сама не захочет. Это право и сила — отличать добро от зла и правду от неправды в людях и деиствиях человеческих. Эта сила, если постоянно употреблять ее, сама по себе послужит великим рычагом для нравственного улучшения и для подъема духа в обществе... Мне казалось всегда, что основное начало управления — то же, которое явилось при сотворении мира Богом”. “Различие Бога между светом и тьмою” — вот где начало творения вселенной. Там, где нет этого различия, один хаос. Чтобы выйти из него, необходимо иметь ясное око, различающее свет и цвета, и твердую волю, неуклонную в различении и в действовании”.

Ha смену истиннои монархии со временем приходит вторичное народовластие. K этой форме Победоносцев относится критически. “Учреждение, основанное на ложном начале, не может быть иное, как лживое. Одно из самых лживых политических начал есть начало народовластия, та, к сожалению, утвердившаяся со времени французской революции идея, что всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной”. Для православного сознания лживость этой идеи в том, что, по слову Писания, “нет власти не от Бога, сущие же власти от Бога установлены”.

B первичных народовластиях не было и следа идеи о главенстве в государстве “воли народной”. Присутствие этой идеи в вечевом Новгороде, например, смогло привидеться романтически настроенному Карамзину и закрепиться у читателей “Марфы Посадницы”, но неизмышленные “потомки Вадима”, подлинные новгородцы при любом мало-мальски значительном выборе стремились прежде “сыскать воли Божьей”, а потом уже действовать. Так, при выборах должностных лиц обязательно метался жребий, дабы определить из нескольких претендентов, выдвинутых гражданами, того, кто “желателен БощЛ Причем метание жребия было священнодействием, совершавшимся.иереем на престоле.в храме, а в случае избрания архиепископа, “владыки Новгородского", —,в кафедральном Софийском соборе. B процессуальном праве Новгорода и Пскова широко употребляется метод ордалии — “суда Божьего”, как правило, в форме “судебного поединка” — боя ответчика и истца или представляющих стороны лиц — “послухов”. Люди жили в постоянном ожидании знаменья, готовности к чуду. Причиной такого настроения практичных новгородцев и псковичей было интенсивное религиозное переживание мира как дара Божьего, вселенной — как совершенного построения, которое свободная воля человеческая не должна нарушать грехом своеволия.

Вторичное народовластие является как бы антитезой народовластия первичного, его “обезьяньим лицом”. Оно существует только там, где религиозное переживание мира утрачено и человек, каков он есть, а не каким должен стать, превращается в высшую совесть, последнюю инстанцию истины. Потребность сыскать Божью волю при этом исчезает, и возникает иное желание — выяснить “глас народный”, который и начинает рассматриваться как “глас Божий”. Вторичное народовластие — следствие обожествления человека. “Много зла наделали человечеству философы школы Ж.Ж. Руссо. Философия их завладела умами, а между тем вся она построена на одном ложном представлении о совершенстве человеческой природы и о полнейшей способности всех и каждого уразуметь и осуществить те начала общественного устройства, которые эта философия проповедовала”, — писал Победоносцев.

Итак, “лживость" и “ложность” вторичной демократии в том, что как раз тогда, когда совесть людей наиболее отвратилась от источника света и затемнилась грехом, они решили положиться на нее в “великом и ужасном деле правления”. Отсюда, считает обер-прокурор, и присутствие лжи в каждом из узлов парламентской системы: в выборах, в партиях, в их агитации, в ответственном министерстве и т.д.

B избирательной системе Победоносцеву претит, что “честолюбивый искатель сам выступает перед согражданами и старается всячески уверить их, что он более, чем всякий ийой, достоин их доверия”. Ведь “кто по натуре своей способен к бескорыстному служению общественной пользе в сознании долга, тот не пойдет заискивать голоса, не станет воспевать хвалу себе на выборных собраниях, нанизывая громкие и пошлые фразы... Такие люди если и идут в толпу людскую, то не затем, чтобы льстить ей и подлаживаться под пошлые ее влечения и инстинкты, а разве затем, чтобы обличать нороки людского быта и ложь людских обычаев”. Напротив, кандидат в депутаты “не может и не должен быть скромным, ибо при скромности его не заметят, не станут говорить о нем. Своим положением и тою ролью, которую берет на себя, он вынуждается лицемерить и лгать с людьми, которые противны ему, он поневоле должен сходиться, брататься, любезничать, чтобы приобрести их расположение, — должен раздавать обещания, зная, что потом не выполнит их...” Выборы, в представлении Победоносцева, — это как бы все большее накопление лжи. Ho может ли из лжи родиться нечто доброе? Может ли человек, изолгавшись в “похоти власти” на выборах, вдруг стать потом честным и бескорыстным представителем своего округа?

Победоносцев отрицает “плюралистические” демократии Запада, когда отдельный кандидат превращается лишь в безликую единицу той или иной партийной платформы из предлагаемых на выбор обществу. Поскольку подавляющее большинство людей способны самостоятельно решить только самые простые вопросы, а “политические вопросы, требующие крайнего напряжения умственных сил у самых способных и опытных мужей государственных”, принадлежат ‘к числу самых сложных”, то масса избирателей вводится в заблуждение относительно их сути “громкой фразой, в нее бросаемой”. “Толпа быстро увлекается общими местами, облеченными в громкие фразы, общими выводами и положениями, не помышляя о проверке их, которая для нее недоступна: так образуется единодушие мнимое, призрачное, но тем не менее дающее решительные результаты”.

Именно из подобных высказываний о “массовом сознании” делают часто вывод о презрительном отношении Победоносцева к человеку, о неверии в его силы, разум. Ho при этом забывается, что ученый говорит тут не о человеке вообще, но о гражданине “новой демократии”, утратившем религиозное правосознание. Ведь, по его мнению, только встречные процессы упадка духовности власти и ослабления веры народной могут породить представительные учреждения как наиболее соответствующие секуляризованному обществу, уже разъединенному ложыо самообольщения. B народе, глубоко религиозном, тоже нет рационального осознания политики, но он к ней и не стремится, а потому и не может обмануться громкой фразой”. Bepa формирует нечто более важное, чем изощренный ум, она рождает нравственное чувство правды, сквозь призму которого туг же становятся видными каждое лживое слово и действие.

Нравственное сознание, “разумный смысл народный”, как называл его Победоносцев в статье о Франции, столь же необходимый элемент здорового государства, как и жертвенная власть. Этому смыслу дикой и абсурдной кажется идея контроля над властью из-за постоянного недоверия к ней. Так же как и повелевание, подчинение в православной культуре — это жертва не царю, не повелителю земному, но Богу Небесному. “Будьте покорны всякому человеческому начальству для Господа”, — опять приводит он в подтверждение своих выводов евангельскую истину. Вот почему “разумный смысл народный”, считает Победоносцев, готов многим пожертвовать ради “твердости законной власти”, а не ради контроля над ней, как делает смысл неразумный, который ищет путей для реализации собственной воли, для навязывания ее. Там — жертва, тут —■ похоть.

Обращаясь к истории государства и права, Победоносцев с большой симпатией пишет об Англии, но считает ее порядки соответствующими лишь ее политико-правовой специфике и традициям. Там они естественно выросли из народного самоуправления и слабой королевской власти, сохраняя доныне (речь шла о викторианской эпохе) некоторые элементы первичной сакральной демократии. От общин выбирались достойные люди, которым доверяли как личностям, “долженствовавшим представлять мнение страны в собрании, но не связанным никакой определенной конституцией от массы своих избирателей”. Доверие к личности — это особенность религиозной юриспруденции. B ней человек воспринимается как целостность. Выборщики не требовали отказа депутата от своей личности, но, напротив, ждали от своего представителя наиболее полного проявления всех тех личных качеств, которые ценили в каждом общиннике, а кроме того — и государственного опыта, которым большинство не обладало.

Ho в конце XJX века, считает Победоносцев, “представительные учреждения вступают в критическую эпоху своей истории” даже в Англии. Это происходит из-за изменения принципа делегирования депутатов. “Из личности, представляющей личностей”, депутат все больше превращается в носителя отвлеченного идеологического принципа, который в момент выборов завладел умами большинства избирателей округа. “Это уже не представитель от страны или народа, но делегат, связанный инструкцией от своей партии”. Теперь требуется, чтобы ‘доверенные от народа лица устранились вовсе от своей личности”, чтобы “на парламентских скамьях сидели механические исполнители данного им наказа” от большей части избирателей округа. Так извращается духовный смысл народовластия.

Ложь новой демократии Победоносцев усматривал в том, что своим идеалом она видит уничтожение личности правителя, министра, депутата, поскольку неизбежно искажает их волю. При сакральной демократии народ искал себе духовно наилучшего представителя, возлагал на него бремя власти, сам давал клятву совершать жертву повиновения и не сомневался, что, если выбор сделан правильно, интересы государства будут находиться в согласии, симфонии благодаря духовной мудрости, опытности и святости избранного. Вторичное народовластие, напротив, безличностно и строится не на единстве, но разделении на партии и фракции, не на мире, но на соперничестве. “Здравый смысл народный” не может вынести такой лжи. Он или отбрасывает изолгавшиеся формы, или же сам окончательно развращается и ниспадает. B Европе процесс духовной деградации шел параллельно с извращением сути монархической власти. B Англии и, возможно, в Скандинавии, полагал Победоносцев, он был связан с упадком священной демократии и, минуя сильную царскую власть, с непосредственным развитием из первичного народовластия десакрализованного вторичного.

Характеризуя Российское государство, Победоносцев активно исследовал состояние духовности и ряд других особенностей русского народа. Для него народ — это “единственная среда, в коей хранятся зиждущие инстинкты и зиждительные начала народной и государственной жизни”. Для стабильности и благополучия государства крайне важно не только сохранить, но и развернуть, проявить вовне эти “инстинкты” и “начала”.

“Основное условие природы русского человека” — первобытная детскость. Ho и человек, многое понявший в христианской вере, должен остаться или вновь стать ребенком. Известно евангельское пожелание “будьте как дети”. Ta- кое состояние русской души Победоносцев считает наиболее правильным. Как ребенок доверяет во всем матери и полагается на нее во всех обстоятельствах, так истинно мудрый "'отлагает свое попечение и предлагает себя промыслу Божьему. Только такое, “возвращенное в духе детство” является гарантией от “праздного слова самообольщения, от себя сказанного”, т.е. от гордости и себялюбия, “наглости и сПеси”, на которых, по убеждению Победоносцева, воздвигается здание демократий.

Русский дух сначала формируется в российской семье. Ребенок не может воспитываться “сам по себе”. He вырастет он полноценной личностью и в том случае, если сам будет подыскивать себе воспитателей, ибо здесь необходимы родительские любовь и наказ. “Под кровом родительским приют наш и наша ограда, — переводгіт Победоносцев T. Карлейля, — тут отец — и пророк, и священник, и царь наш, и в послушании находим мы свободу”. Семья — гарант стабильности любого государства, так как она предвосхищает и напоминает Царство Божие. Родительская власть, “единственная установленная Богом в Десяти Заповедях, — это власть наивысшая”, где “добровольное подчине- йие — единственная добродетель ребенка”. Верности, любви, жертвенности и повиновению государю будущий гражданин должен быть научен в семье.

Поэтому правильная монархия, по Победоносцеву, должна уподобляться семье, моделировать ее на макроуровне. Русское государство должно стать большой семьей с абсолютным отеческим авторитетом и отеческой заботой, с одной стороны, и невопрошающим подчинением и любовью — с другой. B таком государстве народ смог бы жить детской жизнью, подлинной, наиболее близкой к Богу.

Отсюда и главная забота государства — правильное воспитание народа. Победоносцев был инициатором создания разветвленной системы церковно-приходских школ, которые должны были воспитывать детей в вере, любви к Отечеству, учить их честному отношению K труду и семье. B этих школах, двух- И четырехлетних, преподавалось немного предметов: русский и церковно-славянский языки, Закон Божий, церковное пение, арифметика, немного отечественной истории и географии. Считалось, что для человека, трудящегося на земле, этого достаточно. Только для наиболее способных должен быть открыт путь к продолжению образования.

Ho в необъятной России церковно-приходское воспитание могло дать ощутимые результаты очень не скоро. Победоносцев надеялся лишь заложить первые основания будущей православно-русской образованности в народе. Однако со всех сторон он видел наступление сил, враждебных этим замыслам. B Европе и в интеллигентской части русского общества усиливались антицерковные и атеистические настроения, рос интерес к внешней, материальной и рациональнои, жизни. Советник же Александра III был убежден, что “народ-дитя” следует уберечь OT этих влияний.

Последние годы и месяцы царствования Александра II Победоносцев переживал очень тяжело, считая его “роковым падением в какую-то бездну”. Только что назначенный обер-прокурором Священного Синода, он со страхом смотрел на то, как тысячелетняя монархия готова сама выпустить власть из своих рУ^к· Бедная, бедная Россия! Недаром упал московский большой колокол при восшествии на престол Александра II”.

Гибель императора тяжко поразила Победоносцева. B ночь с 1 на 2 марта

1881 года он писал Тютчевой: “Вот до какого дня, до страшного дня мы дожили! Я был в Зимнем Дворце, видел эти ужасные сцены. Бог наказал нас таким горем, таким позором!” Теперь неважно уже было, как относился он к личности Александра II, — важно и страшно другое: убит царь, убит своим подданным. Дети убили отца, пусть далеко не лучшего, но отцов не выбирают. Смерть отца — это страшное горе, но такая смерть — это и тяжкий грех, и позор. Грех отцеубийства, страшнейший из грехов, лег на Россию. Ho случившееся не только горе и позор, это еще и наказ Божий, в горе и позоре совершающийся. И наказ этот надо понять, чтобы спасти Россию. “Неужели все пойдет по-прежнему? To есть опять будут разговоры о парламентском “громоотводе”, о либерализации, конституции? — восклицает Победоносцев в том же письме. — Такой ужас во мне, что кажется, какой-то кошмар случился, и как будто еще не верится”.

B сложившихся обстоятельствах Победоносцев видел только один путь к спасению страны — в консолидации, упрочении верховной власти, а это был путь жертвования, часто даже жертвования собственной кровью. “Дьявольским словом соблазна” звучало предложение либералов-конституционалистов ослабить ответственность, разделить власть, отказаться от жертвенного пути и забыться в “блеске правления” монарха, “царствующего, но не управляющего”. Ho в мае

1882 года эта идея готова была войти в плоть государственной политики с подачей графом Н.П. Игнатьевым, министром внутренних дел, проекта манифеста о созыве Земского Собора для “великого единения царя и землй: единения в любви, уже не только властной и покорной, HO и советной”.

Вопрос о Земском Соборе — одна из важнейших юридических тем, обсуждавшихся в среде интеллигенции с начала века. Ee приверженцами были некоторые славянофилы, особенно братья Аксаковы, видевшие в созыве законосовещательного органа возможность восстановления непосредственной связи царя с народом, сыскания монархом “воли Земли”. Многие либералы рассматривали Земский Собор как первый шаг к ограниченной монархии в России. Поэтому в предложении министра не было ничего нового, неожиданным было лишь то, что предложение на этот раз исходило от должностного лица и было сделано в момент острого политического кризиса.

Александр III передал проект манифеста Победоносцеву, и тот, “прочитав эти бумаги... пришел в ужас при одной мысли о том, что могло бы последовать, когда бы предложение графа Игнатьева было приведено в исполнение . Для обер-прокурора Земский Собор — исторически отживший, анахронический институт. “Простые люди не имеют об этом понятия, серьезные люди этому не верят, а пустые фантазеры не иначе поймут это и примут как в смысле конституции”. Ho главное, с кем будет в Соборе совещаться царь? По мере упадка Духовности русский народ утрачивает даже элементарные способности к самоуправлению, о чем свидетельствует упадок общины. “Местное крестьянское управление или самоуправление до того расстроено, что повсюду иссякает правда. Власти, разумно действующей, нет, слабые не находят защиты от сильных, а силу захватили в свои руки местные капиталисты, то есть деревенские кулаки-крестьяне и купцы, кабатчики и сельские чиновники, то есть невежественные и развратные волостные писари". Крестьяне в таких условиях потеряли интерес к самоуправлению и начали стихийно отказываться от него. Они не имели никакого уважения к тем, кого сами выбирали и наделяли властью, уважая только ту власть, которая от них не зависела.

Победоносцев видел в этой идее прежде всего потерю правовых душевных начал. Разложение первичной демократии на самом низшем, общинном уровне бесспорно свидетельствует о развращении душ, о росте эгоистических наклонностей в одних, полного равнодушия к интересам коллектива в других общинниках.

Только школа, только просвещение и воспитание “в истинном духе, в простоте мысли” способны спасти и поднять русский народ, раскрыть в нем инстинкты, заглушенные развратом, идущим из городов, кабаков, от корыстного эгоизма сельских нуворишей. Упадок самоуправления поэтому — видимое проявление духовной деградации русского народа, с которой власти, сознающей правильные начала общественного бытия, необходимо бороться всеми силами. A как раз эту власть и стремятся ослабить, ограничить в возможностях энтузиасты созыва Земского Собора. Причем ограничить волей того самого народа и образованных людей (интеллигенции), которые сами духовно тяжело больны и не могут самоуправляться даже в малых коллективах. Слепым и ослепленным предлагается вести зрячих. ‘ B моих мыслях — это верх государственной бессмыслицы. Да избавит нас Господь от такого бедствия!” — обращался Победоносцев к императору.

Далее приводились аргументы из русской истории. “Древняя Русь имела цельный состав в простоте понятий, обычаев и государственных потребностей, основанных на крепкой и глубокой вере в Правду Божию”. Ha таком основании законосовещательный орган, быть может, и мог эффективно действовать, но в конце XIX века времена земских Соборов XVI — XVII веков и даже царствование Николая I — уже легенда по цельности сознания в народе и правительстве. C тех пор “река весьма изменила свое течение, а птицы летание переменили” и борьба с правонарушениями стала несравненно сложнее.

Победоносцев считал, что “для крепости правления нет ничего важнее, нет ничего дороже веры народной в своего правителя, ибо все держится на вере. Ho как раз эта вера, уже не раз колеблемая правительством, будет окончательно подорвана созывом Собора. B истории бывают моменты, когда народ оказывается святее власти, и тогда он выправляет власть по образу своей души, но единственное спасение России в реальной ситуации конца века Победоносцев видит в том, чтобы власть “окрепла духовно” и подняла народ, уже неспособный к самостоятельному созиданию, но хранящий в своей среде “зиждительные начала”, для страны необходимые, и еще верящий в силу царской власти. Исчезни это последнее — вера в святость власти — рухнет власть и окончательно погибнет народ русский.

Поэтому обер-прокурор твердо заявил Александру III в письме о проекте Игнатьева: “По истинной правде и по долгу совести и присяги, по здравому смыслу, по любви к Отечеству обязываюсь сказать, что считаю это дело безумным! Двумя днями позже, вновь обращаясь к императору, он заявил о готовности уйти в отставку, так как, если манифест будет подписан, “ни один серьезный человек в составе министерства не решился бы оставаться и продолжать свою деятельность, ибо всякая разумная деятельность оказалась бы при этом невозможною”.

Казалось, сбывались слова, написанные Победоносцевым Тютчевой в последние дни предыдущего царствования, когда он опасался стать “противником правительства”, выступая “за крепкие и здравые начала Правды”.

Ho судьба распорядилась иначе. Победоносцев оказался хорошим педагогом. Его царственный ученик, “воссев на престол Отцов Своих”, решительно повернул руль государственного корабля. Реформы закончились, и наступили контрреформы, идейным вождем которых стал Победоносцев.

Успех обер-прокурора в борьбе со сторонниками продолжения реформ, по мнению либеральных историков, на четверть века отодвинул в России создание конституционной монархии, и в этом они видят главную вину Победоносцева. Они в большинстве своем полагают, что революция 1905 года произошла в России из-за того, что демократические формы организации власти были допущены слишком поздно.

Ho позиция самого консерватора в этом споре прямо противоположна: по сути своей антидуховные, а часто и исторически чуждые русской культуре политические нововведения, если будут приняты, считал он, не спасут, а вконец погубят Россию, вызвав “размягчение власти”. “Обновить общество... можно... только применением к гражданскому обществу христианских начал”, а они не реформами вводятся, но развиваются, выращиваются долгим воспитанием. “Мы хотим механически раскрыть и расправить лепестки грубою рукою, — подчеркивает свою убежденность красивой метафорой обер-прокурор, — и раскрытые нами лепестки засыхают без здорового цветения, без надежды на плод здоровый! He безумное ли это дело?”